Воплощение утренней неги

***

Он не убрал руку. Сначала Ганнибал просто сидел, прислушиваясь к дыханию Анны — ровному, глубокому, без того надрывного свиста, что пугал его прошлой ночью. Потом, когда убедился, что сон не поверхностный, осторожно высвободил пальцы из-под её ладони. Девушка не проснулась, только чуть нахмурилась во сне, и он вернул руку обратно, положив поверх одеяла — просто чтобы она чувствовала тепло, если спазмы снова напомнят о себе. Спит. Крепко. Наконец-то организм взял своё. Пульс ровный, дыхание глубокое — без хрипов. Хорошо. Я могу убрать руку, но она нахмурилась — значит, подсознательно ищет контакт. Верну. Пусть чувствует опору. Даже во сне. Это важно — закреплять ощущение безопасности на самом глубоком уровне. Тело запоминает лучше, чем разум. Прошло десять минут. Ганнибал перевернул грелку, проверил, не остыла ли. Достал из кармана маленький пульсоксиметр, который носил с собой с тех пор, как согласился взять Анну под опеку, и надел ей на палец. Цифры высветились зелёным: 98, пульс 84. Всё в пределах нормы. Сатурация отличная. Пульс в норме. Организм восстанавливается быстрее, чем я предполагал. Она сильная. Не только внешне — внутри. Это качество… редкость. И она не знает о нём. Или знает, но не ценит. Жаль. Он снял прибор, убрал в карман и наконец позволил себе откинуться на спинку кровати, вытянув ноги. В этой позе, без пиджака, с расстёгнутым воротом, он выглядел почти обычным человеком — если не считать того, как внимательно его глаза следили за каждым движением Анны, как он замирал, когда она вздыхала во сне, как его пальцы, лежащие на её руке, чуть заметно сжимались в ответ на каждый её намёк на беспокойство. — Коннелли, — прошептал он, пробуя имя писательницы на вкус. — «Скорбь сатаны». И выбор демонов. Она читает о сделках с дьяволом. О цене желаний. Интересно, что она видит в этой книге? Себя? Или просто хороший сюжет? В любом случае, это говорит о глубине. О том, что она готова заглядывать в тёмные углы. Это сближает нас. Я тоже люблю смотреть в бездну. Только я знаю, что там, а она — только догадывается. Возможно, когда-нибудь я покажу ей. Но не сейчас. Он улыбнулся — уголками губ, одними только мышцами, так, чтобы не разбудить Анну. Ему нравилось, что она читает не для галочки. Что она видит в книгах не развлечение, а вопросы, которые не имеют лёгких ответов. Что она выбрала эту книгу, эту историю о сделке с тьмой, о том, что иногда мы сами становимся теми монстрами, от которых пытаемся убежать. Он думал о том, что она, возможно, ближе к пониманию этих вещей, чем её брат. Уилл видел тьму только в других. Анна, кажется, готова была признать, что она есть в каждом. — Спи, — прошептал он, наклоняясь к её уху. — Твоя тьма подождёт. И моя тоже подождёт. Она никуда не денется. Но сейчас — есть только этот момент. Её дыхание. Моя рука на её руке. Солнце за окном. И тишина. Редкая, почти забытая тишина, в которой не нужно ничего доказывать. Просто быть. Рядом. С ней. Это… ценно. Больше, чем я готов себе признать. Он просидел так ещё полчаса, пока грелка не остыла окончательно. Тогда Ганнибал аккуратно убрал её, поправил одеяло, накрыв Анну до подбородка, и встал. В дверях он обернулся: девушка лежала на животе, раскинув одну руку в сторону, туда, где только что была его ладонь. Щека утопала в подушке, лицо было спокойным, без следов боли. Она ищет меня даже во сне. Это тронуло бы меня, если бы я позволял себе быть тронутым. Но я позволю. Только сегодня. Только здесь. Потому что она не видит. И потому что я хочу запомнить этот жест — рука, протянутая туда, где я был. Он вышел в коридор, притворив дверь почти до конца, и только тогда позволил себе выдохнуть. Внизу его ждал телефон — три пропущенных от Уилла и одно сообщение: «Как она?» Ганнибал посмотрел на экран, потом на закрытую дверь спальни. Набрал короткий ответ: «Спит. Всё под контролем. Позвоню, когда проснётся» — и убрал телефон в карман. Уилл. Конечно. Он волнуется. По-своему. Но его волнение — это чувство вины, а не забота. Он не спросил, что ей нужно. Не спросил, что случилось ночью. Просто "как она". Дежурный