Раздевающий’3.

      Грейс хнычет ему в рот, и эта отчаянная попытка успеть за его темпом бьет возбуждением в пах ещё сильнее. Леон мгновенно ловит её запястья — только лишь она тянется к нему в отчаянной потребности быть ближе. Перехватывает со сладким нажимом, опуская и удерживая. Потому что он хочет обладать, брать, подчинять, чтобы она забыла своё имя, забыла о людях в этих стенах, забыла обо всём, кроме его рук, языка и члена.       — Ну-ну. Ты забыла о правилах хорошего вальса? Я веду.       Грейс силится что-то сказать, но слова тонут в шумном «а-а-ах», когда его язык обжигает за ухом. Леону хочется вылизать эту красивую кожу, не оставив в покое ни одного дюйма, не давая ей опомниться ни секунды. Хочется посадить её на подоконник, разложить на полу, пригвоздить к стене — плевать, лишь бы кожа к коже. Он запускает руку в волосы на затылке, плавно оттягивая, и спускается губами по линии челюсти к впадинке меж ключиц. Её горло — вибрирующая от стонов струна, сладкая и беззащитная мягкость.       Жадность поцелуев контрастирует с тем, как медленно он проходится пальцами по ниточкам-бретелям. Не снимая — просто играясь, давая ей ощутить, как она открыта, изящна и, блять, как же хороша. Большие пальцы опускаются на соски, выступающие бесстыдно под шелком, и гладят едва-ощутимо, дразняще, но её захлёстывает и выгибает уже от этого.        — Моя чувствительная девочка…        Леон хрипит, кусает мочку, выводит легкими мазками пальцев узоры на её животе. Грейс под ним выгибается, просяще жмется, как в бреду сжимая свои невозможные бёдра. Она для него крошечная, преступно хрупкая, но всё равно выворачивает его кости наружу, потому что властна над ним, как агнец властен над дьяволом. Она силится сложить слова в предложение в борьбе с собой, зажмуриваясь и впиваясь пальцами в подоконник, и это сносит ему голову. Словно предохранители перегорели.       — Что хочет сказать моя умница?       Он и не думает скрывать усмешку, потому что знает, как это на неё действует. Каково это, когда мимолётное прикосновение разжигает пожар. Ладони мягко отлаживают бёдра, и тонкость платья непозволительно обличающая, потому что даже его грубые пальцы безошибочно находят лямки белья. Он с нажимом очерчивает эти тонкие контуры по дуге от тазовых косточек и вниз, останавливаясь за секунду до того места, где удовольствие лижет её сильнее всего.        — Леон, п-пожалуйста…       Её глаза, дрожание ресниц, влажные губы — молитва, погибель и отчаяние.       Он оглаживает лобок едва-едва, скользит по платью, чувствуя под тканью горячее от кожи кружево, и берет ее за подбородок, потому что пропустить хоть одну эмоцию — непростительно. Ведёт языком по влажным, дрожащим губам, но не целует. Оттягивает этот катарсис, продлевает его, как тонкую нить слюны между ними. Грейс послушная, её ведёт так, что она уже не понимает, что делает — это отчетливо видно ему, как отражение в глади озера. Депривация, недостаточность контакта изводят Грейс, заставляют подчиняться ему, заставляют смотреть так, что её хочется трахать до отключки.       Но поволока вокруг идёт волнами — сквозь пелену возбуждения он отчетливо слышит шаги. Кто-то идёт и смеётся так близко, что Леон на слух может определить расстояние с точностью до метра. Грейс вздрагивает, явно лишь сейчас вспоминая, где они, в каком положении. Ещё секунда, и она очнется, упадет в собственный страх, закроется и не пойдёт в то, что он хочет ей показать.       Она не успевает ойкнуть, потому что Леон затыкает её единственным верным образом — целует глубоко и мокро. Шепчет «ш-ш-ш» в отдающие губы и затягивает её язык, отвлекая, возвращая к себе. Она пытается прервать поцелуй, и он притягивает её за макушку и прячет у себя на груди, хрипло бормоча на ухо:       — Тише, моя хорошая. Я обо всём позабочусь, ты в безопасности. Ты моя.       