Глава 16. Приключения княжича Всеслава

А для побывшего несколько дней яргородским князем Всеслава, для его матери и боярина Мезамира, началось время скитаний. И похоже было, что им придется жить в изгнании долгие годы, может быть - и до скончания жизни. Кляня князя Бранимира на чем свет стоит, продрогшие, усталые изгнанники добрались до Дедославля, бросились в ноги князю Глебу Милонежичу, поведали, что привело их под его кров. Князь Глеб всерьез задумался. Лишенный наследства яргородский княжич мог ему пригодиться. Сам дедославльский князь, по старинному обычаю, еще именовался великим князем, главой всех Сварожьих Земель, да только звание это все больше становилось мнимым, теряло былое содержание. На полунощи и восходе набирала силу молодая богатая Лесная Земля. Из степей слишком часто повадились набегать команы. Да и с соседними княжествами ладить становилось все трудней, они делали что хотели, не оглядываясь на великого князя. Иметь на троне Яргородской Земли обязанного ему владетеля было бы совсем неплохо, подумалось Глебу. И он поднял с пола Всеслава, почтительно усадил в кресло Радмилу, выразил сочувствие их нелегкой судьбе. - Если мой дом нравится вам - оставайтесь и живите сколько хотите! - предложил им великий князь. Изгнанников и впрямь принимали как желанных гостей, а вернее - как любимых родственников за гостеприимным столом великого князя. За обедом Всеслав был представлен дочери хозяина, княжне Предславе, миловидной белокурой девушке. Она не то чтобы сильно приглянулась ему, на его вкус была слишком бледна и худощава, однако для развлечения молодой человек принялся оказывать ей знаки внимания. Она вела себя сдержанно, а вот ее родители, как шепнул Всеславу Мезамир, охотно выдадут дочь за яргородского княжича. А с помощью тестя можно будет отвоевать себе престол! Всего через месяц после приезда в Дедославль, Всеслав посадил невесту под ракитовое дерево. Хотя время свадеб уже прошло, но ждать почти год до следующей осени ни молодым, ни их родителям не хотелось. Тем не менее, дедославцы хмурились по поводу неурочной свадьбы в княжеской семье: не доведет, мол, до добра нарушение обычаев!.. И не довело. Прямо на свадьбу гонец привез письмо от отца жениха, князя Бранимира Яргородского. Да не сыну предназначалось оно, а его тестю, великому князю Глебу Милонежичу. Бранимир недвусмысленно предупреждал, чтобы великий князь не оказывал никакой военной помощи Всеславу, не то грозил послать на Дедославль соединенные рати яргородцев, лугийцев и команов. Свадьбу сыграли, но после нее все разговоры о возвращении Всеслава в Яргород как отрезало. Князь Глеб Милонежич был осторожен, дорожил своим, пусть непрочно сидевшим, великокняжеским венцом, и не рискнул ввязываться в новую распрю. Радмила проклинала бывшего мужа на чем свет стоит, и если в человеческих желаниях вообще бывает сила, чему по всему свету существует масса подтверждений, то ее проклятья непременно должны были укоротить Бранимиру жизнь. Но пока, во всяком случае, изгнанникам пришлось смириться со своим положением. Великий князь дал своему зятю в управление город Каменец в нижнем течении Данатры, и Всеславу нехотя пришлось удовольствоваться им. На Дедославльской земле изгнанный яргородский княжич прожил без малого три года, но не оставлял надежд вернуться на Яргородщину. А потом его жена умерла в родах вместе с ребенком, и судьба Всеслава в очередной раз покатилась под откос. Привезя в Дедославль прах Предславы в мраморной урне, он сразу заметил отчуждение со стороны бывшего тестя. И было оно вызвано не только горем из-за смерти дочери... После первых излияний печали, оставшись с Всеславом наедине, князь Глеб Милонежич сурово спросил: - Как это ты додумался письмо своему отцу послать с просьбой, чтобы