Глава 17. Семейные узы

Четыре огненных взора насквозь пронизывали виновного Всеслава, точно четыре стрелы. Взор князя Станислава - суровый, обвиняющий. Взор жреца Путяты - исполненный злобы. Взор матери - изумленный, расстроенный. И взор повернувшей к нему голову Божены, исполненный страха и робкой надежды. Если бы не она, бывший яргородский княжич готов был бы провалиться сквозь землю. Но рядом с женщиной, державшейся за его руку, он готов был бросить вызов всему свету. Первой напряженное молчание прервала Радмила. Всплеснув руками в широких рукавах, подбежала к сыну, с тревогой заглянула ему в глаза. - Ах, Всеслав, что ты наделал! Мы и так в Брониславле живем на птичьих правах. Как теперь будешь, пойманный с чужой женой?! - А он об этом не думает, - ледяным тоном процедил князь Станислав Мирославич. - Поздно ты спохватилась, сестра! Он подвел не только себя, но и меня, разрушив чужой домашний очаг! Что теперь станут думать мои брониславцы? Что княжеский двор подает всем пример распутства?.. Пусть Путята, жрец Велеса, скажет: можно ли еще восстановить его семью?.. Путята с нескрываемой ненавистью и отвращением взглянул на виновную пару, так что те поспешили подвинуться к князю, хотя он был не менее зол, чем жрец. - Я больше никогда не приму под свой кров эту блудню! Пока меня не было в городе, она путалась с твоим родственником, княже, и забеременела от него. Вот пусть он и берет ее, или другой, кто не побрезгует... - Путята брезгливо потер руки, словно отряхивая прилипшую грязь. Всеслав, будто громом пораженный, заново взглянул на Божену, залившуюся слезами. Она торопливо закивала, не в силах выговорить ни слова. - Ребенок? Мой ребенок? - ошеломленно проговорил Всеслав. Эти слова совсем разъярили жреца. Он обвиняюще ткнул рукой в любовника своей жены и закричал, выплевывая каждое слово, словно грубейшую брань: - Да твой, твой, не прикидывайся овечкой! Как иначе, если я два с лишним месяца в отъезде был? Будь на твоем месте человек попроще, я бы потребовал его казнить, да и эту женщину тоже! Но раз ты, как-никак, родич великого князя, я потребую с тебя только виру. - Это разумное требование, - произнес князь Станислав, прежде чем кто-нибудь успел вмешаться. - Итак: за сколько кун ты уступишь моему племяннику свою бывшую жену? - Сто гривен золотом за нее вместе с приплодом! - Путята, неуклюже косолапя, подошел к жене и взял ее за подбородок: - На что позарилась, а? Может, думала, он тебя княгиней сделает? Так это вряд ли: его отец выставил из дома, да и ты, уйдя от живого мужа, будешь всего лишь наложницей, а не женой! И тут в молодой женщине впервые проснулась гордость. Стоя под руку со Всеславом, она тихо проговорила, глотая слезы: - Мне все равно, лишь бы вместе с ним! Я за эти два месяца была счастливее, чем за всю жизнь! Ты думаешь - почему с тобой Лада не посылала мне детей, а со Всеславом сразу послала? - она коснулась ладонью намечающегося живота. Ее муж презрительно скривился, отступил от них и повторил свое требование: - Сто золотых гривен! Иначе я напишу верховному жрецу во Влесославль слезную жалобу, все храмы Сварожьих Земель подниму мстить за поругание семейных уз! Рядом испуганно ахнула Радмила, закрыв лицо руками. А князь Станислав кивнул жрецу, не глядя на своих родственников: - Твое требование разумно! Всеслав, ты должен, не покидая этого зала, внести виру в сто золотых гривен! У Всеслава мысли бешено заметались, даже лоб вспотел: где взять так быстро столько кун? Одна золотая гривна равнялась пятидесяти серебряным. - Пусть берет пожалованные мне земли. Я, правда, не знаю, наберется ли там столько... - Я отдам свои драгоценности, все, что у меня осталось, - вмешалась Радмила, выйдя вперед, как бы прикрывая сына и его избранницу. По приказу князя Станислава, немедленно принесли писчие принадлежности, и Всеслав передал свое имущество Путяте по всем