Глава 18. Черные времена

Но силы и здоровье к князю Бранимиру не вернулись и после того, как он простил Всеслава. Приступы удушья следовали все чаще, снадобья ученых лекарей почти не помогали. Из-за продолжительной болезни ему все трудней было удерживать в своих руках нити управления страной. Встречая якобы сочувственные выражения на лицах бояр, думал с тревогой: каково придется с ними его Драгомиру, когда придется править? Как расположить к нему и "вятших мужей", и простой народ Яргородщины? В конце концов, еще раз перечитав завещание, Бранимир распорядился огласить его на общем народном собрании, созванном спустя много поколений. По древнему обычаю предков, народ собрался под открытым небом, в Священной Роще на правом склоне Холма Ярилы. Был конец вересня, и широкие листья дубов и каштанов, простиравшиеся над головами людей, уже начинали желтеть, спаленные за лето жарким яргородским солнцем. Дул сильный ветер. Внизу, у подножия холма, серебристой лентой лежала широкая Искра. Княжеское завещание огласил вслух новый печатник, боярин Мстивой. Там подтверждалось, что Яргородское княжество достанется Драгомиру, Всеслав же получал только Красный с прилегающими к нему землями. Сверх того, князь Бранимир завещал раздать после его смерти: "вятшим людям" - четыре тысячи золотых гривен, и семнадцать тысяч серебряных монет - простому люду, жителям Яргорода и его окрестностей. Князь Бранимир присутствовал тут же: ему поставили кресло, и он сел в него, пройдя под руку с любимым сыном через расступавшуюся перед ними толпу. Люди приветствовали старого князя и его наследника. Вокруг собрался почти весь город. Бранимир видел их ясно, как никогда - мужчин и женщин, старых и молодых, приодевшихся в честь собрания в свои лучшие одежды, украшенные оберегами. На иных лицах при упоминании о раздаче кун отразился живой интерес. Они приветствовали князя искренними славословиями: - Живи сто лет, княже! Пусть сияющий Хорс всегда ясно светит тебе! Твой ясный разум, твоя мудрость - наш щит! Значит, они все же признавали то, что он старался по мере сил делать для них. Тридцать четыре года он правил Яргородской Землей. И за эти годы, со времен Мечеслава, не было на Яргородщине настоящих войн, не вторгался противник из-за границ, не жег селения, не угонял людей в рабство, не топтали чужие кони яргородских полей. Князь Бранимир умел остановить войну в зародыше - где вовремя сказанным словом, где золотом, а где и послав навстречу собственные полки, как в степи против пожара пускают встречный пал. Уже давно обходили Яргородскую землю жадные к добыче команы. Сидели за Драконовыми Горами, как за засовом, хунгары. Да и соседи-князья притихли, предпочитали в последние годы торговать с богатой Яргородской Землей, а не воевать. Значит, он, Бранимир, все же не напрасно правил ими столько лет. Ему многого удалось добиться. Но сумеет ли Драгомир сохранить полученное? Найдет ли он поддержку среди яргородцев, простых и "вятших мужей"? Старый князь замечал их насмешливые взоры, брошенные на его сына. Нет ли среди них новых Владиславов и Мезамиров, готовых ради корысти распоряжаться княжеским престолом? А кому предать, всегда найдется. В соседнем, Белотурском княжестве подымал голову сильный и честолюбивый князь Ладомир Мстиславич. До Бранимира не раз доходили слухи, будто сосед зарится на богатую Яргородскую Землю, в кругу своих воинов мечтает ее захватить. Не могут разве бояре продать ему Яргород? Оставалось надеяться, что благодарность за его последний дар все же расположит их к Драгомиру. И что горожане яргородские, если все же придет час противостояния, вспомнят оказанные им блага. По крайней мере, Бранимир старался, насколько можно, подготовиться к тому, что будет после него, пока еще способен влиять на земные события. Яргородские жители шумно благодарили его, желали многих лет жизни. А он, глядя на них, вспоминал страшные дни мятежа четырнадцатилетней давности, когда те же самые люди ворвались во дворец, растерзали его соратников, его самого с Прекрасой и сыном бросили в поруб, поддавшись минутной вспышке гнева и суеверия. В толпе люди дичают и утрачивают разум, даже если по отдельности в ней каждый человек был неплох и неглуп. Толпа ни за что не отвечает, она способна сообща натворить дел, какие внушили бы отвращение каждому из составляющих ее в отдельности. Но все-таки это был его народ, какой есть, и он отвечает за них перед богами. И вдвойне отвечает, если они еще не готовы всегда отвечать за себя сами. Сейчас, разглядывая так близко лица собравшихся горожан, князь думал о том, что большинство яргородских жителей выросли уже в его правление. Значит, тем более, его долг - позаботиться, чтобы после него не стало хуже. "Боги, владыки неба и земли! У меня к вам одна просьба: оберегайте, как прежде, Яргородскую Землю, да еще жену мою Прекрасу и сына Драгомира, когда меня не станет! А мне осталось лишь проститься и уйти достойно..." Некоторое время он собирался с силами; слышно было лишь его хриплое дыхание. Наконец, заговорил, обращаясь ко всем и никого не выделяя в отдельности: - Много лет прожили мы вместе на Яргородской Земле, и разное бывало между