Вселяющий.

      Грейс понятия не имеет, каково это — быть матерью.        Просто ни малейшего.       Она знает, как заполнять отчетный бланк любого формата. Знает, как читать между строк и находить то, что пропускают другие. Знает, как стрелять из разных видов огнестрельного оружия по движущемся объекту — спасибо Леону. Ну, про попадать пока рано говорить, но стрелять Грейс умеет точно.       Знает наизусть всех американских президентов в хронологическом порядке. Знает планы эвакуации из офиса ООБ при террористической атаке. Знает, сколько у Леона шрамов на спине, груди, ногах. А про материнство не имеет ни малейшего понятия.       Месяц Грейс видела Эмили раз в две недели. Затем посещения разрешили участить до раза в неделю. А теперь она появлялась у девочки каждые среду и пятницу. На полтора часа, с одиннадцати до половины первого. И этого времени было одновременно с избытком и в дефиците.       Первые их встречи были чем-то вроде визита в тюрьму, и Грейс ненавидела себя за это сравнение, но оно не шло из головы. Потому что Эмили была за пуленепробиваемым стеклом, и общались они через маленькое окошко с ящичком, в который Грейс тайком просовывала руку, чтобы сжать в ней руку девочки, когда отворачивался сопровождающий. Эмили всегда говорила, что рука Грейс ледяная. Они почти все время молчали, и иногда Грейс вытирала одинокую слезу с щеки. Благо, Эмили тогда ещё видела плохо.       После таких встреч Грейс приезжала домой и час торчала в душе, пытаясь избавиться от чувства вины. Потому что она видела в этой клетке ребёнка, который появился из-за неё и страдал из-за неё всю свою жизнь. Просто, потому что Грейс, в которой не было ничего особенного, спокойно ходила по земле.       Это убивало.       Когда прошел инкубационный период, который она про себя окрестила тюремным сроком, и Эмили окрепла, её поместили в уютную палату с красивыми рисунками на стенах и большими окнами, выходящими во внутренний двор клиники ДСО. Правда, девочка начала страдать от панических атак, потому что боялась смотреть на открытые пространства.        Окна зашторили.       Позже стало чуть легче — Эмили привыкла к тому, что может видеть, и начала активно изучать пространство вокруг. Они с Грейс начали с того, что ходили туда-сюда по коридорам на этаже — и приучить Эмили носить обувь было даже тяжелее, чем верно воспринимать цвета.        А как можно спокойно относиться к ребёнку, для которого тапки — это роскошь?       Но Грейс старалась. Работала в связке с психологом, покупала игрушки, с которыми Эмили играла не больше, чем с проводками, к которым её подключали на ежедневных тестах. Читала пачками книги по детской психологии, потому что всегда была уверена — теория порождает успех в практике. Обустраивала детскую с кропотливостью на грани мании, потому что понятия не имела, что понравится такому… уникальному ребёнку. Показывала Эмили облака и учила искать в них образы людей и животных, как её когда-то учила её мать. Старалась. Но спотыкалась из раза в раз.       Эмили была умным ребёнком, и естественно не по годам. Травма превратила её в маленького взрослого, и с ней тяжело было разговаривать. Эмили чувствовала фальшь, излишний позитивизм, находила оговорки и пыталась докопаться до двойного дна. С ней Грейс заикалась, бегала глазами по полу и вытирала влажные ладони и джинсы чаще, чем с кем-либо ещё.       Словом, получалось у неё из рук вон плохо.       А вот у Леона получалось отменно. Хотя он не читал ни одной книги, не готовился перед встречей весь вечер, не стоял в магазине игрушек по сорок минут, подбирая ту самую. Он просто… угадывал. Всегда. Привозил ей нерабочий пистолет, чтоб она его разбирала и собирала, протаскивал в кобуре карамельки, носил её на плечах, когда она уставала бегать сама. Просто был… собой?       Так вот, да — Грейс понятия не имеет, как быть матерью. И сегодня ей дали ответ о том, что она имеет право удочерить Эмили.       Файл приходит электронным письмом в десять часов семнадцать минут утра — она давится кофе, лишь взглянув на тему в заголовке, и решается щелкнуть мышкой долгих пять минут. Ответ сухой, официальный. Положительный. Там написано «одобрено».  Там написано, что да, да, вот, держите, приезжайте, подпишите и забирайте, она ваша.        Ух.       