Пролог

Гермиона стоит в дверях кухни, словно пригвождённая к полу. Мозг отказывается принимать реальность: картина перед ней выглядит как абсурдный монтаж очень дешёвой комедии.   Напротив неё, у окна с видом на сад, где когда‑то она собирала ромашки, стоит Люциус Малфой. Высокий, с идеальной осанкой, в безупречном чёрном костюме: всё как в её худших воспоминаниях. Но что‑то было не так… Его платиновые волосы: те самые, что она помнила гладкими, как шёлк, до плеч теперь были коротко пострижены. Это придавало ему почти человеческий облик. И всё же в каждом движении читалась прежняя надменность, каждая линия тела кричала: «Я представитель древнего аристократического рода чистокровных волшебников».   Между ними, неловко сцепив пальцы, стоит Джейн Грейнджер. Её лицо пылает румянцем, голос дрожит, когда она произносит:   — Мы… решили пожениться.   Время останавливается. Гермиона чувствует, как внутри что‑то трещит. Война осталась позади – так она думала. Она верила, что кошмары, пропитанные пеплом и криками, заперты в прошлом. Но вот он, один из тех, кто олицетворял тот ужас, стоит в их доме. В доме, где пахнет ванильным печеньем и старыми книгами. Где не должно быть места мантиям, гербам и холодной аристократической гордыне.    — Гермиона… — начинает мать, но слова застревают в горле.   Гермиона делает шаг назад. Стены кухни, такие знакомые, вдруг кажутся чужими. Часы тикают слишком громко. Запах кофе, который она только что заварила, теперь кажется горьким, как полынь.   «Это не может быть правдой. Это сон. Проснись!» — мысленно кричит она, но реальность не размывается. Люциус медленно поворачивает голову. Его холодный взгляд встречается с её.   — Я понимаю, что это… неожиданно, — произносит он сдержанно, почти вежливо. — Но я прошу дать нам шанс.   «Шанс?!» — хочет выкрикнуть Гермиона. Шанс на что? На примирение с тем, кто носит чёрную метку? С тем, чьи решения разрушили жизни?   Она сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони. Реальная боль помогает удержаться в настоящем.   — Мама, — её голос звучит глухо, будто издалека. — Ты серьёзно?   Джейн вздыхает: — Я знаю, что это трудно понять. Но мы любим друг друга и… Люциус… Он теперь другой. Он изменился.   «Изменился?» — Гермиона снова смотрит на Люциуса. Короткие волосы. Сдержанный тон. Но глаза те же самые. Глаза, которые она видела в ночных кошмарах.   Гермиона шагает вперёд, и голос её звенит от сдерживаемой ярости:   — Я же знаю, зачем ты это делаешь! — слова вырываются словно сами собой: резкие, обжигающие. — Хочешь отмыть все свои грехи с помощью моей матери? Прикрыть прошлое белой фатой и сделать вид, что ты… что ты достоин второго шанса?   Люциус даже не шевелится. Лишь чуть приподнимает подбородок, сохраняя ледяное спокойствие. Но в глазах, там, за маской безупречного самообладания, — мелькает что‑то: не то раздражение, не то тень вины.   — Гермиона, прояви уважение… — пытается вмешаться Джейн.    — Уважение? — Гермиона резко поворачивается к матери. — К кому? К нему? К человеку, который должен гнить в Азкабане, но по какой‑то причине сейчас сидит на нашей кухне, будто он… будто он имеет право быть здесь?!   Джейн бледнеет, руки её сцепляются в замок. Она хочет что‑то сказать, но слова застревают в горле.   — Ты права, — произносит Люциус тихо, без тени сарказма. — Я не заслуживаю ни прощения, ни шанса. Но я просто хочу жениться на твоей матери, потому что я люблю её.    Гермиона замирает. Она ждала оправданий, высокомерных реплик, холодной иронии: всего, что подтверждало бы её ненависть. Но не этого.   — Что ты несёшь? — шепчет она, закрывая глаза и потирая переносицу. Она отказывается верить в этом.    — Я знаю, кто я. Знаю, что сделал. И знаю, что никакие слова, никакие поступки не сотрут этого, — Люциус делает паузу, взгляд его на секунду скользит к Джейн. — Но, если у меня есть хотя бы один шанс — не оправдать себя, а просто… Быть рядом с человеком, который видит во мне не только прошлое, я его не упущу.   — Я не верю ни единому твоему слову, — выплёвывает она, глядя на Люциуса с неприкрытой ненавистью. Её голос дрожит, но не от слабости, а от сдерживаемой ярости. — Всё это… фарс. Притворство. Ты не изменился. Просто сменил мантию на костюм. Просто пытаешься выйти сухим из воды!   Люциус пытается что‑то сказать, но Гермиона резко перебивает:   — Знаешь что? Да пошёл ты к чёрту!   — Гермиона! — вскрикивает Джейн, порываясь к дочери. Её лицо бледнеет, в глазах плещется смесь боли и отчаяния. — Пожалуйста, прояви уважение…   Но Гермионе совершенно плевать на манеры и на правила. Внутри неё бушует ураган, сметая все условности.   — А ты… — она поворачивается к матери, и в её взгляде нет ни капли смягчения, — Лучше бы вспомнила о том, что этот человек мешал с грязью таких, как ты. Называл «грязнокровками» таких, как я. Он смотрел на нас, как на насекомых. Именно в его чёртовом доме меня пытали!   Гермиона задирает рукав, показывая чуть побелевший шрам, который нельзя было скрыть никаким заклинанием.   —  И теперь ты хочешь… что? Связать свою жизнь с ним? Стать его оправданием?   Слова повисают в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири. Джейн открывает рот, но не находит ответа. Её руки безвольно опускаются. Гермиона делает шаг назад, потом ещё один. Она больше не может находиться в этом доме, где всё: от запаха кофе до мягкого света лампы кажется предательством.   — Гермиона, пожалуйста… — голос Джейн дрожит, но дочь не оборачивается.   С грохотом захлопнув за собой дверь, Гермиона выходит на улицу. Хлопок эхом разносится по улице, словно финальный аккорд разорванной связи. Ветер тут же бьёт в лицо, будто пытаясь остудить её ярость, но она идёт вперёд, не замечая ни прохожих, ни огней, ни того, как слёзы обжигают щёки.   В доме повисает оглушительная тишина. Джейн медленно опускается на стул, прикрывая лицо руками. Люциус стоит у окна, глядя, как силуэт Гермионы растворяется в сумерках. Его лицо остаётся бесстрастным, но в глазах мелькает что‑то, что он давно считал утраченным: вина. Настоящая, без прикрас.   — Она права, — тихо произносит он, не оборачиваясь. — Я не заслуживаю этого.   Джейн поднимает на него взгляд, полный боли и решимости:   — Перестань, Люциус. Мы ведь оба знали, что наши дети воспримут эту новость остро. Но рано или поздно они поймут и примут это. У них нет выбора…  

***

  Люциус принимает решение поговорить с Драко лично, без присутствия Джейн. Он не хочет волновать её. И, зная характер сына, понимает: реакция вряд ли будет благожелательной.   Наутро он ждёт Драко на кухне Малфой‑мэнора. Просторное помещение с холодными мраморными поверхностями и строгой мебелью кажется особенно безличным в утреннем свете. Люциус стоит у окна, сложив руки за спиной, и наблюдает, как сын входит, небрежно бросив на стол какую-то книгу.    — У меня для тебя новость, — начинает Люциус, поворачиваясь к Драко.   Сын закатывает глаза, а на лице появляется привычная полунасмешливая гримаса:   — Только не говори, что к нам снова едут родственники.   — Нет. Всё дело в том, что… — Люциус делает паузу, собираясь с мыслями. Он не привык ходить вокруг да около. — В общем, я женюсь на Джейн Грейнджер. Свадьба в конце августа.   