нами. Но хорошего все же было больше. И потому хочу вам сказать напоследок... Всем обильна и дивно украшена наша Яргородщина, и жаль мне, что вскоре придется с ней расстаться! Вы же цените то, что имеете, и берегите ее покой и красоту!.. Как хороша мирная жизнь, когда каждый занимается своим делом и уверен в завтрашнем дне... То, что люди создавали поколениями, легко разрушить за миг. А восстановить погибшее, вернуть умерших к жизни, мы не можем. Так лучше беречь то, что имеешь, чем в слепом неразумии погубить все!.. Радуйтесь жизни, люди яргородские... А если я в чем виноват был перед вами, обидел кого ненароком или чего не успел, ибо всевидящ один лишь светлый Хорс, - вы простите меня! А боги да простят нас всех, в Прави, Яви и Нави!.. Он умолк и низко опустил голову, переводя дыхание после долгой речи. Прекраса протянула ему чашу с лечебным отваром. Отдышавшись, Бранимир слушал стоны и плач яргородских жителей. До них все же дошли его последние слова, они чертили в воздухе знаки, отводящие зло, протягивали руки навстречу. - Княже, поживи еще на свете! Еще не настолько ты состарился, чтобы нас покинуть! Твоей мудростью живет Яргородщина! Без тебя плохо нам будет! Живи сто лет, князь Бранимир Велемудрый! - слышались кругом голоса. Он слабо улыбнулся. Значит, несмотря на все, что бывало, все же любили... Свое прозвище он раньше слышал от льстивших ему иноземных послов, но первый раз его открыто повторили сами яргородские жители, не очень-то склонные угождать своим правителям. - Я бы с радостью... Но увы... Хозяйка Судеб каждому уготовила свой час... Пусть боги вас хранят, народ яргородский!.. Князь Бранимир поднялся на ноги, опираясь на плечо Драгомира, своего наследника. Лицо уходящего князя было изможденным и совсем бескровным, но спокойным. Он сделал все, что было в его силах для блага сына и своих владений. Но прощальное собрание не прошло даром для и без того немощного князя. Он сильно простудился на ветру под открытым небом, и удушье тут же зажало его грудь и горло в смертоносные объятия. Трое суток Бранимир метался в беспамятстве, хрипел, требовал открыть окна. Потом пришел в себя, но лекарь сообщил близким, что это не к выздоровлению. Прекраса, трое суток не сомкнувшая глаз, и теперь сидела возле мужа, ничего не видя от застилающих глаза слез. По другую сторону постели сидел Драгомир, бледный как мел. Он внимательно прислушивался к последним словам отца, чувствуя затаенный страх: вот сейчас не станет отца, и он останется наедине с тяжелой ношей княжеской власти... - Откройте окно... - прошептал Бранимир. - Там идет дождь, и холодно. Тебе нельзя, - попыталась Прекраса его увещевать. Ее муж судорожно втянул воздух, ухватился за край одеяла тощими, как лапы старого ворона, пальцами. - Мне уже все можно... - хрипло усмехнулся он. - Окно... Хоть один глоток воздуха!.. Его грудь снова судорожно заходила ходуном, лицо потемнело. Беспомощно оглянувшись, княгиня велела вошедшему челядинцу распахнуть окно. В княжеские покои ворвался ветер, принес запахи мокрой земли и опавшей листвы, бросил на пол алый кленовый лист и брызги дождя. За окном слышался частый перестук капель, словно погода заранее оплакивала князя Бранимира. Он тоже расслышал шум дождя все еще чутким слухом. Взяв руку склонившейся над ним Прекрасы, попытался улыбнуться. - А помнишь... нашу весеннюю грозу, а? - Муж мой, я до последней минуты буду ее помнить! - заверила она, целуя его в исхудавшую щеку. В груди у Бранимира что-то глухо, болезненно заклокотало. Он поморщился, но, отдышавшись, продолжал, обращаясь к жене: - Я тебя буду ждать... да ты очень-то ко мне все-таки не спеши! Помогай Драгомиру... Но не раздражай против него бояр... - Я поселюсь в святилище Лады, сделаюсь жрицей, - отозвалась Прекраса. - Она меня наградила больше, чем других людей, и я должна, наконец, отблагодарить ее. - И еще... жрица будет в безопасности, что бы ни случилось, - одобрил Бранимир. - А ты, сын... Я на тебя надеюсь... - Я постараюсь оправдать надежды, батюшка, - произнес княжич, взяв ладонями невесомую руку отца. - Полагайся на тех, кто достоин доверия, - прошептал Бранимир, уже затуманившимся взором глядя на обступивших его ложе бояр. - А вы помните... вы меч целовали на верность князю Драгомиру! Жаль, среди вас многих уже нет... Иных унесла Морана, другие погибли в том нелепом мятеже... В прошлом году и Улеб погиб... Вот сейчас бы его!.. Так и не узнали, отчего в его усадьбе занялся пожар. - Отчего бывают пожары, государь? Где-то, должно быть, уголек из печи выпал. Такое может статься в любом доме, - вроде, даже, обиженным тоном отвечал боярин Мстивой. У умирающего князя уже не было сил спорить с ними или что-то выяснять. Черное удушье стиснуло ему грудь и горло, выжало из его уст вместо осмысленных слов только жалкий предсмертный хрип. Глаза его выкатились из орбит, руки судорожно цеплялись за все подряд. Всем, кто был рядом, показалось, что это все, но Бранимиру все-таки удалось вдохнуть глоток воздуха, и он на миг еще раз пришел в себя. Прояснившимся взором огляделся вокруг. - Как хороша эта жизнь, понимаешь, лишь когда приходит пора покинуть ее, - прошептал он