дал тебе на Яргородщине хоть небольшой удел, да еще моим именем грозить ему вздумал?! Будто бы я обещал тебя поддержать военной силой, если он не позволит тебе вернуться? Ты что, хотел поссорить меня с Бранимиром? Князь Глеб Милонежич развернул пергамент, на котором побледневший Всеслав узнал собственный почерк. - Он что, переслал письмо тебе? - простонал, опустив голову на сложенные руки. - А то! Бранимир не зря славится мудростью, он мигом понял, что я ничего тебе не обещал, зятек дорогой! И не помню, чтобы я дозволял тебе говорить от моего имени. Лет мне немало, но на память, слава Великому Небу, покуда не жалуюсь. Объясни-ка, как ты до такого додумался! Всеслав упал перед тестем на колени. Лицо его исказилось от жестокой обиды, в ясных голубых глазах выступили слезы. - Я же не ради себя хотел, батюшка! Думал о Предславе, о ребенке, что должен родиться... Что ж, думаю, я совсем не мужчина - не смогу жену и сына привести в свой дом, так и буду всю жизнь у тебя жить из милости?.. Я надеялся, что отец послушает тебя, подчинится твоей власти... Боги и так меня наказали: нет уже ни жены, ни сына, и я потерял все... Но хоть ты меня прости, батюшка! - Ну, хватит! - прикрикнул на него рассерженный князь Глеб Милонежич. - Ради своей дочери я тебя жалел, хоть и понял, что князь из тебя - как из палки меч. Но теперь - нет, не обессудь. Я тебя прощу, а ты меня исхитришься-таки втянуть в распрю с Бранимиром! Нет, Всеслав, уезжай с моей земли куда знаешь, живи как умеешь. Разбитый сыпавшимися со всех сторон несчастьями, Всеслав вернулся в Каменец, к матери и Мезамиру, объявил, что им надо опять собирать вещи. Радмила, постаревшая и подурневшая в последнее время, и не подумала в чем-то упрекать сына. Как и прежде, во всем виноват был один лишь Бранимир. - И здесь, в чужих краях, продолжает нам мстить, змей проклятый! Скорей бы уж задушила его Морана!.. Куда нам теперь податься, кто из сварожских князей не побоится нас приютить, не пляшет под дудку Бранимира? - А твой брат, государыня, брониславльский князь Станислав Мирославич! - вмешался в беседу Мезамир. - Я много разговаривал с брониславльскими купцами и послами. Они говорят: Брониславль вновь укрепляется, а князь Станислав, хоть еще молод, уже проявил себя как искусный правитель. Если брат не поможет сестре, а дядя - племяннику, то на кого же и положиться тогда в этом мире?.. - Ах, Мезамир: я ведь совсем не знаю Станислава: он был еще младенцем, когда я вышла замуж, - вздохнула Радмила. - У него, как я слышала, своих забот полно, недавно только утвердился на престоле... Согласится ли он помочь Всеславу? - Но он все-таки нам родич, по обычаям богов и людей не имеет права покинуть в беде, - воодушевился Всеслав. - Поедем к нему! - Да и я соскучилась по брониславльским соснам, по снежным зимам Лесной Земли, - неожиданно улыбнулась Радмила. - К старости, верно, всех на родину тянет... Брониславля, где она родилась и выросла, княгиня-изгнанница даже и не узнала. Был городок, чуть побольше иной деревни, стал город не меньше Яргорода и Дедославля, с могучими стенами, нарядно украшенными воротами, множеством домов и мастерских, с широкой торговой площадью. Главные улицы были вымощены деревянными плашками, что встречалось далеко не в каждом городе. Сквозь деревья Священной Рощи виднелись белокаменные стены храмов, а воздвигнутый при Стемире Сильном дворец и снаружи, и внутри выглядел настоящим чудом деревянного зодчества. Хоть и тревожными были эти годы и для Лесной Земли, но могучая воля покойного князя Стемира и его младших братьев и продолжателей - Мстислава и Станислава, все же взяла верх. Когда князю Станиславу Мирославичу доложили, что приехали его сестра и племянник, он вглядывался в черты Радмилы, не узнавая, как и она