И выводит нежно, дразняще руны на ее оголённой спине, заставляя вздрагивать и выгибаться от каждого касания. Она дышит часто, загнанно, прячется в нём и медленно успокаивается, и это доверие выбивает воздух из лёгких. Срывает предохранители с его хвалёного терпения, которое стирается перед ней в порошок. Голоса постепенно стихают — удаляются метров на десять, но он знает, что для Грейс они ощущаются так, будто прямо за портьерой, подсматривают и подслушивают. И это играет только на руку.       Он быстрым, слитным движением переворачивает её спиной к себе, закрывая рот Грейс ладонью, чтобы не выдала его маленькой шалости. В этом — нежности и звериного «хочу» поровну. Вторая ладонь вжимается в низ живота, вплавляет её бедра в его член, и Грейс ахает, вздрагивает, трясётся, но не вырывается. Потому что Леон знает — ей пиздец, как нравится. Но он не желает оставлять её наедине с сопротивлением самой себе, поэтому рычит на ухо, вылизывая мочку и ниже:       — Такая послушная… Боишься, что нас услышат, что тебя застанут тут, с бёдрами на моём члене, да? Или что прервут, и ты не получишь того, что хочешь? О, да… — она хнычет в его грубые пальцы, пока он оставляет укусы на нежности плеч. — Я возьму тебя, и не дам тебе думать, кто нас услышит. Ты в безопасности. Отпусти это.       Он отклоняется назад и осторожно отнимает ладонь от её губ. Перед ним — дрожащая тонкость её спины, её совершенной спины. Обрамлённой тонким шелком, едва обнажающим ямочки на пояснице. Блять.       Его мысли — сплошная парцелляция.       Он ведёт по позвоночнику ладонями, и Грейс такая… Да Леон может одной рукой накрыть её всю, а две — это уже на грани полного обладания, непозволительной, преступной роскоши. Он очерчивает изящные изгибы, пропуская ребра под пальцами, считая позвонки, и вместе с тем считая про себя, чтобы не наброситься сразу. Так, как ей пока не нужно. Грубые пальцы, уже давно не ощущающие отдачу оружия, чувствуют сейчас каждый её вдох, отдающий пульсацией в паху.       — Й-й-я… Леон… Д-да…       Щебечет, выгибается навстречу просяще, искренне, задыхающимся шепотом. Леон втягивает запах её волос, намеренно обдавая горячим выдохом чувствительную шею. Ладонь спускается по бедру и цепляет подол, тянет вверх, собирая ткань в кулак — медленно, без спешки. Давая Грейс ощутить колыхание шелка, давая перешагнуть через собственное смущение. Вторая ладонь с оттяжкой нажимает на низ живота, как ей нравится — сильно и правильно, заставляя пульсацию пронестись по ней лавой.        Она стонет в закушенную губу, откидывая голову назад. Блять, как же его ведёт от этой податливости.       Он целует трепет плеч, переходит на позвонки, и её кожа пахнет робостью, сексом и прохладой ночи. Рука ныряет под собранный подол, наконец сжимаясь на голом бедре — сильнее, чем нужно, но Леон не может сдержать рвущееся наружу желание. Силу. Потребность взять. Она скулит, поднимаясь на носочки, шипит сквозь зубы, дрожит всем телом, подставляясь то вперёд, к ладони на животе, то назад, к его изнывающему члену и грубым пальцам на ягодице. Мечется.       — Да, вот так, покажи, как тебе хочется, возьми это…       Спускается губами ниже, кусает её лопатки, вылизывает позвоночник, и Грейс закрывает рот рукой, выстанывая сквозь пальцы его имя. Так исступлённо выстанывая. Сука, никого он так не хотел, как её сейчас, как его трясущуюся красивую девочку. Послушную и доверяющую, готовую. Леон опускается на колени, резко задирая платье к пояснице, и находит губами эти чертовы ямочки над бельем. Лижет, целует, кусает, оставляя щипки на этой невыносимой заднице — её дрожь толкает тело навстречу его греховному рту. Он отклоняется назад, желая спустить трусики по бедрам, и натыкается глазами на её чертовы босоножки.       