без голоса, одними губами, и вытянулся недвижно. В тот же час весь Яргород облетело хоть и ожидаемое, но все же для большинства людей печальное известие: "Князь Бранимир умер!" Эта весь разнеслась по всей Яргородской Земле и за ее пределами. По древнему обычаю, мыслившему всех живых существ наделенными сознанием, оповестили всю живность в княжеской усадьбе о смерти их господина. Пока женщины во главе с распустившей волосы Прекрасой обряжали тело к погребению, слуги возили сухой лес на место будущего погребального костра - на полунощном склоне Холма Ярилы, выше всех других курганов почитаемых покойников. Вновь, как несколько дней назад для прощания с еще живым князем, теперь весь Яргород собрался к его погребальному костру. Хотя все тут же были щедро одарены, как завещал Бранимир, но многие горожане искренне плакали. Впереди всех, с распущенными, враз подернувшимися паутиной седины волосами, стояла Прекраса в глухом белом траурном платье без украшений. Под руки ее держали Драгомир и Всеслав, тоже оба со слезами на глазах. Смерть отца сблизила сводных братьев; ни один из них не обмолвился о будущем. Не хватало Сбыславы; но, конечно, она не могла еще даже узнать о смерти отца, не то что приехать. Когда жаркое пламя костра, политого ароматными маслами, скрыло навсегда лицо князя Бранимира, Прекраса вырвалась из рук сына, упала на колени возле самых горящих бревен, завела плач-импровизацию все еще мелодичным голосом: - Зачем ты меня покинул, месяц мой ясный, муж и господин мой? Взгляни: здесь весь твой народ плачет о тебе, как один человек! Но никто из них не оплакивает тебя так же неизбывно, как я! О, если бы наши печали еще что-нибудь значили бы для тебя, ты бы поднялся со своего ложа из бревен и вышел к нам сквозь огонь, чтобы никогда не разлучаться! Но нет, никто не приходит из светлого Ирия к той же жизни, что была. Там, где ты сейчас, времени нет, но для чего боги испытывают меня ожиданием? После самой темной ночи, в конце концов, приходит рассвет, и, как бы ни лютовала зима, ей на смену приходит веселая весна и щедрое лето. Но из смерти нет возврата к прежней земной жизни, и здесь трудно поверить, что Морана не всесильна! Только ради тебя, муж, я еще храню веру в то, что боги соединят нас в иной, более счастливой жизни! Жди меня! Я не поддамся отчаянию и не усомнюсь в божественной справедливости: я хочу, когда придет время, быть достойной воссоединиться с тобой! Ее голос далеко разносился среди примолкшего возле погребального костра народа. Ее песня-плач, впервые прозвучавшая здесь во всей безыскусной правдивости, запомнилась многим яргородским жителям. Со временем она из уст в уста обошла все Сварожьи Земли, к ней добавили кое-какие новые строки и словесные украшения, и впоследствии "Песнь вдовы" стала считаться народной. Никто уже не помнил, где и когда она была сложена, зато плакальщицы почти всегда затягивали ее на похоронах - знатного или простого человека. Никто уже не помнил, что на самом деле ее сложила княгиня Прекраса, провожая своего мужа. яргородского князя Бранимира. А в тот день возле пылающего костра ее сын поднял Прекрасу и отвел подальше от жаркого пламени. - Все уже прошло, мама! Ничего не изменить... Я теперь князь, но мне нужна твоя помощь! Пожалуйста, помоги мне освоиться, мама! Прекраса глубоко вздохнула и крепко обняла сына. И все же, предсмертные предчувствия Бранимира оправдались. Он хорошо знал яргородских "вятших мужей", но все же не вполне, ибо стремился видеть в каждом человеке разумное начало, по своей природе желающее упорядоченной жизни. Как можно сознательно добиваться распрей, ставить не только чужие жизни, но и свою в зависимость от случайной удачи, - этого он никогда не понимал и не ожидал от других людей. А между тем, "вятшие мужи" давно уже образовали сильную партию, не желавшую видеть на троне Драгомира, которого между собой издевательски называли только "сыном Прекрасы". Почему-то бояр особенно возмущало то, что мать молодого князя происходила из их же, боярской среды, не могли его признать выше себя. А может быть, и опасались, как бы Драгомир, с детства знакомый с боярским своеволием, не пожелал вовсе его искоренить, если укрепится на престоле. И втайне, собираясь дома то у одного, то у другого, расхваливали соседнего белотурского князя: - Чем нам не государь будет Ладомир Мстиславич? Чистого княжеского рода по обеим линиям, потомок самого Бронислава Великого! Хороший воин, сколько раз успешно бился и с литтами, и с лугийцами. А нам будет как раз кстати пугануть соседей. Пусть, как встарь, князь занимается войной, а мы, совет вятших мужей, станем сообща править, - неужто Ладомир не отблагодарит тех, кто призвал его в Яргород? Пошлем ему приглашение, пусть приходит княжить, объединив владения! Сейчас самое время. Бранимировы наследники - ни рыба ни мясо. Всеслав, к тому же, клятву дал не вмешиваться, а Драгомир покуда - что сноп колосьев: толкни, и повалится! Нет, братья, призовем Ладомира Белотурского! После долгих споров и прений решение было принято. И вскоре полки решительного и отважного белотурского князя вошли в заранее распахнутые перед ними ворота Яргорода. Но еще