вопрос. Я отвечу дежурно. И продолжу делать то, что он не умеет — быть рядом. Не на расстоянии телефонного звонка, а здесь. В её комнате. У её постели. Пока она спит. Он прошёл на кухню, поставил чайник и, пока вода грелась, открыл шкаф, где хранил запасы. Рука сама потянулась к банке с сушёной ромашкой и мятой. Потом к коробке с имбирным печеньем — лёгким, не слишком сладким, таким, что можно предложить, когда Анна проснётся. Ромашка — для успокоения, мята — для желудка. Имбирное печенье — чтобы она почувствовала вкус, но не перегрузила пищеварение. Я готовлю это не как врач. Я готовлю это как… как тот, кто хочет, чтобы ей было хорошо. Это новое ощущение. Я не знаю, как его назвать. Но оно приятное. Почти тёплое. Как чай, который я сейчас завариваю для неё. Чайник щёлкнул, и он залил травы кипятком, накрыл чашку блюдцем, чтобы настоялись. Всё это время его мысли были там, наверху, с ней. Её имя, её книги, её слёзы, её доверие — всё это сплеталось в узел, который он ещё не готов был распутывать. Но когда через сорок минут Ганнибал поднялся наверх с чашкой в руках и увидел, что Анна спит всё так же спокойно, он понял: у него есть время. Время на то, чтобы разобраться в этом узле. Время на то, чтобы быть тем, кем он не был ни для кого. Время на то, чтобы просто сидеть рядом и слушать, как она дышит. Он поставил чашку на тумбочку, сел в кресло напротив кровати и сложил руки на коленях. — Я здесь, Анна, — сказал он одними губами. — И никуда не уйду. Это обещание. Я даю его не ей — я даю его себе. Потому что я хочу остаться. Не из расчёта. Не из игры. За окном поднималось солнце, и его лучи, пробиваясь сквозь шторы, ложились на лицо Анны золотыми полосами. Ганнибал смотрел на этот свет, на её спокойное лицо, и впервые за долгое время ему не хотелось ничего, кроме того, чтобы этот момент длился.

***

На следующий день Анна проснулась с ощущением, что мир стал легче. Тело больше не было тем свинцовым мешком, каким оно казалось вчера — мышцы слушались, голова была ясной, и даже спазмы внизу живота превратились в тупую, но терпимую ноющую боль. Она потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки, и с удивлением отметила, что ей хочется двигаться. Хочется встать, хочется смыть с себя остатки вчерашнего пота, лекарств и слёз. В комнате стоял мягкий утренний свет — солнце уже поднялось, но ещё не успело набрать силу. Шторы были чуть раздвинуты, и золотистые лучи падали на пол, рисуя длинные тени от ножек стула. В воздухе витал едва уловимый запах лаванды и свежего белья — тот самый, который Анна уже научилась ассоциировать с этим домом. Она села на кровати, откинула одеяло и ощутила, как прохладный воздух касается её кожи. Вчерашняя ночнушка была измята и влажна от пота — она нахмурилась и решила, что первым делом отправится в душ. Девушка встала, и ноги держали её уверенно. Она сделала несколько шагов к окну, разминая затёкшие мышцы, и выглянула на улицу — сад всё так же зеленел, деревья шептались листвой, и где-то вдалеке пела птица. Это утро было похоже на подарок, которого Анна не ожидала получить. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются чистым воздухом, и направилась в ванную комнату, прилегающую к спальне. Ванная была просторной, выложенной матовой плиткой песочного оттенка. Здесь пахло травяным мылом и влажным камнем. Анна включила воду, подождала, пока она нагреется, и с наслаждением подставила ладони под тёплую струю. Вода была идеальной температуры — не обжигающей, но достаточно горячей, чтобы расслабить мышцы и прогнать остаточную дрожь. Она сняла ночнушку и шагнула под душ, чувствуя, как капли разбиваются о её плечи, как стекают по позвоночнику, оставляя после себя дорожки тепла. Анна закрыла глаза и позволила себе просто стоять, подставив лицо потоку воды. Мысли медленно текли, как и вода, — о вчерашней ночи, о его руках, о том, как он держал её, когда она плакала. Она не могла понять, почему этот человек, который внушал ей страх в доме Уилла, теперь казался ей самым надёжным местом на земле. Девушка мотнула головой, отгоняя лишние мысли, и взяла флакон с шампунем. Он