правилам. - Теперь мы с Боженой можем быть свободны? - спросил он с надеждой, когда вира была уплачена, и он сделался беднее, чем был, когда приехал в Брониславль. - Погоди! - князь Станислав поднял руку, и его родственник вновь обреченно замер перед ним. - Я не могу позволить тебе с уведенной женой Путяты жить у меня в Брониславле! Вы своим присутствием порочите меня. Глядя на вас, и другие решат, что им все дозволено. И уж совсем никуда не годится, если станут думать, будто я тебе потакаю, потому что ты мой родич. Собирайте вещи и уезжайте куда хотите! Впрочем, ты, Радмила, можешь оставаться. Хватит тебе уже мотаться по чужим краям со своим сыночком. Вырос уже, сможет и без мамочки прожить. Бывшая яргородская княгиня сильно побледнела, долго глядела с пронзительной материнской нежностью на своего взрослого сына, потом перевела взор на брата, и снова - на Всеслава. - Сынок, я... Я всегда буду о тебе думать, мне бы хотелось увидеть ваших с Боженой детей... Но я чувствую, лучше мне будет остаться, если это возможно. Я уже немолода, мне нездоровится, и тяжело будет пускаться в новый далекий путь. Мне хотелось дожить свой век на родине, в Брониславле, среди родных. Прости меня... При этих словах Всеслав будто заново увидел свою мать и с ужасом заметил, как она постарела в последнее время, как одрябла и потемнела прежде упругая кожа, как потускнели провалившиеся глаза. Прежде, видя мать каждый день, он воспринимал ее по-прежнему полной сил, как во времена его детства. Мягко взял ее за руки и поцеловал их. - Отдыхай, мама! Ты достаточно вытерпела из-за меня, - сказал вновь изгнанный яргородский княжич. Они втроем вернулись в свои покои, приняли собирать вещи, долго беседовали. Радмила, казалось, обрела прежнюю силу духа. Ловко, но осторожно расспрашивала Божену о ее жизни и о том, как протекает беременность. Давала ей и Всеславу множество наставлений на все случаи жизни. Распоряжалась слугами, что укладывали вещи, и сама отбирала наиболее любимые и памятные вещицы, настаивала, чтобы их тоже взяли на счастье. Вспоминала разные случаи из детства и юности Всеслава. Казалось, что она спешила высказать сыну все, что ей хотелось сообщить за всю оставшуюся жизнь. Божена то радовалась, что ей все же удалось соединить жизнь со Всеславом, то опять принималась плакать: будущее было уж слишком неопределенным. А сам Всеслав усиленно размышлял, пытаясь придумать, как расположить свою капризную, упрямую Долю к себе и своей будущей семье. - Уж и не знаю, - вздохнул он, расхаживая по горнице, - куда нам теперь податься, если уж Станислав, ближайший наш родич, на дверь указал! Люди кругом, а мы будто среди зверей живем, некому помочь... - Поезжайте в Лугию, к Сбыславе, - посоветовала Радмила. - Как-никак, она сестра твоя. Слышала, что ее муж, король Лугий, весьма ее уважает. Она наверняка его убедит приютить вас. А может быть, сумеет и на Бранимира повлиять. Всеслав, оживившись, расцеловал мать в обе щеки. - Матушка! О сестре-то я совсем забыл! А ведь правда: кровь родная - не водица! Напиши ей письмо, чтобы она и ее муж приютили нас... Слышишь, Божена: мы едем к королевскому двору! На лице молодой женщины мелькнула тень ее прежней солнечной улыбки, покорившей княжича-изгоя. - Куда угодно, лишь бы позволили нам жить спокойно... Ой! - спохватилась она. - А в Лугии ничего не скажут, что я от живого мужа к Всеславу ушла? Не осудят? - Не осуждают же моего муженька разлюбезного, за то что вздумал сыну второй жены отдать престол, - Радмила желчно скривила губы. - Решат, что у яргородских князей принято жениться необычным образом. Глядишь, и как подвиг прославят... Наконец, молодая чета собралась ехать. Всеслав, осторожно усадив в возок Божену, еще раз кинулся проститься с матерью. Они крепко обнялись, потом Радмила чуть отстранилась, пристально вглядываясь в сына. - Жаль, что не увижу твоих детей, но я