раньше бояре-перебежчики со своим дружинами явились в княжеский дворец, за Драгомиром. - Эй, Прекрасич! Выходи из норы! - кричали его враги, яростно колотя в двери. Доносился свист, улюлюканье, кто-то трубил в рог, изображая травлю в лесу. Там, где мятежники уже прорвались внутрь, слышался грохот, чей-то отчаянный крик, пронзительные вопли женщин, которых хватали разгоряченные победители. Драгомир, застигнутый врасплох, не успел подготовиться к защите, и теперь не знал, что делать. Ему известно было, на что способна толпа, когда в ней бушуют дурные страсти. Слишком хорошо запомнил с детства, как мятежники бросили в поруб его отца, которого прежде все чтили и повиновались, как хотели погубить мать, как гнали их копьями, будто пленников. У молодого князя упало сердце, когда он увидел, как мало людей осталось с ним. - Бежать, иначе убьют! - сказал он себе, с тоской глядя в окно, как мятежные толпы захлестывают дворец, будто морской прилив. - Бежать? Но куда? - решение пришло мгновенно: - В Лугию, к сестрице Сбыславе! Она приняла Всеслава, поможет и мне. Уговорит своего мужа помочь мне отвоевать Яргород! Он переоделся в простую одежду и в сопровождении всего двух слуг покинул город, надеясь, что ему удастся ускользнуть незамеченным. Трое всадников ехали по берегу Искры, уже оттаявшей ото льда, ибо прошло несколько месяцев после смерти князя Бранимира, и вновь наступала весна. Но Драгомиру не удалось скрыться от врагов. Его настигли в безлюдной местности, когда уже заходило солнце, и багряное зарево заливало все небо на закате, там, куда он держал путь. Плеск реки приглушал остальные звуки, и князь со спутниками услышали позади топот и фырканье коней, только когда черные фигуры преследователей уже были рядом. - Догнали! Это Прекрасич! - переговаривались те между собой, окружая троих путников плотным кольцом. - Перед вами, предатели, ваш законный князь Драгомир Бранимирич! И не трогайте мою мать... - воскликнул он звенящим голосом, выхватывая меч из ножен. В тот же миг страшная боль пронзила его сзади, меж лопаток. Драгомир покачнулся в седле, и тут же увидел наконечник копья, высунувшийся из его груди. "Как больно... Почему небо горит? Все почернело, только в небе пожар... Мама... Ей тяжело будет... Отец, а теперь и я... Жаль умирать... Я еще слишком молод, чтобы умереть..." Воин, пронзивший Драгомира копьем, выдернул его и столкнул тело в реку. В последние свои мгновения сын Бранимира и Прекрасы почувствовал, как прохладные речные струи омывают рану, изгоняя боль. Потом чьи-то бледные руки подхватили юношу, и он увидел над собой лицо прекрасной женщины с распущенными длинными волосами, в уборе из жемчуга. - Все будет хорошо, мальчик мой! - проговорила она голосом его матери, увлекая с собой в холодные воды Искры. - Не бойся людской злобы и коварства - их нет у меня в подводных чертогах! О, там только радость и покой, счастье и веселье. И ему не будет конца, мы с тобой никогда не состаримся и не умрем. Иди же ко мне, мой милый речной князь!.. Закатное солнце задержалось на мгновение, чтобы озарить алыми отблесками воду Искры, окрасившуюся кровью Драгомира. Меж тем, нападавшие деловито прикончили обоих слуг и оттащили трупы подальше в кусты. После этого поймали коней, лишившихся всадников, и поехали в Яргород, доложить своим хозяевам, что поручение выполнено. О судьбе Драгомира никто не объявлял открыто, но все сразу поняли, что яргородский престол свободен. В город без боя въехал белотурский князь Ладомир Мстиславич. Он радовался, так просто получив владения, на которые безрезультатно зарились его дед и отец. Но тут в своем Красном оживился Всеслав, о котором совсем было позабыли. Между тем, он решил, что пришло его время. - Думают, вовсе уж не осталось потомков Бранимира?! Так я же жив-здоров, и не уступлю свой законный трон пришлому! - заявил он, но тут же вздохнул: - Правда вот, с какими силами отбивать Яргород? Разве что принять помощь от хунгар? Король Коломан мне пишет, предлагает помощь по старой памяти. И цена прежняя - пять тысяч серебряных гривен. Разве съездить? Он и сыновья его не упустят своего, но ведь союзники и дальние родичи, как-никак... Действительно, он получил письмо от хунгарского короля, двоюродного брата своего отца (ведь мать Бранимира была хунгаркой). Недолго думая, Всеслав вместе с Боженой и детьми выехал за Драконовы Горы, в Хунгарию. Там его хорошо знали еще с юности, когда он вместе с матерью жил в изгнании в замке Эгер. При дворе короля яргородских изгнанников приняли сперва хорошо, стали готовить войско. Всеслав дни и ночи проводил среди хунгарских полков, уже предвкушая, как они обрушатся на войско Ладомира и выгонят прочь из Яргородской Земли. Но когда уже пришла пора выступить войску, король Коломан призвал к себе Всеслава и сказал: - Я решил, что нам нечего довольствоваться твоими пятью тысячами серебром, когда мы можем легко получить всю Яргородскую Землю со всеми ее богатствами! Я пошлю с войском своего сына Интара. Ты с семьей, как союзник, родич и друг, поживешь у нас в гостях, сколько потребуется. Всеслава схватили, вместе с Боженой и детьми, увезли далеко, к самой аллеманской