пах мятой и чем-то древесным — таким же, как его одеколон. Она намылила волосы, массируя кожу головы, чувствуя, как пена стекает по шее, по спине, смывая вместе с грязью и вчерашнюю усталость. Она долго стояла под струями, позволяя горячей воде разогнать застоявшуюся кровь. Потом взяла гель для душа — снова что-то травяное, с нотками эвкалипта, — и нанесла на ладони, скользя по рукам, по животу, по ногам. Кожа была чистой, гладкой, и девушка почувствовала, как возвращается к ней ощущение собственного тела — не как чужого, больного, а как живого, сильного, способного восстанавливаться. Она смыла пену, ещё раз ополоснула волосы и, выключив воду, замерла на несколько секунд, слушая, как капли падают с её тела на кафель. Только тогда она открыла глаза. Пар ещё клубился, оседая на зеркале, и она провела ладонью по стеклу, стирая налёт. В отражении на неё смотрела девушка с влажными, тяжёлыми волосами, с лёгким румянцем на щеках — следом горячей воды и прилившей крови. Глаза блестели, кожа была чистой и розовой, и Анна улыбнулась своему отражению — улыбкой, которую она не видела у себя уже несколько дней. Она чувствовала себя обновлённой, почти возрождённой. Анна вытерлась большим махровым полотенцем, которое нашла на вешалке, — мягким, пахнущим тем же лавандовым мылом. Её тело ещё хранило тепло, и она наслаждалась ощущением сухости и чистоты, накидывая полотенце на влажные волосы, чтобы впитать излишки воды. На стуле, который стоял в углу ванной, девушка заметила чистое бельё — видимо, Лектор оставил его ещё вчера, когда принёс смену одежды. Это был комплект нежного кремового цвета — лиф с тонкими бретельками и кружевной отделкой по краю чашечек, и трусики-стринги из той же ткани. Она взяла его в руки, ощущая прохладу и мягкость материала. На мгновение ей стало неловко — он выбрал это для неё. Мужчина хотел, чтобы она чувствовала себя красивой. Но она не стала думать об этом слишком долго — просто надела бельё, поправляя бретельки на плечах и чувствуя, как кружево нежно касается её кожи. Грудь мягко легла в чашечки, бёдра обтянула тонкая ткань. Она провела рукой по животу, проверяя, нет ли напряжения, — спазмы отступили, и даже этот лёгкий дискомфорт не омрачал её хорошего самочувствия. Влажные волосы тяжело ложились на плечи, оставляя тёмные мокрые следы на кремовом белье. Анна повернулась к зеркалу и ещё раз посмотрела на себя — она выглядела лучше, чем ожидала. Цвет лица был ровным, глаза блестели, на губах играла лёгкая улыбка. Она развернулась, чтобы пойти в комнату, где на спинке стула висел халат, который он обещал принести, но в тот момент, когда девушка переступила порог ванной и оказалась в спальне, её остановил вид из окна. Солнечный свет лился в комнату, заливая пол и кровать. Анна подошла к окну, остановившись перед ним, и начала рассматривать сад, утопающий в зелени, — она хотела понять, куда именно её привёз этот человек. Она не слышала шагов, не слышала стука в дверь. Анна стояла спиной к двери, и тёплый свет обволакивал её, играя на мокрых волосах, на линии плеч, на кружевных бретельках, на изгибе спины, где позвоночник уходил в поясницу. Девушка была воплощением утренней неги, спокойствия и неожиданной красоты. Ганнибал поднимался по лестнице с чистыми полотенцами и небольшим пакетом, в котором лежали мазь от синяков и халат, который он обещал принести утром. Он помнил, что Анна чувствовала себя лучше, и хотел убедиться, что у неё есть всё необходимое. Он подошёл к двери спальни и постучал — дважды, несильно, но достаточно отчётливо. За дверью было тихо, и он подумал, что она, возможно, ещё спит, или принимает душ — он слышал звук воды, когда проходил мимо ванной внизу. Мужчина решил, что если она в душе, то не услышит стука, и ему придётся подождать. Но он уже занёс руку, чтобы постучать в третий раз, и толкнул дверь, которая была приоткрыта. Дверь бесшумно распахнулась, и он переступил порог с привычной для своего дома уверенностью. В руке у него были полотенце и пакет. Он уже собирался сказать что-то, когда свет ударил ему в глаза — яркий, утренний, льющийся из окна. И он увидел