рада, что, по крайней мере. увидела тебя счастливым с любимой женщиной! Настоящая любовь - та, что не остановится ни перед чем. Это тебе досталось от отца... - Я никогда не думал быть похожим на князя Бранимира, - извиняющимся тоном произнес Всеслав. Мать чуть лукаво улыбнулась, и на один миг в глазах, в лице ее вспыхнул отблеск былой, давно отгоревшей страсти. Затем она медленно покачала головой, но так ничего и не сказала сыну, которого, скорее всего, видела в последний раз. Поцеловала его напоследок, и, не отрываясь, глядела, пока он, вскочив на коня, скрылся за поворотом в облаке пыли. По лицу ее бежали слезы. Путь из Брониславля до Лугии был далек и труден, хотя и живописен. Кругом раскинулись пышные пашни и поля, иногда на пути встречались небольшие, но живописные старинные города. В обширных пущах паслись изящные олени и мохнатые, грозные на вид зубры. На соломенных крышах изб гнездились аисты. Если бы не беременность Божены, и ей, и Всеславу гораздо больше понравилось бы путешествие по столь живописным местам. Теперь же они стремились только к одному - доехать поскорей. Наконец, добрались до лежавшего в глубине страны Стрелицкого Замка, где в ту пору обитал король Лугий Десятый со своим двором. Здесь после долгих лет встретился Всеслав со своей сестрой, королевой Сбыславой. Он помнил ее девочкой, а она с тех пор превратилась в степенную женщину, рачительную хозяйку, мать четверых сыновей. Ее муж, воинственного облика и склада человек, ровесник Всеслава, любезно принял невесть откуда взявшегося шурина, но больше не обращал внимания на них с Боженой. Лугийского короля беспокоили аллеманы и дикие литтские племена, повадившиеся устраивать набеги на его границы с заката. Чтобы усмирить их, нужно было собирать войско, а для этого требовалось получить согласие сейма знатнейших панов, они же никогда не уступали королю иначе как после долгих споров, вымотав все нервы, - так уж у них повелось. Вот почему занимать гостей довелось одной лишь королеве Сбыславе. Она же искренне обрадовалась родственникам и обещала им помощь и защиту, несколько потребуется. История Всеслава и Божены очень взволновала лугийскую королеву. Она мягко усадила любовницу брата в кресло и ласково сказала ей: - Отдыхай с дороги и не тревожься ни о чем! Твое главное дело - родить Всеславу здорового ребеночка, ну а о об остальном мы позаботимся сами. Она познакомила брата со своими детьми - шумной ватагой мальчишек. Письмо от матери одновременно растрогало и опечалило Сбыславу, особенно когда брат сообщил, что та сильно постарела. - Знаешь, с годами все воспринимается в ином свете, чем раньше, - сказала она брату вечером наедине, когда Божена и мальчики ушли спать. - Вот я никогда не была очень близка нашей матушке... да и тебе тоже, что там... а теперь как рада нашей встрече! А былые распри наши не забылись, но утратили смысл. Бывает у тебя такое, брат? - Бывало, - согласился Всеслав. - После того, как встретил Божену, я готов и отцу простить его связь с Прекрасой. Я знаю теперь, как бывает, когда ради любви становишься готов на все! - Я думаю, отцу приятно будет узнать, что ты его понял. Я напишу ему, - пообещала Сбыслава. - Как он живет? Ты его видела? - поинтересовался брат. - Ездила с семьей в прошлом году. Как... Тоже постарел, конечно, за эти годы, - она не сказала: "со времен вашего мятежа". - Но Прекраса не дает ему пасть духом. У них настоящая семья, я бы хотела сохранить такую по прошествии лет. Драгомир почти совсем взрослый, понемногу вникает в княжеские обязанности. При этом имени Всеслав гневно нахмурился. - Все отцу прощу, но это... нет! Я и по возрасту, и по знатности достоин быть наследником больше сына Прекрасы! Сбыся, - он просительно протянул руки к сестре, - прошу тебя: напиши отцу, чтобы он позволил мне вернуться в Яргород! Тебя он всегда любил, и теперь послушает. А если он