его. Однако бывшая яргородская княгиня припомнила множество старинных семейных преданий, какие и он сохранил в памяти с детства, назвала столько знакомых имен, что у Станислава не осталось сомнений, кого он видит перед собой. Оказалось также, что о судьбе своих нежданно объявившихся родственников он прекрасно знал. Князь Станислав хорошо принял гостей, но вечером после ужина пригласил сестру побеседовать в своей горнице наедине. Подвинув ей кресло и сам усевшись напротив, проговорил спокойно, но твердо: - Так вот, сестрица Радмила Мирославна: я приму тебя и Всеслава, ибо в нас течет одна кровь. - Благодарю тебя, брат! Пусть благая Доля помогает тебе и твоей семье! - обрадовалась Радмила, протягивая брату руки. - Но помни: помогать вам против Бранимира я не стану! Мне с ним делить нечего, ввязываться в распри я не хочу. И сказать по правде, я рад, что он правит Яргородской Землей, а не твой мямля Всеслав. - Ну знаешь ли... - возмутилась женщина, но брат не позволил ей договорить: - И никаких интриг за моей спиной! Уймитесь и живите спокойно, или провожу вас с Лесной Земли! И Радмила поняла, что сидевший перед ней молодой человек чуть старше ее сына, безупречно вежливый, с воспитанием агайского вельможи, - сделает, как сказал. Он изгнал за пределы Сварожьих Земель последнего сына Стемира Сильного, Ярослава, а сыновей другого старшего брата, избранных сперва на престол брониславльскими боярами, разбил в битве и посадил в поруб, а после отправил в ссылку. Она и Всеслав ничем не мешают его власти, с ними он может быть просто родственником. Но его родственные чувства имеют пределы. - Будь спокоен, брат! Век тебя благодарить будем за помощь и защиту! - И еще предупреждаю: полюбовника твоего, боярина Мезамира, я не приму! - непререкаемым голосом продолжал Станислав. Радмила хватанула ртом воздух, задыхаясь от гнева. - Как ты можешь, брат?! Если бы ты знал, сколько Мезамир сделал для меня и Всеслава... - Раззадоривал вас сильнее, толкал к новым мятежам и интригам! Нет уж, если бы у меня завелся такой Мезамир, я бы давно его повесил для примера боярам. Изгнанная княгиня взглянула на брата с упреком. - Не зарывайся, брат! Бояре - опора для любого князя. - Когда опора гниет, ее заменяют, - возразил Станислав. - Такие вот бояре убили нашего старшего брата! Ты их натравила на мужа! Уж не знаю, как удалось Бранимиру выбраться, но счастье его. Я им головы не подставлю! Думаю, заговоры против себя проще предотвращать, чем потом бороться. Мезамира твоего мне не надо. Если хочешь жить у меня, придется тебе с ним расстаться. Радмила колебалась всего мгновение. Ее сердце давно охладело ко всем, кроме сына. Мезамира она никогда не любила по-настоящему, и он ее не любил, и оба прекрасно это знали, однако были до поры до времени удобны друг другу. Теперь она передала бывшему яргородскому боярину приказ своего брата. Мезамир сильно побледнел, как-то сразу осунулся, плечи его сгорбились. Возможно, в этот момент с тоской вспомнил свою былую усадьбу в Яргороде, богатство и почет среди бояр и от самого князя. Все ведь имел, что другие люди только во сне видят! И зачем Чернобог все время под руку толкал: все было мало, надо еще больше! И вот - все потерял! Покинул брониславльский дворец молча, не простившись с Радмилой. Им, сотворившим вместе столько дерзких замыслов, нечего было сказать друг другу на прощание. А куда уехал затем боярин Мезамир, в каких краях дожил свою жизнь, - никто в точности не узнал. Рассказывали, будто он жил впоследствии во Влесославле, хоть и под другим именем, что могло объясняться случайным внешним сходством; другие говорили, будто Мезамир встретил старость в купленной на остатки кун усадьбе в Туровском княжестве. Но никто из прежних знакомых не знал о его судьбе