её. Она стояла у окна, спиной к нему, и мокрые волосы рассыпались по плечам, ловя лучи. Тонкие бретельки белья, влажная кожа, ещё хранящая тепло душа, очертания плеч и спины, которые он видел вчера только сквозь ткань ночнушки. Кружево нежно обрисовывало лопатки, спускаясь к талии, которую подчёркивали трусики. Её фигура была изящной — не хрупкой, а именно изящной, с плавными линиями, с лёгким изгибом позвоночника, с прядями волос, стекающих по влажной коже и оставляющих на ней мокрые следы. Солнечные блики играли на её плечах, на затылке, на изгибе бёдер, превращая её в картину, которую он не заказывал, но которая теперь, вероятно, останется в его памяти навсегда. Всё это — свет, вода, она — сложилось в мгновение, вырванное из времени, чистое и беззащитное. Ганнибал замер. Его дыхание на долю секунды сбилось — он почувствовал это как лёгкий толчок в груди, который он не мог контролировать. Он видел её не как пациентку, не как гостью, не как сестру Уилла. Он видел её как женщину — красивую, настоящую, живую. Её кожа, ещё влажная, казалась почти светящейся в этом золотом свете. Её волосы, тёмные и тяжёлые, стекали по плечам, скрывая часть спины, но открывая ровно столько, чтобы он мог рассмотреть линию шеи, ключицы, изгиб талии. Она стояла совершенно неподвижно, глядя в сад, и, казалось, не замечала его. Мужчина должен был отвести взгляд. Он должен был шагнуть назад, закрыть дверь и дать ей знать о себе. Но его тело не слушалось. Он стоял и смотрел, позволяя себе эту секунду — эту одну, крошечную, украденную у времени секунду, которая теперь принадлежала только ему. Она прекрасна. Не просто красива. Прекрасна. Как луч света, как утро, как всё то, что я никогда не позволял себе видеть в других. Она не знает, что я здесь. Она не знает, что я вижу её. Она стоит, и свет играет на её коже, и её волосы пахнут моим шампунем — я узнаю этот запах. Она в моём доме, в моей комнате, в моём воздухе. И она… она моя. Нет. Не моя. Не сейчас. Не так. Я не имею права… Но я вижу. И не могу не видеть. И это останется со мной. Навсегда. Даже если я захочу забыть — не смогу. И не хочу. Она — не просто гостья. Она — то, чего я не знал, что ищу. И теперь я нашёл. И это пугает меня больше, чем всё, что я когда-либо делал. Пауза длилась ровно столько, сколько ему понадобилось, чтобы взять себя в руки — на самом деле это были считаные секунды, но внутри него пронеслась целая вечность. Он моргнул, заставил себя выдохнуть и вернуть голосу обычную ровную интонацию. — Прошу прощения, — сказал он, и его голос был ровным, даже слишком ровным — как струна, натянутая до предела. — Я стучал. Дважды. Голос ровный — я контролирую его. Я. Контролирую. Его. Но внутри — всё дрожит. Я надеюсь, она не слышит этого. Я надеюсь, она не чувствует, как сильно я сбит с толку. Я не позволяю себе таких моментов. Но она… она заставляет меня забывать обо всём. Я должен уйти. Сейчас. Но сначала — дать ей знать, что я не нарушитель. Что я уважаю её. Даже когда мои глаза говорят обратное. Он опустил взгляд — не демонстративно, не наигранно, а так, как это делают люди, которые уважают чужие границы даже тогда, когда те уже нарушены. Полотенце он положил на спинку стула, пакет — рядом. — Я принёс то, что обещал. Смену белья, мазь от синяков и… — он запнулся на секунду, — халат. Вчера я, кажется, забыл его оставить. Я запнулся. Снова. Как вчера. Она делает со мной то, чего не делает никто. Я теряю контроль над словами. Надо уходить. Быстро. Но не бежать. Не показывать, что я смущён. Я не смущён. Я просто… восхищён. Вот так. Да. Я восхищён. И это нормально. Она — произведение искусства. Я имею право смотреть. Но не имею права прикасаться. Поэтому я ухожу. Сейчас. Он не двигался с места, стоя у двери, и в его позе не было ни смущения, ни той хищной уверенности, что обычно пугала людей. Только спокойная, выверенная неподвижность человека, который даёт Анне пространство. — Чувствуешь себя лучше? — спросил он, глядя куда-то в сторону окна, и в его голосе действительно было участие, а не просто вежливость. — Врачебный интерес, если хочешь. Температура упала, судя