упрется, попросишь мужа помочь... Сбыслава резко отодвинула серебряную миску с малиной в сливках, едва не расплескав. - Нет! - у мягкой, уступчивой дочери Бранимира проявилась грань, перейти которую ее не заставило бы ничто на свете. - Живите здесь с Боженой сколько хотите! Пусть боги вам пошлют побольше здоровых детей! Но перед отцом я за тебя заступаться не стану. Довольно горя ты ему причинил. И я за многое благодарна Прекрасе. А Драгомир мне такой же брат, как и ты. Я не хочу разрываться между вами! - Неправда! Не брат никакой! - слышно было, как у Всеслава скрипят зубы. - Не признаю такого брата! Я - законный наследник! - Ну что кричишь? Не надрывайся, не пойду у тебя на поводу все равно, - невозмутимо ответила Сбыслава. - Откажись лучше от княжеств. Тебе боги послали чудесную женщину, скоро ребенок родится. Обжиться здесь я вам помогу. У тебя есть все, чтобы быть счастливее большинства князей, брат! Но если узнаю, что ты заришься на Яргородщину - не пожалею: мужу скажу, чтобы выставил тебя прочь. Так что в твоих же интересах жить спокойно, Всеслав. Это все, что я могу для тебя сделать! Так началась новая страница жизни Всеслава, связанная с Лугийским королевством. И, в общем-то, это было счастливое время. Божена в свой срок родила ему сразу двух сыновей-близнецов, совсем одинаковых, которых только она умела различать по лицу и голосу. Всеслав, очарованный ими, помогал своей подруге жизни возиться с детьми. В свободное время он учил охоте подрастающих племянников, и был, казалось, вполне доволен жизнью. Но иногда он все же слишком долго глядел задумчивым взором на восход, в сторону Яргородской Земли, и тяжело вздыхал. Тем временем, годы проходили и над Яргородской Землей с такой же быстротой, как повсюду, принося ее обитателям перемены - иногда счастливые, иногда печальные. После мятежа, расправившись с его зачинщиками среди "вятших людей", князь Бранимир укрепил свою власть. И на Яргородщине, и за пределами ее возросло уважение к нему, когда убедились, что он способен отстоять свою власть. Поскольку минувшие годы были обильны для яргородских полей и садов, княжество богатело. Конечно, простые горожане и земледельцы не чувствовали себя обитателями баснословной страны с молочными реками и кисельными берегами, где можно жить, не работая; нет, они всего лишь жили сносно, не зная вражеских набегов и непосильных поборов. Поскольку не приходилось черпать княжескую казну на помощь своим подданным, а, напротив, она лишь пополнялась, князь мог себе позволить украшать Яргородскую Землю новыми постройками и храмами, произведениями искусства и редкими книгами, - всем, что, с его точки зрения, было достойно пережить века. Конечно, если не помешают люди, занятые своими сиюминутными распрями... О том, чтобы впредь распри не тревожили Яргородщину, князь Бранимир заботился заблаговременно, готовя своего сына Драгомира к обязанностям князя. Драгомир вырос красивым темноволосым юношей, похожим лицом на мать, но глаза и высокий лоб перенял от отца. Он, ничего не забыв из страшных событий давнего мятежа, хорошо понимал, что править яргородским народом будет непросто, и, насколько мог, старался готовиться заранее. Науки ему давались достаточно легко, хотя и не проявлялось ярко выраженных способностей или увлечения каким-нибудь занятием, как были у его отца книги и собирание древностей. Но князь Бранимир все равно радовался успехам своего сына, мечтал, чтобы тот достойно сменил его на яргородском престоле. А княгиня Прекраса, не возражая мужу, просила свою заступницу Ладу прежде всего о счастье для своего сына. Боярская верхушка Яргорода притихла, не смея больше выступать открыто. Но Бранимир знал, что они продолжают коситься на его сына, не признают рожденного от второй жены полноправным наследником, стоящим выше них. Однако он надеялся, что хватит времени ввести Драгомира в княжеские