границе. Там им предоставили для жилья самую высокую башню замка Рек, откуда открывался прекрасный вид на окрестные леса и пашни, и на широкую гладь реки Даны, так похожей на родную Искру. Близнецы, к тому времени шестилетние, воспринимали все случившееся как веселое приключение; Божена старалась сохранять бодрость ради детей; но сам Всеслав совсем пал духом. Он часто поднимался на верхнюю площадку башни, с тоской глядел вдаль и порой яростно кусал себе руки: - И зачем только я доверился этому старому волку, королю?.. Ах, как же прав был батюшка, говоря, что меня в два счета обведут вокруг пальца! И как у такого мудрого государя, каким был он, мог родиться такой бесталанный сын?! Сокрушения плененного Всеслава были, спору нет, велики, однако они не шли ни в какое сравнение с теми бедствиями, которым в то время подвергались яргородские жители без всякой своей вины. Изгнав прочь Ладомира, королевич Интар провозгласил себя яргородским князем. Но тут же принялся со своими воинами хозяйничать на Яргородской Земле не как законный владетель, а как захватчик-коман. Его люди разоряли собранные Бранимиром сокровища, тут же проигрывали и пропивали их или увозили в Хунгарию. Врывались в дома горожан, если у тех были куны, силой и угрозами вымогали их. Для своих ежедневных пиров похищали у поселян скот и зерно, ничего не заплатив. Увидев где-нибудь красивую женщину, ее приводили в занятый хунгарами дворец, принуждали прислуживать завоевателям и делить с ними ложе. В скором времени даже знатные яргородцы старались покинуть столицу и увезти подальше свои семьи. Простым же людям, которым некуда было бежать от своей земли или ремесла, приходилось еще тяжелей. Днями напролет носились вскачь по всему Яргороду хунгарские всадники, и горожане, едва заслышав топот и чужеземную речь, спешили скрыться из виду. Никто не мог урезонить захватчиков. Один из жрецов Хорса вышел было навстречу самому Интару, призывал его проявить милосердие к яргородским жителям. Но хунгарский королевич, возвышаясь на коне, ударил жреца по голове кулаком в латной рукавице. Жрец упал, обливаясь кровью. Хунгары же продолжали бесчинствовать. Они, вероятно, не отказались бы разграбить и храмы сварожских богов, оскорбить жрецов и жриц, но не смогли туда войти. Священная Роща вся окуталась светом, видимым и среди бела дня, и никто из хунгар, если у них были дурные намерения, не мог перейти границу, словно перед ними была неприступная стена. Интар скрипел зубами, но был вынужден признать силу сварожских богов. Многие местные жители, подвергавшиеся опасности, в те дни нашли пристанище на светящейся горе, в Священной Роще. О них заботилась и разделяла их несчастья бывшая княгиня Прекраса, оплакивающая мужа и сына. С тоской вспоминали униженные, ограбленные яргородцы времена князя Бранимира. - Если бы мы понимали тогда, как хорошо жили! Лишь теперь осознаем, когда нет уже нашего светлого государя, и сыновья его сгинули невесть где!.. Однако Всеслав был жив, хоть и томился в плену в замке Рек. От своих тюремщиков он узнавал последние известия о том, что творится на Яргородской Земле, и после не находил себе места. Он не спал ночами, чувствуя свою вину в том, как все получилось, и мучительно искал возможность хоть что-то исправить. И все-таки придумал! Временами у сына Радмилы, обыкновенно легкомысленного и простоватого, пробуждалась недюжинная энергия и потрясающая изобретательность. Вместе с Боженой он снял с постелей все простыни и покрывала, изрезал их на длинные полосы, и несколько дней втайне от посещавших башню хунгарских слуг плели веревочную лестницу. И однажды, безлунной ночью, надежно укрепив ее основание у башенных зубцов, перекинули лестницу вниз. - Может, ты первым? - шепотом спросила Божена - Если вдруг нас найдут, хоть ты спасешься... - Нет! Я вас здесь не оставлю одних и на миг, - решительным шепотом отозвался Всеслав. - Ну, ступай! Да хранят тебя Отец-Небо и Мать-Земля... Они крепко обнялись на прощание, а затем Божена скрылась за краем парапета. В темноте она сразу исчезла из виду, но Всеслав чувствовал, как дрожит от напряжения веревочная лестница. Напрягая слух, он смертельно боялся услышать крик или звук падения. Но кругом доносились обычные ночные звуки, нарушаемые лишь далеким уханьем большой совы и кваканьем лягушек у реки. Наконец - через долгое-долгое мгновение, за которое у Всеслава даже лоб вспотел, - снизу трижды дернули лестницу. Это был условленный знак. У яргородского изгнанника отлегло от сердца, но не особенно: надо было спускать близнецов. Он крепко-накрепко привязал их к веревкам, составлявшим лестницу. Двух легких ребятишек она выдержит, должна выдержать. - Сейчас я вас спущу к матушке! Но молчите, не то Леший вас заберет! - грозным шепотом произнес Всеслав, поцеловал мальчиков на прощание и стал медленно, осторожно опускать вниз лестницу с живым драгоценным грузом. На самом деле того, что крик привлечет стражу, он боялся больше, чем всех Леших сварожских и хунгарских лесов. Но детям объяснять это было еще рано. Он спускал лестницу медленно, чтобы со своей стороны Божена приняла и отвязала сыновей. Наконец, внизу что-то завозилось, и