Она хочет, чтобы уголки губ поползли вверх, сложились в тупую улыбку. Чтобы она в победном кличе смахнула со стола бумаги и начала обнимать всех подряд. Хочет этой простой, закономерной реакции — счастья. Но эта новость её пугает, и пугает так, что она пьет Ативан на автомате, а вода проливается на блузку, потому что руки дрожат.       И это ужасно. Мерзко. Постыдно. Но это так.       Казалось бы, вот оно — Грейс бесконечное количество времени собирала бумаги, ездила по инстанциям разной степени паршивости, прошла несколько этапов освидетельствования ради этого письма. И вот оно — её «да», её зеленый свет.        Но под веками всё почему-то красное.       Ей хочется испариться, убежать, исчезнуть— лишь бы не сталкиваться с этим вопросом.       Грейс ходит с этой новостью до самого вечера, ни проронив ни слова ни Шерри, ни Крису, ни Леону. Даже не так — тем более, Леону. С которым они обсуждали это столько раз. Который ждёт Эмили дома, который готов заботиться о них обеих, который гораздо больше готов к ребёнку, чем Грейс. Наверное, это нечестно, что она не говорит сразу, но иначе не может, просто не может.       Но вечер неумолимо настаёт, работа заканчивается, и Грейс идёт до дома пешком, чтобы проветрить голову. Благо, Леон не в офисе целый день и не ждёт её на машине. В сознании почему-то пульсируют больные мысли о том, что это последний раз, когда она вот так свободно распоряжается своим временем. По пути она машинально заворачивает в магазин со штуками для праздников и выходит оттуда с упаковкой шаров и гирляндой с надписью «Добро пожаловать» — разноцветными, потому что Эмили ещё не определилась с любимым цветом.       Убирая покупки в сумку, она как будто складывает камни в связку, с которой пускают на дно утопленников. Продавец добродушно спрашивает её, по какому поводу шарики с гирляндой. Видимо, безжизненный голос Грейс так не сочетается  с фразой об удочерении, что заставляет его отшатнуться.       Позорище.       Машина у дома — точка в бесконечном потоке её самокопаний. Леон уже вернулся. Грейс хочется сбежать, лишь бы не заговаривать об этом, лишь бы не смотреть в его добрые глаза своими предательскими, трусливыми. Малодушными. Идея навернуть пару спасительных кругов по району отменяется, потому что в окне она видит его, кивающего ей с тёплой улыбкой.       Леон неторопливый, спокойный и собранный, с расстегнутой кобурой. Пьет кофе, кажется, и Грейс хочется, чтобы он запустил в неё чашкой. Потому что он никогда не промахивается, а она заслужила.       Сердце бахается вниз, как монетки на дно пустой свиньи-копилки. Она подходит к дому, Леон открывает ей дверь и останавливает корпус от движения вперёд, когда всматривается в её лицо:       — Ты бледная.       Его тон ровный, бесцветный на поверхности, но на дне плещется беспокойство — то, которое он не показывает, но Грейс чувствует прямо под кожей. Которую хочется с себя содрать.       — Й-й-я? Разве?       Пытаться надурить правительственного агента очень самонадеянно, а когда он знает тебя лучше, чем ты сама — просто смешно.        — Как полотно. Почему?       — Эт-то… Ну… Просто тяжелый день.       Леон молча качает головой, помогая ей снять плащ, забирает шуршащую упаковками сумку, берёт Грейс за плечи. Тепло мужских ладоней на холодной коже заставляют вздрогнуть слишком ощутимо, слишком обличающе. Леон ведёт её в гостиную. Сердце колотится все ещё там, в пятках, но удары разносит по всему телу, и Грейс уверена, что Леон это слышит.       Сажает её на диван, а сам садится на корточки перед, как с ребёнком — Грейс сама читала о детях, что с ними так проще установить контакт.        Да какая из неё мать, если с ней самой так обращаются?..       Мысль противная, гадкая, стыдит. Глаза начинает щипать, и Грейс закусывает щеку, силясь сдержать в себе горечь подступающих слез. Голос Леона мягкий, но серьезный, не заискивающий:       — Грейс, тебя кто-то обидел?       Да господи боже.              Попытка оправдаться путается с попыткой напасть:       — Леон, м-мне не пять лет.       — Я знаю. А в мире много ублюдков, которым не важно, сколько тебе лет. Повторяю вопрос: тебя кто-то обидел?       Грейс не понимает, что именно испытывает — горечь во рту походит и на гнев, и на стыд, и на отвращение к себе, и всё это одинаково паршивое. Она старается выдавить из себя хоть что-то путное, не дающее поводов для беспокойства, но с ним всё её мизерное умение врать превращается в инородно звучащее:       — Нет, Леон. В-все нормально. П-просто день на работе с-сложный, ус-стала.       