ничего точно. А Радмила, напротив, немного оттаяла душой, возвратившись в родную ей Лесную Землю. Проклинать бывшего мужа она не переставала до конца своей жизни, однако с другими людьми сделалась мягче. Помогала молодой жене Станислава возиться с детьми, которых у нее прибавлялось чуть ли не каждый год, часто ездила молиться в святилище Живы, Всеобщей Матери, о судьбе своего сына, вполне прижившегося при дворе своего дяди. Так, то в радости, то в грусти, но в общем - не очень заметно, прошло еще несколько лет... По прошествии нескольких лет, Всеслав однажды погожим весенним днем собрался на соколиные ловы вместе с придворными князя Станислава. Изгнанному яргородскому княжичу были пожалованы какие-то владения, но он там почти не жил, предпочитая проводить время в Брониславле, где было веселее. Любимым его занятием, как и прежде, оставалась охота, и в ней - будь то травля собаками крупного зверя или с ловчими птицами на мелких животных и птиц, - он разбирался в совершенстве, знал все достоинства собак и соколов лучше многих опытных охотников. В этот раз он немного отстал от остальных, выехал на обрывистый речной берег, над которым с гоготанием протянуло стадо серых гусей. Сидевший у него на руке сокол - крупная свирепая самка, - завозился, слыша добычу, но не мог взлететь в серебряном клобучке, закрывшем глаза. Всеслав снял клобучок и подбросил птицу в воздух. Та со свистом рассекла воздух крыльями и пошла вверх, круто набирая высоту. Полет ее был так стремителен, что взгляд едва успевал следить за взмывшей к облакам серой полоской. Гуси заметили сокола и с громким гоготанием поднялись выше, не давая себя ударить. Но и соколица, будто играючи, стала подниматься. Вдруг Всеслав заметил, что в небе кружат уже два сокола. Они оба без устали преследовали стадо гусей, то сближаясь, то разлетаясь прочь, словно играли друг с другом. Охотник сразу понял, что второй сокол - точно самец, и ручной, раз не боялся присутствия человека. Но поблизости никого не было, значит, сокол у кого-то улетел. Едва успел подумать, Всеслав тут же увидел женщину, мчавшуюся верхом по травянистому лугу. Она тоже следила за плывшими под облаками птицами. Тут как раз больший сокол - самка, выбрав жертвой крупного серого гусака, промчался над ним, полоснув, как бритвой, острыми когтями. Гусь, свесив шею, стал падать, а соколица, стремительно развернувшись, скогтила его. Затем, тяжело махая крыльями, стала спускаться на луговину. За ней пошел и второй сокол, так и не догнав вспугнутую добычу (или не пожелав догонять). Всеслав погнал коня к птицам. Не сговариваясь, женщина сделала то же, и какое-то время они ехали рядом. Бывший яргородский княжич вдруг почувствовал, как сильно у него забилось сердце, когда он глядел на охотницу, оказавшуюся рядом. Она была молода, хотя и не совсем юная девушка; ей было, должно быть, года двадцать три - двадцать пять. Ее лицо разрумянилось от быстрой скачки и от волнения, яркие синие глаза ее смеялись, на губах мелькала мечтательная улыбка. Судя по богатой одежде, она была знатного рода, и однако, Всеслав мог поклясться, что никогда не встречал ее при дворе своего дяди. Это показалось странным, и он хотел спросить ее, но не успел. Женщина повернула голову, и из-под изящной аксамитовой шапочки с пером цапли ей на плечи упали две светло-каштановые косы. Значит, она замужем! Почему-то при этой мысли, никак его не касавшейся, Всеслав сразу помрачнел, и даже прекрасный весенний день для него сразу померк. Он достал маленькую костяную дудочку-вабик и подул, подзывая сокола. За его птицей подалась и вторая, оставив добытого гуся. Все еще чувствуя непонятное раздражение, молодой человек приманил второго сокола кусочками мяса и, поймав его, обернулся к женщине. - Сударыня, это, верно, твой