лестница в его руках стала легче. Всеслав втянул ее назад, проверил, крепко ли она держится. Сам он спускался, не замечая опасности, так велико было его желание скорей соединиться с семьей. Жажда свободы придала ему ловкость канатоходца. Вот, наконец, и твердая земля! Божена и дети безмолвно обняли князя-изгоя. - Куда теперь? - на ухо спросила его подруга, недоумевающе озираясь в кромешной тьме. Всеслав хорошо запомнил направление, которое столько раз разглядывал с башни замка Рек. - В Аллеманию, к императору Адальберту Рыжебородому, - не задумываясь, отозвался он. - Только Адальберт может помочь мне изгнать хунгар из Яргорода и вернуться домой. Нам надо переплыть Дану - и мы в его владениях! Под утро беглецы встретили в прибрежных зарослях рыбака, который, на их счастье, согласился перевезти супружескую пару с двумя детьми на соседний, аллеманский берег. Всеслав дал ему пять серебряных монет и посоветовал молчать, при каких обстоятельствах они получены. Теперь судьба беглецов зависела от еще одного иноземного владетеля, ко двору которого они направлялись. Великий аллеманский император Адальберт Рыжебородый к описываемому времени был уже стариком. Сорок лет он правил своей страной, за это время подчинил своей власти крупных и мелких владетелей, многие сильные роды уничтожил под корень, но добился в Аллемании единства. Теперь для всех существовал единый общий порядок, и этот порядок устанавливал он. Однако стареющий император продолжал укреплять воздвигнутое им здание, чтобы оно устояло и в будущем, при его наследниках. Он еще мог при необходимости облачиться в доспехи и сам двинуть свое войско к очередному замку непокорных баронов. Его длинную рыжую бороду, почти не поседевшую с годами, хорошо знали и верные подданные, и враги. Однажды утром, просматривая последние важные донесения, Адальберт Рыжебородый с удивлением прочел, что к нему в Конигсбург явился сварожанин, именующий себя изгнанным яргородским князем, сыном покойного Бранимира. Впрочем, удивление императора длилось недолго. Он хорошо был осведомлен обо всех важных мировых событиях, и уважал князя Бранимира, хоть им не довелось встретиться лично. Но слезную просьбу его сына, кое-как переведенную на аллеманский язык, собрался было отложить в сторону. Что ему до незадачливого наследника, не сумевшего сохранить престол? Так, а это что? В своей просьбе, написанной плохим аллеманским языком, Всеслав сообщал, что приходится по материнской линии племянником великому брониславльскому князю Станиславу Мирославичу. Это уже имело значение. Станислав был умным и сильным правителем, с которым желательно считаться. Вовремя оказать услугу его родичу могло оказаться полезным. Ударив молоточком в висевшее на стене медное било, император вызвал стражу и приказал привести сварожского князя. Войдя под своды приемного зала, каменные стены которого были обиты серебряной парчой, Всеслав с невольной робостью взглянул на поднявшегося из-за стола высокого и худого человека с длинной рыжей бородой. Почтительно поклонившись, ждал, что скажет ему император. - Благополучно ли ты добрался в Конигсбург? Не было ли неприятных встреч по дорогам? - поинтересовался тот скрипучим голосом. Призвав на помощь все свои познания в аллеманском языке (ах, как в свое время прав был отец, требуя, чтобы он учился!), Всеслав достаточно сносно отвечал: - Благодарю, государь: дорога была дальней и нелегкой, но я и моя семья благополучны. Неприятных встреч не было, в твоих владениях никто не мешает людям путешествовать. Адальберт Рыжебородый сухо, коротко кивнул. - Да, в Аллемании любой тать понимает, что виселица не стоит тех выгод, что может принести разбой!.. Но расскажи мне толком, что привело тебя к моему двору, так далеко от твоей родины? Всеслав постарался, насколько мог, точно и коротко изложить историю своих скитаний. Император Адальберт внимательно слушал его, иногда что-то уточнял, задавал наводящие вопросы. Князь-изгой отвечал, не пытаясь возражать. Он ощущал в аллеманском императоре тот же быстрый и острый ум, какой встречал лишь у двух действительно мудрых и великих правителей: своего отца и дяди по матери, князя Станислава Мирославича. Хотя ни один из них не вешал семьи непокорных владетельных родов на подъемных мостах их собственных замков, как это случалось делать Адальберту. Тот выслушал рассказ сварожанина полностью и помолчал, размышляя. Затем пристально взглянул на Всеслава своими круглыми ястребиными глазами. - Твои родные края обширны и богаты, но малолюдны для таких огромных пространств. Вам не хватает не владений и имущества, а людей. Именно поэтому вы не знаете потребности в единстве. Вам не приходится тесниться, чтобы сообща защищать свое от чужаков. Аллемания тоже не мала, но население у нас гораздо больше. Поэтому, если мы сражаемся, то за каждый клочок земли, где только можно бросить пшеничное зерно. Но земли все равно не хватает на всех. Я вовремя понял это и создал постоянное войско, которое неустанно вбирает в себя избыток живой силы. Я дал применение моим рыцарям и кнехтам, объединил их в самое большое и боеспособное воинство на свете! А они помогли мне создать из разрозненных