обязанности, чтобы он без заминки принял и продолжил сделанное им, и престол Яргородской Земли не пошатнулся бы под ним. Вот только здоровье стало подводить Бранимира все чаще. Приступы удушья повторялись год от году все чаще. Некогда было время, когда он совсем забыл о болезни, мучившей его в детстве и юности, и был уверен, что изжил ее навсегда, - это был его расцвет, "время деяний", и особенно после того, как в его жизнь вошла Прекраса. Но мятеж, когда князю пришлось пережить страх за самых близких, которым он был бессилен помочь, надломил его. Тогда, в порубе, после того как от него требовали отречься от Прекрасы и сына, Бранимира спасла таинственная сила, которую неведомо как удалось призвать Прекрасе. Однако болезнь не ушла совсем, она лишь затаилась в темном углу, пока ей не вздумается вновь закогтить свою жертву. Порой у Бранимира вдруг перехватывало дыхание, горло сжимали невидимые руки, лицо его чернело от удушья. Никакие травы и заклинания не могли полностью изгнать болезнь. Она лишь отступала на недели, а то и на месяцы, но рано или поздно вновь тяжелой пятой наступала на грудь поверженному князю. Особенно сильный приступ у него случился, когда пришла весть, что в Брониславле скончалась Радмила. Уже давно ничто не связывало Бранимира с первой женой, кроме взаимной неприязни, а поди же ты, едва замертво не свалило его. Прекраса трое суток не отходила от его постели. Когда князю стало настолько лучше, что он смог пообедать за столом вместе с женой и сыном, он пошутил, съев несколько ложек борща, но не ощущая вкуса: - Не иначе как сама княгиня Радмила Мирославна прилетала душить меня, что не успела при жизни! - Обороните нас, благие пращуры! - испуганно воскликнула Прекраса, постучав по столу. - Неужели она не ушла в Ирий и мстит тебе? Тогда нужно упокоить ее... - Нет-нет, я не так выразился, - на бледных губах Бранимира мелькнула слабая улыбка. - Я хотел сказать - память о ней растревожила вновь. И моя вина... Ложка в руке Драгомира неожиданно громко звякнула о край серебряной миски. - Какая еще вина, отец? По-моему, это она была виновна перед тобой. Я еще ребенком был, и то помню, как нас всех едва не уморили в порубе ее сообщники... Бранимир исхудавшей, почти прозрачной рукой ласково коснулся руки юноши. - Ты судишь поспешно и слишком пылко, как бывает в молодости. А я теперь только начал понимать: всегда, в любой распре виноваты обе стороны. И почти всегда каждая сторона по-своему права. У Радмилы была правота матери, пекущейся о благе своего сына. Это могучая сила, древнее всех княжеств, а может, и древнее самих людей. Нельзя безнаказанно стать у нее на пути! С состраданием глядя на мужа, еще бледного и слабого, едва поднявшегося на ноги, Прекраса произнесла: - Если тебе от этого будет легче, загладь вину перед Радмилой. Напиши Всеславу письмо, пригласи поговорить, узнай, чем он дышит. Как-никак, но для него ты по-прежнему отец. Обо всем, что происходило с Всеславом за эти годы, в яргородском княжеском дворце были хорошо осведомлены. Узнав, что его старший сын увел чужую жену, Бранимир многозначительно усмехнулся, но ничего не сказал. Впоследствии Сбыслава в своих письмах так же много сообщала о Всеславе с Боженой и их детях, как и о собственной семье. Княжичу Драгомиру, казалось, не очень-то понравилось предложение матери, но он, нахмурившись, промолчал, не желая тревожить отца, еще слабого после болезни. А Бранимиру эта мысль, по-видимому, пришлась по вкусу. Он с глубокой благодарностью взглянул на жену. - Я счастлив уже тем, что ты есть в моей жизни, твоя забота и понимание, моя Прекраса! Время идет, никто не знает, сколько его осталось. Но оно, приближая конец жизни, взамен дарит нам бесценный опыт, пусть порой и горький как желчь. Хочется верить, что чему-то научило оно и Всеслава. Приглашу его, побеседую, а, если он смирится, может быть, и вернуться ему