Часть 8

Школьный день начался с тихого гула перешёптываний, который смолк, как только Мэри вошла в главный холл. Её 26-е место в рейтинге витало в воздухе осязаемо, как запах свежей краски. Одни смотрели с любопытством, другие — с одобрением, третьи — с плохо скрываемой завистью. Но был один взгляд, который она чувствовала кожей — холодный, оценивающий, ядовитый. Конхо поджидал её у лестницы, ведущей в научный корпус. Он был безупречен, как всегда, в тёмно-синем пуловере и брюках с идеальными стрелками, но его улыбка напоминала лезвие. — Мэри — начал он, растягивая слова. — Я, признаться, удивлён. Не думал, что выступления перед бабушкой могут так поднять твой... социальный статус. 26-е место. Почти уважаемо. Мэри попыталась пройти мимо, но он сделал шаг, блокируя путь. — Хотя, если подумать, — продолжил он, понизив голос так, чтобы слышали только они, — это ведь не настоящая популярность, да? Это популярность по инерции. Из жалости. Из-за душещипательной истории про мамочку и про «Феникс», который всё равно сгорит. Как только ты споткнёшься на этом фестивале, все забудут тебя так же быстро, как и узнали. Слова жгли, как пощёчина. Но прежде чем Мэри успела найти ответ, рядом возник Мартин. Он появился будто из воздуха, с наушниками на шее и дерзким блеском в глазах. — О, Конхо, — сказал он с преувеличенной вежливостью. — Опять читаешь лекции о социальном капитале? Скучно. Может, лучше пойдёшь свои графики выгорания считать? Или бабушкины отчёты подделать — у тебя же, кажется, талант? Конхо побледнел, его надменная маска дрогнула. — Это не твоё дело, убогий музыкант. — Всё, что касается Мэри, — моё дело, — парировал Мартин, его голос потерял всю игривость и стал низким, опасным. — И, кстати, 26-е место — это не «почти уважаемо». Это уже сила. А сила, в отличие от твоего фальшивого пафоса, имеет привычку расти. Вокруг начала собираться небольшая толпа. И тут произошло неожиданное. — Отстань от неё, Конхо! — раздался голос из группы спортсменов у шкафчиков. — Да, Мэри, не слушай его! — поддержала девушка из школьной редколлегии, с которой Мэри никогда не общалась. — Твоя речь в «Vega» была огонь! — крикнул парень из IT-клуба. Волна поддержки, тихая, но единодушная, прокатилась по холлу. Это были не её близкие друзья. Это были просто одноклассники, которые увидели в её поступке что-то настоящее. Конхо огляделся, и в его глазах мелькнуло что-то новое — не злость, а растерянность. Он привык давить авторитетом и деньгами. Но против этого тихого, спонтанного единства он был бессилен. — Как угодно, — фыркнул он, отступая. — Наслаждайтесь своим минутным триумфом. Фестиваль всех расставит по местам. Он удалился, а Мэри выдохнула, чувствуя, как напряжение спадает, сменяясь тёплым, неожиданным чувством принадлежности. — Видишь? — тихо сказал Мартин, слегка толкнув её плечом своим. — Ты не одна. Ты вдохновляешь. И это его бесит больше всего. **После школы. Их подвал-крепость. Здесь, в царстве пыли и усилителей, царила другая реальность. Сегодняшняя репетиция была посвящена не мощным риффам, а нюансам. Они разбирали новую песню — ту самую, «Пульс» — по косточкам. — Мэри, на втором куплете сделай голос более хрупким, — просил Джухун, закрыв глаза, чтобы лучше слышать. — Контраст с припевом должен бить в самое сердце. — Джеймс, на переходе к гитарному соло — дай больше воздуха, паузу растяни, — командовал Сонхен , его пальцы порхали по грифу. — Пусть все затаят дыхание. — А я... я попробую добавить вот этот проходящий минорный аккорд на пианино, — предложила Мэри, пробуя новую гармонию. — Чтобы было чувство... надлома перед взлётом. Это были маленькие, но уверенные шаги. Не громкие заявления, а кропотливая работа. Каждый вносил свою лепту, каждый ловил общее настроение. Музыка оживала, обрастала плотью и нервом. Это уже не был просто набор аккордов — это становилось историей, которую они рассказывали вместе. После трёх часов работы, когда пальцы ныли, а голоса садились, Мартин ударил по тарелке, сигнализируя об окончании. — На сегодня хватит! — объявил он, вытирая пот со лба. — А теперь — важное объявление для нашей вокалистки и пианистки. Все уставились на него. Мэри насторожилась. — Завтра, — торжественно провозгласил Мартин, — в моём доме происходит официальный ужин.. Мама настаивает на более... камерной обстановке после того шоу с банкетом. Так что, Мэри, готовь своё самое лучшее вечернее платье. Машина подъедет ровно в семь. Не опаздывай, а то водитель, он у нас строгий, уедет без тебя. В подвале повисла тишина, а затем раздался дружный смех. — Официальное представление родителям? — подмигнул Джеймс . — Серьёзные намерения, Мартин! — Я просто выполняю материнский приказ, — отмахнулся он, но лёгкая краска на его скулах выдавала смущение. — И... чтобы ты не волновалась. Там не будет никаких Конхо. Только еда и, возможно, неловкие вопросы о твоих музыкальных вкусах. Мэри почувствовала, как тёплое волнение разливается по груди. После дня, полного напряжения и мелких побед, это звучало как идеальное завершение. — Ладно, — Мэри кивнула. — Ровно в семь. Но предупреждаю, если этот ваш строгий водитель вздумает критиковать мой плейлист, он доедет до места в гробовой тишине. Дружный смех, заполнил подвал снова. — Отлично, — Мартин улыбнулся, и в его глазах промелькнула та самая тёплая искорка, которая заставляла её сердце биться чаще. — А теперь все свободны. Завтра — новый день, новые битвы и... домашняя паста от лучшего повара нашего района. Они вышли из подвала в наступающие сумерки. Школьные драмы, ядовитые слова Конхо, давление фестиваля — всё это отступило на второй план перед простой, тёплой перспективой ужина в необычном доме. И для Мэри это было почти так же важно, как и следующая нота в их песне. Потому что это был ещё один шаг — не в рейтинге, а в настоящей жизни, которая, кажется, наконец-то начиналась.