земель единую империю, единый порядок! Я не знаю, долго ли он продержится после меня, но мне это удалось! Тут, конечно, мне помогло и природное стремление аллеманского народа к порядку; им нужно лишь указать верное направление. У вас, сварожан, такой черты нет. Именно поэтому у вас не скоро появится единая власть, единый закон. У вас рождаются великие правители, но ни одному из них не удалось бы подчинить все Сварожьи Земли. Ни твоему отцу, Бранимиру, прозванному Велемудрым, ни твоему покойному дяде, Стемиру Сильному, ни ныне живущему Станиславу. Сам Бронислав Великий при жизни не мог добиться, чтобы ему повиновались все! Выслушав эту патетическую речь, Всеслав снова до полу склонился перед императором. - Благодарю, государь, что поделился со мной размышлениями о ходе истории! Для меня большая честь принять их как данность, услышав из твоих уст. Сам я, увы, никогда не был особенно силен в мудрых размышлениях, а сейчас, к тому же, больше всего обеспокоен судьбой Яргородской Земли, которую захватили хунгары... Император пристально взглянул на него из-под рыжих с сединой бровей, и князь-изгой замер, чувствуя, что сейчас решается его судьба. - Я помогу тебе вернуть яргородский престол! Дам тебе войско, и поклянусь молотом Тора, что оно тотчас уйдет восвояси, изгнав хунгар! Условия же мои просты: втрое больше, чем ты обещал заплатить Коломану! Не успев обрадоваться, Всеслав при таком условии поперхнулся, как от удара под дых. Но что ему оставалось делать? Помощь Адальберта была единственной надеждой вернуться домой. Что ж, император и плату требует императорскую... - Благодарю тебя за помощь, государь! - произнес Всеслав, поцеловав сухую, костлявую, в бурых пятнах руку Адальберта Рыжебородого. - Вот только... Я не знаю, смогу ли сразу собрать столько кун: говорят, хунгары очень разорили Яргородщину. - Не сможешь сразу, выплатишь мне или моим наследникам долг со временем. Поклянешься в том на мече, - "утешил" его император. Хоть и нелегким бременем ложился на плечи Всеславу новый договор с иноземным владыкой, но он должен был признать: свое слово аллеманы держали, и сражаться умели. Как только они ударили на Яргород, в городе и окрестностях восстали местные жители, которых совсем допекло засилье хунгар. Захватчиков, застигнутых врасплох, смело как вихрем. Королевич Интар и его воины бежали к себе за Драконовы Горы, теряя награбленное по пути, они и не пытались защищать землю, которой завладели не по праву. Так Всеслав, наконец, стал яргородским князем, чего добивался столько лет, - в обнищавшей, ограбленной стране. Тем не менее, это был его дом, и он заплакал, въезжая в город через Закатные Ворота, с которых хунгары содрали даже бронзовые украшения. - Это мой дом! И больше меня никто отсюда не выгонит!! Поднимаясь к Священной Роще, он разулся и босиком пошел по шелковистой траве, ласкавшейся к ногам скитальца. Затем упал на землю и поцеловал ее. - Клянусь править впредь по заветам батюшки моего, велимудрого князя Бранимира! - во всеуслышание пообещал он. После провозглашения его князем, отдав первые распоряжения, Всеслав пришел к кургану, насыпанному над погребальным костром князя Бранимира. В изголовье шелестел листьями молодой дубок, пока еще тонкий как прутик. Возле кургана Всеслав застал седовласую женщину в жреческом платье, и скорее по наитию, чем по лицу узнал Прекрасу, - так она переменилась. Увидев князя, она благословила его, коснувшись ладонями его лба. - Теперь ты князь яргородский; значит, так хотят боги. Будь достоин своего наследства, Всеслав! Он коснулся руками земли на могиле отца. - Я постараюсь править, как хотел бы батюшка! На губах Прекрасы мелькнула горькая улыбка. Наверняка она думала в этот миг: почему здесь стоит не ее сын?.. - Я знаю, Бранимир был бы сейчас доволен тобой! В первые дни правления Всеславу не раз казалась непосильной взятая на себя задача по возрождению Яргородской Земли, слишком много было разрушено. Заплатить аллеманам за военную помощь сразу он мог лишь чуть больше половины от оговоренной суммы, но подтвердил обещание отдать долг постепенно. Слушая поздравления бояр, не знал, на кого из них можно опираться в будущем. Но все-таки, под пепелищем сохранился фундамент, заложенный Бранимиром; это помогло его наследнику за несколько лет восстановить былое благосостояние княжества. У нового князя нашлись советники, которые были по горло сыты пережитыми бедствиями, и теперь искренне помогали уладить их последствия. Постепенно жизнь стала налаживаться. Золотое и белое богатство Яргородской Земли - зерно и соль, - помогали восстановить былое благосостояние. Однако не перевелись у Всеслава и недоброжелатели, дома и за его пределами. Сосед - белотурский князь Ладомир, продолжал хищным взором следить за Яргородщиной, где вовсе не унялась партия его приверженцев. К ним добавились те, кто не мог простить Всеславу его разорительных обязательств перед аллеманами: ведь долг взимался и из средств вятших людей тоже. Вдобавок, у Всеслава не было наследников, кроме сыновей от двоемужницы Божены, а им, разумеется, никакие обычаи не позволили бы наследовать княжество. К сожалению, князь Всеслав