по цвету кожи. И дыхание… — он сделал паузу, — глубже. Это хорошо. Я говорю о дыхании, а сам думаю о её коже. О её волосах. О том, как она стояла в этом свете. Я должен прекратить. Я должен контролировать себя. Я не пациент. Я врач. Но она… она рушит все мои стратегии. И это одновременно пугает и восхищает. Я не знаю, что делать с этим чувством. Но я знаю, что должен уйти. Сейчас же. Он ждал. И Анна знала, что он не уйдёт, пока она не даст понять, что всё в порядке. Но он и не торопил. — Я оставлю халат на стуле, — сказал он после паузы. — И выйду. Ты можешь одеться, и тогда… — он повернулся к двери, открывая её, и только на пороге позволил себе бросить короткий взгляд на её лицо, чтобы убедиться, что она не слишком напугана или смущена, — тогда я принесу завтрак. Сегодня — овсянка с яблоком и корицей. И свежевыжатый апельсиновый сок. Я вижу её лицо. Она не в панике. Скорее, смущена. Это хорошо. Смущение — не страх. Смущение можно превратить в доверие. Если быть осторожным. Если не давить. Я даю ей пространство. Я ухожу. Но я вернусь. С завтраком. С заботой. С теплом. И она примет это. Потому что она уже приняла меня. Этой ночью. Этим утром. И даже сейчас, когда я нарушил её покой, она не оттолкнула меня. Это… много. Это почти всё. И я не позволю этому исчезнуть. Он шагнул за дверь, но голос его всё ещё был с Анной: — Не торопись. Я буду на кухне. И, Анна… Пауза. Девушка не видела его лица, но слышала, как он выдохнул — может быть, усмехнулся про себя. — Обещаю, в следующий раз я постучу громче. Я сказал это, чтобы разрядить обстановку. Чтобы она знала — я не злюсь, не смущён, не зол. Я просто… человек, который ошибся. И который признаёт это. И который будет стучать громче. В следующий раз. Если он будет. А он будет. Я сделаю так, чтобы он был. И чтобы она ждала меня. И чтобы я снова увидел её. Но уже одетой. Или… нет. Н...Не...Не буду думать об этом. Сейчас — завтрак. Просто завтрак. Дверь закрылась бесшумно, и Анна осталась в комнате, залитой солнцем, с мокрыми волосами и полотенцем на стуле, которое пахло лавандой и чем-то ещё — тем, что она уже научилась узнавать как его запах. За дверью было тихо. И только спустя минуту девушка услышала шаги вниз по лестнице — ровные, спокойные, неспешные. Как будто ничего не случилось. Как будто он не стоял сейчас у подножия лестницы, прижимая пальцы к переносице, пытаясь стереть из памяти то, что не должен был видеть. Она не знает, что я сейчас чувствую. И не узнает. Я не позволю ей увидеть меня таким. Но я позволю себе помнить. Каждую деталь. Каждый луч света на её коже. Каждую каплю воды на её плечах. Я сохраню это в себе — как самое драгоценное, что я украл у времени. И когда она уйдёт, это останется со мной. Навсегда. Но Анна не могла этого знать.

***

Одевшись в тоненькую футболку и штаны-клеш, девушка подошла к окну и стала рассматривать, где же живёт Лектор. Тонкая ткань футболки приятно холодила после душа, влажные волосы тяжело ложились на плечи, и она отвела их в сторону, чтобы лучше видеть. За окном открывался вид, который она никак не ожидала увидеть. Не высотки, не шумная улица. Только зелень — аккуратные кусты, дорожки, выложенные камнем, и вдали, за кованой оградой, смутные очертания парка. Дом стоял на тихой улице, где старые деревья сплетались кронами, создавая тенистый шатёр. Анна не видела машин, не слышала голосов — только птиц и собственное дыхание. — Балтимор, — раздался голос за спиной, и она вздрогнула, хотя он говорил тихо. — Район, который не слишком любят мои пациенты. Слишком спокойно, говорят. Не хватает городской суеты. Ганнибал стоял в дверях с подносом. Он заметил, как Анна вздрогнула — и улыбнулся про себя. Я не хотел её пугать. Но она так погружена в вид, что не слышала моих шагов. Это хорошо — она чувствует себя здесь в безопасности. Настолько, что забывает об осторожности. Это знак доверия. Или просто усталость. Но я выберу доверие. Оно приятнее. Анна обернулась. Он стоял в дверях с подносом, и в его руках действительно была овсянка, пахнущая яблоком и корицей, стакан сока и маленькая вазочка с чем-то, напоминающим желе. На