сокол улетел? - спросил он, передав ей птицу. На мгновение они соприкоснулись руками. Сквозь две толстых перчатки трудно было что-то почувствовать, но Всеславу показалось - он ощутил тепло. Светлая радостная улыбка озарила лицо молодой женщины. - Спасибо тебе, господин! Я уж боялась, он улетит. Еще уговорила мужа купить мне ловчего сокола - и вот, чуть не потеряла... "Мужа". Все ясно, и нечего продолжать беседу. Можно было бы взять сбитого соколом гуся и вернуться назад, туда, где доносились веселые голоса охотников. Разъехаться в разные стороны, как полагается почитающему правду сварожанину при встрече с чужой женой. Но Всеславу не хотелось так скоро прощаться с женщиной, успевшей уже тронуть сердце, и он поинтересовался: - Как тебя зовут, сударыня? И кто твой муж? Она весело обернулась к нему. - Зовут Боженой. А муж мой - жрец-казначей из храма Велеса, Путята. На сем бы и расстаться, но им уже овладел азарт похлеще охотничьего. Не сводя глаз с молодой женщины, произнес: - А я - Всеслав, яргородский княжич. Племянник государя Станислава Мирославича. Прости, сударыня, но почему это я тебя раньше не видел? По лицу Божены прошло облачко грусти. - Мой муж не позволяет мне слишком часто покидать дом. В душе Всеслава проснулось сочувствие к ней. "Ей, верно, несладко живется", - подумал он, не принимая во внимание, что своим участием в ее судьбе способен скорее навредить, чем помочь. Он решил переменить тему, чтобы развлечь ее. - Но я надеюсь, на ловах тебе понравилось, сударыня Божена? Она сразу оживилась, запрокинула голову, как будто хотела навек сохранить в памяти весь этот светло-зеленый, едва одевшийся лес, и реку, небо и летящих птиц, и его, Всеслава. - Очень нравится! Воздуха столько, что не надышишься, и земля кажется такой широкой, и вся перед тобой - скачи куда хочешь! Я в детстве часто бегала в лес: весной собирала цветы, летом - ягоды, осенью - грибы. А если еще вот так, под открытым небом, охотишься с соколом, то будто в себя вбираешь соколиный полет, сам становишься сильным и бесстрашным. Крылатым становишься... Всеслав слушал ее, изумленно распахнув глаза. Ему казалось, что Божена выражает те же чувства, что и ему всю жизнь были сродни. - Как я тебя понимаю! - признался он. - Я тоже всю жизнь только на охоте и чувствовал себя свободным! А вот отец мой, князь Бранимир Предрагович, об охоте вспоминал, только когда закончит все важные княжеские дела. И князь Станислав Мирославич так же. Меня же считают несерьезным. Нет, ему не показалось: Божена в самом деле понимала его, как будто глядела в одном направлении с ним. Она ответила: - Я, конечно, не знаю, как следует мыслить князьям. А по мне, леса - храмы земли, бывать в них на пользу человеку. В древности говорили: в лесах наша сила совершается. Всеслав не сводил с нее радостных, уже влюбленных глаз, кивал, охотно соглашаясь: - Да! Да, я всегда это чувствовал! Нет ничего дурного в том, что нам обоим нравится свежий воздух, лес и соколиные ловы. Правда же, сударыня Божена? И он, повинуясь внезапному порыву, принес добытого его соколом гуся и протянул молодой женщине. - Я его дарю тебе! Пусть это будет твоя добыча! Жена жреца острым и немного лукавым взором взглянула на добычу, затем - на раскрасневшееся от волнения лицо княжеского родственника. - С какой стати, господин, ты мне даришь свою добычу? Он помог ей уложить гуся в седельную сумку. Широкие крылья птицы были все еще растопырены, как в полете. - А с такой стати, прекрасная Божена, что иногда одна минута значит больше целой жизни! Ты со своим соколом не этого гусака, а мое бедное сердце заполевала, как добычу! Молодая женщина стыдливо опустила глаза, и показалась ему разом на пять лет моложе, еще юной девушкой. Если бы не прическа