Будто это не наступит, если об этом не говорить.       Леон выдыхает шумно и длинно, и в этом жесте мелькает то ли раздражение, то ли сожаление, толи усталость. Или ничего из этого, потому что анализировать Леона Грейс умеет гораздо хуже, чем он ее. А ей не хочется вызывать у него любое… неудобное чувство.       Еще одна детская черта.       — После сложного дня на работе ты не заикаешься. Ты делаешь так, когда нервничаешь, — мужчина дает ей паузу, но она не заполняется ничем, кроме стука ее сердца, и он спокойно повторяет свой вопрос. —  Так что, Грейс? Расскажи мне.       Юлить бессмысленно, и казалось бы — всё просто. Выбор без выбора, как когда за тебя заказывают блюдо в ресторане, и ты молча ешь. Но ее рот просто не слушается. А потому, вместо того, чтобы говорить, Грейс начинает плакать.       Нет, даже не плакать — реветь.       В ней столько тревоги, что она забирается иголками под ногти, царапает горло, скручивает узлом лёгкие. Всё начинается с того, что дрожат губы в тупых попытках что-то сказать, за ними пальцы, плечи, и вот она вся — жалкий комок из дорожек слез на щеках, жжения в костях и ненависти к себе. И чем больше раскручивается пружина, тем больше ее отравляет рикошет.       Какая. Ты. Инфантилка.       Леон дает ей пространство проплакаться где-то с минуту, прежде чем она чувствует, как прогибается диван под его весом, и попадает в кольцо его рук. Он молчит, и это прекрасно. У Грейс нет сил даже держать себя прямо, а потому она ложится ему на колени и сворачивается калачиком, пока слёзы не заканчиваются. Ей мерзко от себя и тепло от его кожи даже через одежду. Когда уходят слезы, неумолимо приходит время объясниться.       — Легче?       — Определённо.       — Вот так, умница, — удовлетворенно выдыхает, наклоняясь и целуя её куда-то в макушку, — А теперь расскажи мне, Грейс.       Она жмурится так, будто ждёт пощечины, которой заслуживает, но говорит ровно и сухо, даже канцелярским тоном, на выдохе:       — Мне одобрили опеку.        Леон ни единым движением не выдает своих эмоций, и Грейс не знает, хорошо это или плохо. Его тело на толику расслабляется, и Грейс лишь сейчас осознаёт, как он был напряжен.       — Так, хорошо. Дальше.       Такой смешной. Будто это так просто произнести. Хотя, ему и впрямь это все… просто. Грейс хочет обдумать, какую формулировку будет менее позорно дать ему, но сдаётся, потому что перед ним притвориться нет смысла:       — Я не знаю, как быть ей матерью, вообще. Я о себе не могу позаботиться, а тут… Эмили. Я понимаю, как глупо это все звучит, просто… — Слова тугие, острые и какие-то слишком крупные, поэтому их тяжело говорить, — Она травмирована, только начала видеть, умна не по годам, и это меня пугает. И ещё… всё моё детство не было образцом чего-то… Ну, здорового, правдивого. Настоящего. Я не знаю, Леон, правда.       Слава богам, она не видит его лица. Леон слушает молча, дышит ровно, тёплая ладонь задумчиво выводит круги на её спине. А её лицо — гримаса, уродливая, как и ребячий страх ответственности за… ребёнка.        Он делает шумный вдох, намереваясь сказать… что-то. Потому что осекается. Это заставляет её умереть на короткую секунду, потому что Леон не умеет осекаться. А это значит, что он медлит сказать это что-то. Импульс тревоги заставляет её вскинуться и сесть, подмять под себя ноги и выжидающе уставиться на него. Глаза её распахнуты широко, и их щипет.       В профиль Леон выглядит старше — тени проседают под глазами, челюсть напряжена, а челка серебрится сединой в полумраке гостиной. Он не поворачивается к ней.       Грейс ждёт его слов, как люди ждут у стены пули на казни в знойной Алабаме.       Леон шумно сглатывает, сцепляя ладони в замок, и его мягкий голос режет тишину:       — Я тоже.       Естественно, Грейс ни черта не помнит, чем закончила. Но переспрашивать не решается. Просто склоняет голову в вопросительном жесте, зная, что он видит даже так.       — Я тоже не знал, как должна выглядеть семья. Шерри появилась в моей жизни, когда я был… твоего возраста. Зелёный салага в новенькой форме. Мы с Клэр спасли её из Раккун-Сити и воспитали, как дочь. По очереди сидели с ней, ходили на родительские собрания, по врачам. Клэр учила её отшивать ухажеров в старшей школе, на мне она отрабатывала технику ближнего боя. Каждый год мы мерили ей рост и чертили мелком отметку на обоях в доме Рэдфилдов. Я помогал ей выбирать платье выпускное. А мелкой вырвал ей последний молочный зуб, знаешь?       