Усилием воли отрывается от неё, ведя ладонями по левой ноге, и стягивает ремешок, призывая её вышагнуть из обуви. Нежно сжимает ножку в ладони, массируя, и опускает на пол. Повторяет это со второй ступней, оставляя поцелуи на бёдрах. Вздох облегчения срывается с её губ, и он дает себе обещание не выпускать её из дома в неудобной обуви.       Теперь Грейс ещё ниже, и его голова прямо между её ослабевших ног. Бесподобных ног. Он кусает ягодицу, заставляя её ахнуть, и вид тонкой полоски белой ткани, влажной и дразнящей, едва скрывающей, заставляет его провести языком между ног, чувствуя сладко-солёный вкус её возбуждения сквозь ткань. Грейс скулит, вздрагивая, и пытается наощупь отодвинуть его дрожащими ладонями:       — Л-Леон, н-нет, я… Я не была в душе, й-я не могу…       Девочка моя, мне наплевать.       Он моментально, на автомате перехватывает её руки, заводя ей за спину и сцепляя в замок. Давит ими на поясницу, и Грейс против воли прогибается, открываясь перед ним сильнее. Он хочет стянуть запястья галстуком, но это не то, это слишком просто. Ему хочется немного помучать её, дать контролировать себя самой — желание проносится в голове, ударяя в пах, и он вновь поднимается над ней, наклоняясь к уху:       — Я хочу вылизать тебя так, чтобы ты забыла слово «нет», ясно?       Даёт ей несколько секунд паузы, целуя в висок, чтобы фраза влилась в кровь и заставила её промычать на грани возбуждения и стыда что-то, похожее на «но». Он не даёт закончить:       — Ты так сильно кончишь у меня на языке. Но тебе нужно постараться для меня. Не расцепляй ручки, — он помогает ей сложить руки так, чтобы она обхватывала пальцами предплечья за спиной крест накрест. — Вот так… Ты будешь послушной? Дашь мне сделать тебе приятно?        Она хнычет, обреченно падает лицом в подоконник, стискивает руки плотнее, и он насчитывает ровно шесть секунд, прежде чем Грейс отвечает. Её голос — смесь желания, покорности, смущения и мольбы о большем:       — Д-да…       — Хорошая девочка. Послушная. Такая красивая. Давай тебя разденем.       Он стягивает с неё бельё, давая Грейс перешагнуть через эти блядские ниточки, подносит к лицу и втягивает носом её сладкий запах, удовлетворенно хрипя — он знает, что она отчетливо слышит это, и её бедра сами подаются назад. Он с наслаждением впитывает ее реакцию: слюна заливает глотку, глаза подёргивает красное марево.       — Блять, как ты пахнешь… Открой рот.        Она поворачивается щекой — красной и влажной — и послушно размыкает губы, дыша часто, постанывая, жмурясь. Он бережно вкладывает трусики ей в рот, поясняя:       — Так ты будешь тише.        Он отклоняется назад, любуясь: Грейс дрожащая, послушная, выгибается и жаждет, со стрингами во рту, как в трансе сжимающая голые бедра. Задранное платье льется струями вокруг красивых ягодиц, колышется от каждого её вдоха. Совершенство.       Он вновь опускается и обхватывает её за бедра, жестко и быстро разводя в стороны, расталкивая коленями её ватные ноги. Грейс ахает в кляп, и он видит, как сжимается её влажная киска — это убивает в нём всякую способность её дразнить. Настало время есть. Он ведёт языком широко и мокро, от клитора до самого копчика, и мычит в её кожу от удовольствия. Блять, такая вкусная. Грейс вздрагивает всем телом, вскрикивая, рвется встать на носочки, но Леон пригвождает её к себе, притягивает назад за трясущиеся ляжки и вновь приникает к ней, текущей и горячей.       Он всасывает в рот её клитор, чавкая и хрипя, потому что сходит с ума от того, как ему это нужно. Сбивается от того, насколько сильно её трясет, и соскальзывает выше. Приникает ко входу и глубоко трахает её языком, чувствуя, как она сжимается внутри, хныча. Слюна стекает по подбородку, и он, как обезумевший, лижет-сосет-толкается, не давая ей ни секунды передышки, пьет ее жестко и сильно, пока собственное возбуждение бьет в член.        