замужней... - Скрывать не стану, княжич: и мне понравилось с тобой беседовать. Приятно будет потом вспоминать нашу встречу. Но нам пора ехать! В это время сокол, сидевший на руке Божены, стал беспокоиться, громко закричал. Оглянувшись, они с Всеславом увидели, как из леса выезжают остальные охотники. Женщина направила коня им навстречу, а бывший княжич смешался с толпой. Весь оставшийся день и вечер, по возвращении во дворец, Всеслав оставался мрачен. Встреча с Боженой ни на минуту не шла из его головы, и он начал понимать, что больше не сможет жить беззаботно, как раньше, если ее не будет рядом. В лесу или в городе, но вместе с ним, как они были в ту судьбоносную минуту! Погрузившись в свои мысли, он ни разу больше не спустил птицу, не слушал, когда к нему обращались, отвечал невпопад, так что все его оставили в покое. Дать мать, когда он приехал домой, сразу встревожилась за него, как за ребенка: - Ты что-то на себя не похож, сын! Тебе нездоровится? - Нет, нет, матушка! Все в порядке, - решил пока не рассказывать ей о Божене. Мать в любовных делах не помощник, только беспокоиться станет зазря. За ужином в пиршественном зале Всеслав с новым неизъяснимым волнением увидел Божену; она, в богато вышитом льняном платье, сидела рядом с мужем, жрецом Велеса. Сидела молча, не подымая головы. Но Всеслав все же украдкой перехватил один ее взор, полный светлой грусти. Делая вид, будто просто глазеет от скуки, он разглядел и жреца Путяту, мужа Божены. Это был не особенно высокий, но коренастый и плотный телом мужчина лет за сорок, с густой черной бородой. Всеслав сразу почувствовал к нему отвращение, хоть между ними сроду не было сказано ни слова. Он легко представлял этого человека в медвежьей шкуре, какие жрецы Велеса надевали на праздники. Представлял, как тот широкими, как лопаты, ладонями загребает золото, собранное в ларях своего храма. Но при мысли, что этот человек теми же руками обнимает Божену, прижимает ее к себе, Всеслав распалялся такой ревностью, будто это он был мужем Божены. Еще не решил про себя, что станет делать, но уже твердо знал, что не оставит ее просто так и не забудет. С тех пор Всеслав стал тайно наблюдать за усадьбой Путяты, ища возможность незаметно увидеться с Боженой. На его счастье, однажды он узнал, что хозяин уедет на два месяца во Влесославль, где находилось главное саятилище Скотьего Бога, а молодая жена его останется дома. Не помня себя от радости, Всеслав на другой день выследил Божену на торгу, где она приглядывалась к обновкам. Быстро, не торгуясь, купил у златокузнеца серьги и ожерелье из лазуритов пронзительно-глубокой синевы. Догнал женщину и, краснея, передал украшения. - Носи их в память о нашей встрече! Как раз под цвет глаз тебе... В первый миг в глазах, на лице молодой женщины отразилась радость, какой она не могла скрыть. - Ой, Всеслав! А я тебя каждый день вспоминала. Во сне даже снился! - простодушно вырвались у нее слова, значившие больше любого признания. Совсем молодой выданная замуж, она не научилась хитрить, потому что с ее мужем это было бесполезно, и в некотором отношении оставалась действительно моложе своих лет. Бывший яргородский княжич расплылся в широкой улыбке. - Божена! И я тоже скучал по тебе, думал, что не дождусь нашей встречи! И в самом деле, он похудел и побледнел со времени их знакомства на охоте, глаза у него запали, потому что он плохо спал по ночам. Молодая женщина слушала его с большим вниманием, но вдруг спохватилась, и радость ее потускнела. - Я же замужем... - вздохнула она. Всеслав загородил ей дорогу, ухватил ее за руку. - Божена, если ты захочешь, мы все равно будем вместе! Убежим куда-нибудь. Или я еще что-нибудь придумаю... Только скажи одно слово: ты сама хочешь быть со мной или нет? Ее глаза, сияющие