позволю. Нет, сын, - князь властно поднял руку, заметив, как Драгомир порывается что-то возразить. - Наследником останешься ты, это решено! Если Всеслав и вернется, он получит в удел Красный - бывшие владения Мечеслава. Пусть все вернется на круги своя... Он послал Всеславу письмо, и тот спустя несколько седьмиц, побывав прежде в Брониславле на могиле матери, постучался в ворота малого княжеского дворца в Яргороде. Князь Бранимир не встретил приехавшего на крыльце, опасаясь холода. Он ожидал Всеслава в своих покоях, сидя в широком кресле около камина. Княжич-изгой с удивлением увидел отца. Бранимиру к тому времени исполнилось пятьдесят пять лет, но он выглядел старше: исхудавший и бледный, со слезящимися глазами. Давно совершенно поседевшие волосы он теперь стриг коротко, зато пушистая белая борода его доходила до середины груди, прикрывая золотую княжескую цепь. Ради тепла он одет был в длинный шерстяной кафтан темно-синего цвета. На обитых аксамитом сиденьях рядом с князем устроили княгиня Прекраса, еще моложавая, девичьи стройная, и их сын Драгомир. Оба они не сводили с вошедшего настороженных взоров. В свою очередь и князь Бранимир пристально изучал облик человека, который считался и в глазах все навек останется его сыном. Теперь Всеслав был зрелым мужчиной, рослым и хорошо сложенным. В его лице, в манере держаться появилось какое-то внутреннее достоинство, которого не хватало ему в юности. На лице его, когда он вошел в покои, отражалась грусть, легкое смущение, но не было видно зависти к тем, кто здесь живет. Словом, у Всеслава был вид человека, который, если не примирился с судьбой, то научился пользоваться ее дарами. В его костюме, полу-сварожском, полу-лугийском, в самой манере держаться заметно было присутствие в его жизни женских рук, умевших мягко и ненавязчиво повлиять на него. При каких бы обстоятельствах Всеслав ни сошелся с Боженой, но эта связь определенно принесла ему перемены к лучшему. - Здравствуй, Всеслав! Как живешь? - спросил Бранимир сиплым голосом, пригласив приехавшего сесть напротив него. - Неплохо живем; Сбыслава, наверное, вам пишет. Моя Божена, как веретено, хлопочет дома, мальчишки бегают и все переворачивают вверх дном, - неожиданно Всеслав расплылся в широкой улыбке. - Такие забавные, вечно что-нибудь вытворяют! И все время вместе, никогда их не увидишь порознь. Даже вещи им надо одинаковые, иначе оба ревут. Жаль, что матушка не повидала внуков... - Да, жаль... - вздохнул Бранимир и хитро прищурился: - Когда на могиле матери был, меня, поди, ругал на чем свет стоит? - Было поначалу, - не стал отпираться Всеслав. - Но больше по привычке, без настоящего зла. Вот матушка с тобой примириться не хотела ни за что. Князь Станислав Мирославич мне сказал, как она и умирая, на смертном одре шептала проклятья тебе, отец. А я - нет... У меня и там половина мыслей была дома, с Боженой и мальчишками. А когда в Яргород въехал, даже прослезился: нигде нет мест лучше родного края. В Лугии нас хоть и содержат, как подобает родственникам королевы, но я не могу забыть, что из милости едим чужой хлеб. Правда, я дважды с королевским войском ходил на войну, на закатных границах, но ведь это все равно что в наемниках служить... Все это время Бранимир внимательно и строго изучал Всеслава, следил за малейшими изменениями его лица, вслушивался в интонации его голоса, как князь, а не отец, думающий простить непутевого сына. Но ничто в повадках Всеслава не обличало неискренность. Наконец, владетель Яргорода решился довериться своим чувствам. - Вот что, Всеслав! Если ты поклянешься, что ни ты, ни потомки твои никогда не оспорите яргородский престол у рода моего сына Драгомира - я позволю тебе вернуться и дам в удел Красный. Но поклянись на мече всерьез, понимая значение клятвы перед богами и перед людьми! Помни о судьбе моего отца, князя Предрага... и о судьбе прежнего