В его голосе много тепла, и Грейс от этого тоже становится теплее — она и не замечала, какой холодной до этого была.       А ещё не замечала, что Леон уже много лет был отцом, которым стал случайно. Как и она случайно завтра станет матерью.       — А теперь она взрослая женщина. Сильная, смелая, добрая. Но когда я забирал её ещё малышкой, я понятия не имел, что с ней делать. Вообще. Вот как ты думаешь, что я сделал первым делом, когда Клэр оставила нас на выходные?       — Н-наверное, что-то в твоем стиле… Учил её драться?       — Хуже. Довёл её до истерики. Она попросила фильм включить. Ну я и включил первое, что попалось на телеке, и отошел в забегаловку за углом ужин купить. Вернулся, а Шерри рыдала в три ручья, забившись под кровать. Это был вечер, и показывали ужасы. Я показал двенадцатилетнему ребёнку, пережившему зомби-апокалипсис, «Ночь живых мертвецов».       Картина, где молодой опешивший Леон с пакетами из бургерной пытается достать Шерри Биркин из-под дивана, слишком живо встала перед глазами. Глупый смешок вырвался из Грейс прежде, чем она успела закрыть рот рукой:       — Прости.       — Да нет, звучит и правда смешно. Только вот Шерри потом ходила и озиралась на чертов телевизор где-то с месяц. Её психолог меня тогда чуть не прибила, потому что нельзя ребёнку с ПТСР показывать то, что возвращает его в… ну, туда.       — Н-но ты же не специально. Ты не хотел причинить ей вреда.       — Да, но я причинил. И сколько ещё таких историй про нелепого отца, пытающегося понять маленькую девочку, Шерри мне припоминает, я уже не сосчитаю. Много. Но я любил её больше жизни, всегда. Как родную дочь. И до сих пор люблю эту кнопку. Она об этом знает.       — Ну конечно. Она говорила мне, как много ты сделал для неё.       Леон усмехается хрипло и тихо, и его губы трогает улыбка. Он, наконец, поворачивается к ней, и она замечает едва-проступающую влагу в уголках его глаз:       — Да, Грейс. А теперь подумай о вас с Эмили, — Грейс уже спешит возразить ему вопреки всякому здравому смыслу, но Леон останавливает её, качнув головой, — Ты прочла тонну книг по детской психологии, проштудировала интернет, поселилась у её врачей. Оборудовала ей детскую. Я благодаря тебе даже термины какие-то вызубрил, потому что ты этим живешь.        — Н-но… Этого же недостаточно, Леон, это…       — Грейс, я в свое время не сделал ничего из того, что сделала ты. Все, что у меня было — это любовь к ребёнку, много сил и байки про свою работу.        — И ты отлично справился, — кивает Грейс больше себе, чем ему, и это возвращает ей почву под ногами.             — Я действовал на шестёрку из десяти, я бы сказал. А наша Шерри выросла на все одиннадцать. И ты справишься, не на десять, но на девять с половиной точно. Я знаю. Потому что уже справляешься. Я буду рядом, подхвачу, обеспечу безопасность, стабильность. Любовь. Ты не будешь в этом одна.       Он берет её руки в свои и сжимает так бережно, будто хранит в них раненую птицу.       Грейс на тягучую секунду застывает, всматриваясь в его лицо. Ей хочется запомнить его таким — уязвимым, открытым отцом, теплым и мягким защитником с морщинками в уголках глаз. Её Леоном.       Она тянется к нему первой, и от эмоций чуть промазывает, целуя его в уголок рта — ловит полуулыбку губами, даже не зная, как сдержать себя от того, чтобы не зацеловать его целиком. Леон в ответ берет её лицо в ладони мягко и бережно, передавая свое спокойствие, делясь тем, что в Грейс ещё не появилось — уверенностью.       Он мягко целует её, задавая ласковый, гладящий ритм, и его большой палец, подглаживающий по скуле — ее якорь, светлая опора. Тревога теперь кажется бледностью на фоне красивого леса, который крылся за чёрным маревом. Грейс улыбается в поцелуй, и Леон тоже. И в том, как они оба начинают смеяться — едва-едва, глупо и счастливо, целуясь без спешки, имея всё время мира меж губ — спасение.       Леон отрывается первым, целомудренно целуя её за ушком, и шепчет:       — Начертим ростомер в детской? Нам завтра мерить нашу малышку.       Грейс почему-то снова хочет плакать. От того, сколько в этом доме есть и будет любви.       — Конечно, Леон, конечно.       Она шмыгает носом, ведя его в детскую, и топот маленьких ног, который завтра разнесется среди этих стен, больше не пугает её. Потому что за собой она слышит мерные твердые шаги, и её поступь тоже обретает твердость.