Драко замирает. Секунды тянутся невыносимо долго. Потом его губы растягиваются в усмешке: холодной, почти издевательской.   — Если это шутка, то неудачная.   Люциус не отводит взгляда. Его голос звучит ровно, но в нём слышится непривычная для него мягкость:   — Драко, я серьёзно. Мы любим друг друга и хотим пойти на следующий серьёзный шаг.   Драко медленно опускает взгляд, будто изучает узор на мраморной столешнице. В его глазах мелькает что‑то неуловимое: не то гнев, не то растерянность. Он делает шаг назад, скрещивает руки на груди:   — А, я понял. Это твой эксперимент по «исправлению ошибок прошлого»? Или попытка доказать кому‑то, что ты изменился?   Люциус молчит. В его взгляде непривычная для Малфоя‑старшего уязвимость. Он знает: сын имеет право сомневаться. Но он также знает, что это решение не попытка оправдаться. Это его выбор.   — Ты любишь её? — Драко произносит это с кривой усмешкой, но в глазах нет ни капли веселья.   Люциус выдерживает взгляд сына. Отвечает ровно, без вызова:   — Да. Люблю.   Драко взрывается коротким, резким смехом:   — Вспомни, что ты говорил о маглах! А теперь ты не против разделить постель с одной из них? Ладно, я допускаю, что ты мог изменить своё мнение. Или подстроился под новый мир. Но, отец… Салазар, с Грейнджер!   Он делает шаг вперёд, голос звучит напряжённо, почти срывается:   — В мире столько маглов, но ты выбрал мать именно той, которую я на дух не переношу! Ты прекрасно знаешь, какие у меня отношения с этой несносной дурой Грейнджер. Я… Я не выдержу её присутствия в нашем доме. Я не выдержу позора, когда все узнают о том, что мы с ней породнились.    В кухне повисает тяжёлая тишина. Драко дышит часто, кулаки сжаты, он будто сам не ожидал, что слова вырвутся с такой силой. Люциус медленно опускает взгляд, потом снова поднимает его на сына. В его глазах не гнев, а что‑то похожее на усталость.   — Я понимаю твою реакцию, — говорит он тихо, но твёрдо. — И не жду, что ты сразу это примешь. Но это моё решение. Я прошу лишь… Не отвергать меня.   Драко замирает. Его лицо на мгновение теряет жёсткость, будто маска трескается. — Какой же ты мудак, — выплёвывает Драко, не заботясь о том, что такие слова в адрес отца слишком жестоки. — Это просто… ёбаный бред! Он открывает рот, будто хочет сказать что-то ещё, но слова не идут. Вместо этого он резко разворачивается и выходит из кухни, оставив за собой звенящую пустоту.   Люциус остаётся один. Он медленно проводит рукой по краю стола, словно проверяя реальность происходящего. Пальцы скользят по холодному дереву: твёрдому, безупречному, такому же безупречному, как фасад его жизни. Но сейчас эта безупречность кажется насмешкой. Он отступает на шаг и садится за стол. Люциус скрещивает пальцы, сжимает их так сильно, что костяшки белеют. В ушах всё ещё звучит холодный, отстранённый голос Драко. Люциус поднимает взгляд на портрет предков над камином. Строгие лица, высокомерные взгляды — они будто осуждают его за выбор, считая предателем. В груди разливается тяжесть: не гнев, а горькое осознание собственной беспомощности. Он привык, что его слово — закон. Привык, что решения не обсуждаются. Но сын вырос. И теперь он не просто наследник — он человек со своим мнением, своими принципами. И он имел право не принимать его выбор. Впервые за долгое время Люциус не планирует очередной ход в политической игре. Он планирует попытаться стать счастливым. И сделать счастливой женщину, которую по-настоящему полюбил...