нём была другая рубашка — светло-серая, с закатанными рукавами, открывающая предплечья, — и в этом утреннем образе было что-то непривычно домашнее. — Я не показывал этот вид твоему брату, — он зашёл в комнату, поставил поднос на столик у окна, и его взгляд на секунду задержался на отражении Анны в стекле. — Он предпочитает воду. Реки, озёра. Ему нужна текучесть, чтобы думать. А мне — тишина. Чтобы слышать. И я слышу тебя. Твоё дыхание, твой пульс, твои мысли, даже когда ты молчишь. Ты смотришь на сад, и я вижу, как твои глаза становятся мягче. Тебе нравится здесь. Я знал, что ты оценишь этот вид. Поэтому я выбрал эту комнату для тебя. Не для Уилла. Не для других гостей. Для тебя. Ещё до того, как ты приехала. Я не знал, что это будешь ты. Но теперь — знаю. И не жалею. Он пододвинул стул к столику, приглашая сесть, и сам остался стоять у окна, чуть в стороне, чтобы не загораживать свет. — Нравится? — спросил он, кивнув на улицу. — В этом доме я выбрал эту комнату для гостей именно из-за окна. Утром солнце встаёт с этой стороны, и первый свет всегда падает сюда. Кажется, что день начинается не с будильника, а с этого. — Он сделал паузу, и его пальцы легли на подоконник. — Хотя сегодня, кажется, я ошибся. Ты встала раньше солнца. Она встала раньше солнца. Или солнце встало позже, потому что хотело застать её уже проснувшейся. Я не знаю. Но, очевидно, я рад, что она здесь, в этом свете, в этом доме. И что она смотрит на мой сад. В его голосе не было упрёка — скорее, лёгкое удивление, смешанное с одобрением. Он перевёл взгляд с окна на Анну и заметил, как его глаза скользнули по её одежде — тонкой, почти летней, несмотря на утро. — Ты замёрзнешь, — сказал он, и это прозвучало не как запрет, а как констатация, после которой он уже потянулся к плед, висевшему на спинке кровати. — Я принёс халат, но ты, кажется, решила, что он тебе не нужен. Она оделась легко. Слишком легко для утра после болезни. Но она не дрожит — значит, тепло в доме достаточно. Всё равно я накину плед. Он накинул плед на плечи Анны — мягкий, тёплый, снова пахнущий лавандой, — и его пальцы на секунду задержались на её плечах, словно проверяя, не дрожит ли она. — Садись, — он указал на стул. — Завтрак остывает. И, Анна… — он наклонил голову, и в его взгляде мелькнуло что-то, напоминающее усмешку, но без обычного холода, — если хочешь, я покажу тебе сад. После завтрака. Когда ты наденешь что-нибудь тёплое. И когда я буду уверен, что ты не упадёшь в обморок от восторга. Он отошёл к кровати, взял со спинки халат — мягкий, махровый, цвета слоновой кости, — и аккуратно повесил его на спинку стула, рядом с Анной. — На всякий случай, — пояснил он, и в его голосе появилась та самая лёгкая нотка, которая говорила: он помнит. О том, как она стояла у окна в одном белье. О том, как он вошёл. О том, что не должен был. Она знает. Я вижу по её глазам. Она помнит. И я помню. Мы оба помним, но не говорим об этом. Пока. Возможно, никогда. Но это знание — оно между нами. Как тайна. Как общий секрет. И это связывает нас крепче, чем любые слова. Я принял её уязвимость. Она приняла мою — ту, которую я не планировал показывать. Мы квиты. — Завтрак, — напомнил он, и его рука чуть коснулась локтя Анны, направляя к столу. — И не смотри на меня так, будто я собираюсь читать нотации. Я просто забочусь о том, чтобы моя гостья не заболела снова. Это… в моих интересах. Интересно, она понимает, что мои интересы теперь включают её? Не как объект наблюдения, не как пациентку. А как… как часть моего утра. Как часть моего дома. Как часть меня. Я не знаю, как это назвать. Но я знаю, что не хочу, чтобы это заканчивалось. Поэтому я буду заботиться о ней. Каждое утро. Каждый вечер. Пока она позволяет. И даже когда перестанет — я всё равно буду рядом. Потому что она уже стала моей. И я уже стал её. Даже если она ещё не знает об этом. Он сел напротив, сложив руки на столе, и Анна заметила, что он не взял себе ни чашки, ни тарелки. Только смотрел, как она берёт ложку, как пробует овсянку, и в этом взгляде не было ни принуждения, ни ожидания — только спокойное, тёплое присутствие.