был по своему характеру слишком беспечен, чтобы замечать признаки недовольства. Видя, как жизнь вокруг постепенно входит в обычную колею, он расслабился, думая, что полоса испытаний для него и яргородского племени минула навсегда. Он наслаждался обществом Божены и подрастающих близнецов, стал уже мечтать, как бы, вопреки общепринятым правилам, все же продвинуть их в наследники. В свободное время охотился в лесах под Яргородом, что до сих пор оставалось его любимым занятием. Охота, в итоге, и погубила князя Всеслава. Однажды он, в погоне за ланью, далеко опередил своих спутников, и не заметил веревки, натянутой невысоко над землей. Его конь зацепился копытом и сбросил всадника на всем скаку. Всеслав ударился головой о выступающий древесный корень. Когда прочие охотники нашли князя, веревку кто-то успел убрать. Всеслава, с проломленной головой, истекающего кровью, привезли во дворец еще живым, но вскоре он умер. Ему было тогда сорок пять лет отроду. Божена, оплакав своего незаконного мужа, в тот же день вместе с сыновьями покинула Яргород, и никто больше не слышал об их судьбе. Жизнь в безвестности они предпочли трудной и почти безнадежной в их положении борьбе за власть. Так прервалась мужская линия княжеского рода Яргородской Земли. Но в Лугии оставалась еще Сбыслава и ее сыновья. Ее муж погиб в сражении с литтами, и дочь Бранимира помогала своему старшему сыну править королевством. Однако своей родины лугийская королева не забыла. Узнав о смерти брата, она послала письмо совету "вятших мужей" Яргорода с предложением избрать князем одного из ее сыновей, внуков Бранимира. Ее предложение было, вроде бы, принято, и двое младших королевичей поехали в Яргород. Но к их приезду там взяла верх другая партия, стоявшая за Ладомира Белотурского. Его сторонники вывели на площади народ, запугав слухами, будто лугийцы, как и хунгары, явятся грабить Яргородскую Землю. Приехавших сыновей Сбыславы схватили и тут же повесили, как пойманных татей. Теперь уже никто не мешал князю Ладомиру занять яргородский престол, и он осуществил свое, а также части бояр, давнее желание. Впрочем, за дело он взялся с толком, быстро доказав, что ему по плечу править и такой большой и беспокойной землей. Отбил нападение лугийцев, явившихся мстить. Ходил набегом на литтов, набрал большой полон и расселил у себя, по реке Искре. Но, если "вятшие мужи" рассчитывали, что новый князь будет заниматься только войной и оставит им государственные заботы, тут они просчитались! Ладомир вмешивался во все, и хотел править сам. Тех из бояр, что желали продолжать интриги, начатые против его предшественников, он без всякой жалости отдавал "на поток и разорение", а иных и казнил. "Не выкурив пчел, меду не поесть", - говорил он о боярах. Только не суждено было и Ладомиру править долго. Во время войны с лугийцами, когда он ехал на переговоры с вражеским военачальником, вылетевшая из засады стрела сразила князя наповал. Чья то была стрела, лугийская или сварожская, так никто и не узнал. Новая полоса смут, еще хуже, чем после смерти Бранимира, захлестнула Яргородскую Землю, поскольку сыновья Ладомира были еще малы, и опять наступало время безначалия. И хунгары, и лугийцы накатывались волнами в течение двадцати лет. Но все-таки Яргородщина сохранилась тогда как часть Сварожьих Земель, ее жители не утратили былой принадлежности. Но при сыне Ладомира, Данславе, с восхода надвинулась кровавой тучей грозная чжалаирская Орда. Под копытами ее коней гибли, обращались в прах народы с тысячелетней культурой. Не избежали падения и Исконные Земли сварожан. Дедославль, Червлянск, Славгород и другие края на целые века превратились в обезлюдевшие груды развалин, прежде богатые пашни заросли травой, стали Диким Полем. Восстановилась быстро только Лесная Земля, где правили потомки Станислава. Яргород нашествие тоже не миновало, но он, расположенный на краю ордынских владений, смог устоять. Однако был отрезан от Сварожьих Земель и закономерно привлек внимание закатных соседей - лугийцев и все более усиливающихся литтов. В конце концов, устав бороться, Яргородская Земля была надолго поглощена ими. Те времена миновали много веков назад. В войнах и пожарах погибли дворцы и храмы, возводимые Бранимиром, сгорели или были расхищены его любимые книги и "собрание древностей". Не всему, что достойно пережить века, удается это сделать... Но звучит в народной памяти "Плач вдовы", сложенный Прекрасой. Шелестит листва дуба возле кургана князя Бранимира. По-прежнему в лучах щедрого Хорса вспыхивают яркие сполохи на светлых водах Искры. Если прислушаться, можно порой услышать, как поют-переливаются ее волны на два голоса - женский и мужской, будто там милуется молодая пара. А бывает, словно из небытия вынырнет старинная летопись, повествующая о деяниях прошлого. Или, как во времена Бранимира, извлекут из земли предметы, служившие далеким предкам. И протянется незримая, но неразрывная нить между прошлым и будущим. В ней для тех, кто умеет слышать, оживет история яргородского князя Бранимира и его земли, прозвучит так, как она и происходила наяву долгие века назад. Память - вот истинная вечная жизнь на земле.