ярче всех драгоценных камней, открыли ему правду прежде, чем она упала ему на грудь, шепча: "Да!" Он воровато огляделся, но никого не было рядом. Тогда он крепко обнял молодую женщину, чувствуя, как совсем близко бьются их сердца, и целовал ее до одури, до того, как у обоих потемнело в глазах и стали подкашиваться ноги. Потом они долго бродили по городу, беседовали невесть о чем, смеялись. Наконец, как-то незаметно набрели на березовую рощицу, где со стройных белотелых деревьев свешивались сережки. Здесь Всеслав надрезал ножом одну березку, ловко свернул из бересты кузовок и нацедил прохладного, чуть сладковатого березового сока, дал пить Божене и пил сам. К надрезу на березе сбегались муравьи и тоже пили сок, черные на белом. Где-то на одном из деревьев закуковала кукушка, неутомимо отсчитывая годы. - Это она нам считает, сколько мы вместе проживем! - сказал Всеслав, забывая, что у нее есть муж. - Могли бы прожить, - будто в полусне прошептала Божена одними губами. И вдруг вскинула руки ему на плечи, прижалась всем телом, целовала горячо, яростно. - Всеславушко, милый! Хоть раз, да будешь у меня, и память о тебе останется! Соскользнули вместе к подножию раненой, истекающей соком березы, примяли шелковую траву... Домой возвращались уже под вечер, смущенные и счастливые. Божена запретила Всеславу провожать ее, чтобы не увидели слуги ее мужа. На прощание он шепнул ей на ухо: - Завтра приходи опять в то же время! Они встретились в своей березовой рощице и завтра, и почти каждый день в следующие два месяца, пока Путяты не было дома. Редко когда плохая погода или неотложные дела мешали им встречаться. И Всеслав, и Божена будто потеряли голову. Не думали о будущем, о том, что их любовь запретна, - ни о чем, кроме друг друга. Отрезвление наступило, когда стало известно, что Путята вернулся. В тот день Божена не пришла на свидание, и еще несколько дней Всеслав ходил сам не свой, терзаясь неизвестностью и тревогой за возлюбленную. Хотел было проследить за усадьбой, но там расхаживали за оградой такие огромные псы, что и стая волков побоялась бы связываться. Людей же совсем не видно было, и спросить не у кого. В конце концов, Всеслав уже хотел идти к жрецу, открыть ему правду и просить отпустить к нему Божену. Но тут явился вестник от самого князя Станислава и передал княжескому родственнику требование сейчас же явиться. Когда Всеслав вместе со встревоженной матерью явился к дяде, тот встретил его уничтожающим взором. Перед князем стоял возмущенный Путята в своем жреческом облачении, а за ним сжималась заплаканная Божена. При виде родственника князь Станислав ударил кулаком по подлокотнику кресла. - Вот он, позор нашего рода! Отвечай, беззаконник: как ты мог позариться на жену почтенного жреца?! У Всеслава все завертелось перед глазами. Он переводил взор с одного на другого, и отчетливо сознавал, что все пропало, правда открылась, они с Боженой погибли! Только смелость еще может их спасти... Он поглядел на женщину. Она была бледной как мел, с бисеринками пота на лбу, с покрасневшими глазами. Вся ее фигура поникла, казалась какой-то неуклюжей, отяжелевшей, совсем не похожей на его прежнюю лесную деву. Но на миг она все же подняла глаза, и он расслышал прерывистый шепот: - Я тебя не выдала... Ключница тебя узнала и сказала Путяте... Этот шепот и ее взгляд снова придали сил Всеславу, и он взял Божену за руку, и смело взглянул в глаза князю Станиславу. - Да, мы с Боженой любим друг друга! Если за любовь нынче положено наказание - делай что хочешь, княже! А у тебя, Путята, я прошу: отпусти ко мне Божену, расторгни ваш брак! Мне, а не тебе, предназначила ее светлая Лада! Они с Боженой стояли, дрожа, под перекрестными взорами, сознавая, что прямо сейчас решается их судьба.