красненского князя, Мечеслава!.. Княжич-изгой взглянул на отца, не веря своим ушам. Потом глубоко вдохнул, словно перед прыжком в холодную воду, и долго молчал. Когда он вновь поднял голову, на его нахмуренном лбу расправились складки, и взор прояснился. - Отец! Ты мог навсегда оставить меня на чужбине, но позволяешь вернуться, растить моих сыновей на Яргородской Земле! Я дам клятву вечно повиноваться тебе и Драгомиру. Услышав эти слова, княжич Драгомир поднялся со скамьи и впервые протянул руку старшему сводному брату. - Если так, то я тоже рад тебя видеть, Всеслав! - улыбка у него особенно напоминала Прекрасу. В тот же день в святилище Хорса княжич Всеслав поцеловал меч на верность Драгомиру, как законному наследнику, и обещался никогда "не искать под ним престола". - Но если вдруг окажется, что Драгомир не удержит власть, или у него не останется наследников, тогда трон опять перейдет к моей линии! Чужим его не отдам, - впрочем, эти слова Всеслав произнес уже вечером, наедине с отцом. Бранимир нахмурился при мысли, что его любимый сын может лишиться власти, однако сурово кивнул. - Все может быть... На этот случай я внесу поправки в завещание. Но после меня не смей мешать Драгомиру! Не то я из Ирия сумею тебе отомстить! И такой силы исполнены были эти слова князя Бранимира, что Всеслав не посмел спросить, каким образом. Вместо этого торопливо кивнул в ответ: - Клянусь жизнью Божены, счастьем моих сыновей, всю жизнь повиноваться Драгомиру, как тебе сейчас!.. Да мне, кстати, и не для кого искать престола: ведь мальчики незаконные, жениться на Божене я не могу. Уж если яргородские "вятшие мужи" так противились Драгомиру, то моих и вовсе не примут. Да я и сам не суну их в эту кипящую кашу! Бранимир пристально взглянул на него поверх выдолбленной из алатыря чаши с лечебным напитком, которую в этот миг подносил к губам. - Вот теперь я верю, что ты окончательно повзрослел! - проговорил он тихо; из-за болезни голос его рано сделался сиплым, старческим. - Некоторые люди взрослеют, только когда им приходится отвечать за кого-то, кроме себя, - Всеслав, смутившись, стал разглядывать резную рукоять своего ножа, словно никогда раньше ее не видел. - Когда в мою жизнь вошла Божена, я на многое стал смотреть иначе. И тебя при этом часто вспоминал. А ведь я, по общепринятым обычаям, поступил хуже, чем ты: полюбил замужнюю женщину, жену жреца. А она за мной пошла, не побоявшись наказания, не прося ни о чем! Я думаю: Лада зажигает взаимную любовь в тех, кто в самом деле судьбой предназначен друг другу. А люди успевают на земле все так запутать, что к тому времени, как встретятся, мужчины и женщины бывают соединены с другими. Как ты с моей матерью, пусть душа ее радуется в Ирие. Как Божена с Путятой. И тогда кто-то смиряется, а кто-то борется за свою любовь. Нам посчастливилось. А когда отцом стал, увидел, как растут мои дети, - понял, что ни на какие престолы их не променяю! Если бы они сразу им достались - тогда конечно, ну а теперь - нет... Князь Бранимир поднялся из-за стола и неожиданно крепко обнял Всеслава. - Да пошлют боги счастья твоей семье, сынок! Переселяйся со своей семьей на Яргородщину. Благодарю Отца-Небо, что позволил нам с тобой помириться еще на этом свете! - Ты еще не стар, долго проживешь! Успеешь братца Драгомира натаскать как следует, - утешительно заметил Всеслав, незаметно ввернув охотничье словцо, означавшее обучение молодых псов навыкам охоты. Бранимир грустно улыбнулся в ответ. Вскоре Всеслав вместе с Боженой и трехлетними сыновьями-близнецами переселился на Яргородскую Землю. Несколько дней погостили в княжеском дворце, где их приняли очень тепло. Прекраса сразу подружилась с Боженой, сочтя свои судьбы похожими. А Бранимир посадил внучат-близнецов себе на колени и не отпускал во время ужина. Затем Всеслав с семьей уехал в Красный, в бывший удел покойного Мечеслава.