Блять, ему хочется ещё сильнее, ещё глубже, и он остервенело поднимает её бедро, подхватывает под согнутое колено, держит стальной хваткой, чтоб она открылась шире. Грейс шатается, но он не дает упасть, держит крепко и вновь приникает к клитору — широко, точнее и жестче, так, как ему хочется. Грейс скулит-просит-плачет, и рукой на ягодице Леон начинает плавно покачивать её вперёд-назад, призывно задавая ритм. И она сама начинает ездить на его лице, исступленно и быстро, рвано, развязно. А значит, наконец отключив голову.       Сука, он будет брать её, пока не упадет без сил.       Язык трахает ее, кружит по клитору и вновь трахает, лижет и высасывает каждую каплю. Грейс явно убивает это, дразнит на самой грани — она пару раз порывается разжать руки, вжаться в его рот сильнее, в отчаянии хнычет и сжимается. Но покорно, старательно терпит, держится, даёт ему мучать себя, и это послушание толкает дать ей то, чего так хочется — пальцы.       Он входит в неё двумя сразу, без растяжки, в тугую, горячую и мокрую, и кружит большим по клитору в том темпе, который всегда доводил её за несколько минут. А сам впивается языком выше, в колечко мышц меж ягодиц, заставляя ее содрогнуться и сжаться на его пальцах, удариться лбом о подоконник и выскулить его имя так громко, что он разбирает его четко и ясно.       Это дробит сердце.       Леон сгибает пальцы к передней стенке, входя резче и точнее, ритмично описывает круги на клиторе и вылизывает её сзади, широко и мокро, входя языком, не давая ей ни секунды на смущение и любые связки в голове. Пусть всюду будет только ещё, ещё, ещё. Стоны рвутся из неё так настойчиво, что слышны даже через ткань в её рту и кипящую в его висках кровь. Леон не хочет давать ей быть громкой, и даже не потому, что это риск — он эгоистичный ублюдок и не желает делиться. Отрывается от неё не без усилия, продолжая работать пальцами. Делает толчки такими, чтоб дать ей поровну боли и кайфа. Чтобы приказать, горячо и задушенно:       — Тшшш, Грейс, кончи для меня тихо. Покажи, какая ты умница. Сделай это для меня.       Выскальзывает на мгновение, чтобы шлепнуть по ягодице тягуче, с оттяжкой, и розовеющий, влажный от смазки след на бледной коже — как тряпка для быка. Открывает эти невъебенные бёдра ещё сильнее, вновь возвращает пальцы и беспощадный язык, рычит, потому что вкусно, блять, так вкусно и горячо. Он чувствует, как начинает дрожать подхваченное им бедро, и благоговейно усиливает нажим. Самодовольство и поклонение смешиваются в его животных толчках, мазках, во всём, что он дает ей, и она в ответ даёт всё свое, всё это безупречно искреннее, невозможное. И Грейс не нужно даже пары минут.       Она кончает изумительно долго. Не роняя ни звука, тихо и задыхаясь. Охуительная умница.       Грейс пульсирует на нём — на языке, пальцах, губах — сильно и ярко, и он слизывает каждое вздрагивание горячего тела. А ещё она почти не дышит, ловит хныканье в горле, остаётся тихой, как он приказал. Леон обожает ощущать её оргазм, а сейчас — когда она мокрая, беззащитно открытая и прикованная им, извивающаяся и почти в отключке — это просто пиздец.        Просто. Пиздец.       Когда Грейс слабеет, — он чувствует вату её дрожащих ног, — Леон поднимается, подхватывает её за талию, прижимая к себе. Поворачивает и прячет её, стискивая в кольце рук, потому что она беззащитная, она трясётся, вымотанная и такая хрупкая в его объятиях, что укол вины пронзает грудь. Грейс почти валится от спазмов, и он держит её дрожащее тепло, держит влажный от пота затылок, держит её рядом, близко и тесно, бережно, впитывая волны, делающие ей хорошо. Когда она затихает, Леон берет её лицо в ладони и заглядывает в широту зрачков.       Там поют ангелы.       — Ты так выглядишь, просто не представляешь…       Хрипит, вынимает белье из влажных губ, стирает дорожки слез с щек, целует закрывающиеся веки. Отмечает, что на её запястьях алеют лунки от ногтей, и оглаживает эти места осторожно, нежно. Как бы благодаря. Грейс сглатывает, силясь собрать себя по кусочкам, и вновь пытается обрести сознание. Леон усмехается ее усердию, внутри сравнивая ее с упрямой девчушкой, покачивает головой и гладит взлохмаченные волосы. Чувствует себя преступно, глупо молодым. Втягивает носом её запах у левого виска, чмокает в скулу. Её сбивчивый шепот больше похож на сон:       — Ещё.       Блять. Вау.       — Ммм?..       Спрашивает её снисходительно, даже насмешливо, потому что ей явно хватит. Вернее, он уверен в этом до следующего её выдоха снизу-вверх, исподлобья:       — Хочу тебе… Тебя… Чтобы ты тоже…       Господи. Главное тебе, а не мне, Грейс. Неужели ты не поняла?       — Отдыхай, моя хорошая.        Она поднимает брови, моргает, и наивный взгляд обретает на самом дне то, что Леон видит крайне редко. То, что заводит его до боли.       Там протест.       Грейс торопливо расстегивает его брюки, будто боясь отказа, но смотрит прямо в глаза, и блеск её мокрых ресниц убивает в нём желание сопротивляться. Избавиться от стягивающей член ткани — так охуенно, что он не сдерживает облегченного выдоха. А потом она садится на пятки и берёт в рот. Без сомнений и ужимок, не давая им обоим ни секунды. И сразу так, как надо.        И уже он, блять, закрывает рот рукой.       В этой позе у неё не получается взять глубоко, но это и не нужно. Потому что Грейс сосёт сбивчиво, жарко, мокро и вкусно. Так, как хочется ей, а не как надо. И это охуенно. Это сводит внутренности, напрягает пресс, бьет волнами в самые яйца. Где-то на грани сознания он не позволяет себе трогать её грубостью, а потому ладони падают в кромку подоконника, и Леон вновь упирается в него ладонями, нависая сверху. Только вот похуй, что он больше Грейс в два раза, похуй что она на полу — внутри он распят, он на коленях, он уводит подбородок в сторону от чистейшего удовольствия. А она — это всё, что имеет значение.       Грейс нравится так, что она тонко стонет прямо в его член. И понимание этого факта вынуждает Леона толкнуться бёдрами в её рот, навстречу её языку. Сделать сильнее. Грейс даже не давится, черт её дери. Лишь жмурится и сжимает пальчики на его пояснице. Его девочка. В ушах кипит лава, звуки стираются перед мокрым, влажным, между нитью слюны от мягких губ до члена. Тягучее, сосущее, самозабвенное движение в рот-изо рта вырывает рык откуда-то из горла, где клокочет преддверие оргазма.       — Ох, мать твою…        Но она так просто не отделается. Она кончит ещё раз.       Перед глазами взрываются звезды, и он ощущает себя на самой грани, когда берет её за подбородок, заставляя поднять глаза и посмотреть на него. Леон прекрасно знает, как она борется с собой, когда делает это, но не может отказать себе в этом. Пусть учится видеть в себе чертенка, которого он в ней пробуждает. И её круглый, влажный взгляд с языком на головке — просто, на хер, невозможный. Он в трансе толкается большим пальцем в открытый рот и рычит:       — Поднимись.       Она исполняет приказ быстро и сумбурно, облизав его палец, прикусив случайно-специально. В её частом дыхании — вопросительная интонация, но Леон не даёт поводов для сомнений, потому что сажает её на этот чертов подоконник, резче нужного задирая юбку. Подхватывает её, легкую и податливую, под коленки, подтягивая к краю, и не упускает возможности впиться взглядом между бледных ног — во влажность и нежность.        — Хочу трахнуть мою девочку.       Натянуть презерватив, безотрывно смотря на неё с ухмылкой — одиннадцатый смертный грех.       Толкается языком в красивый рот и одновременно толкается членом в тугую глубину, заглушает крик её удовольствия — Грейс пульсирует, содрогается, обхватывает его сильно, готовая и просящая. Он вылизывает её до самого нёба, трахает языком и входит грубо, ритмично, сразу берет животный, бешеный темп. Ловит её стоны, засасывая нижнюю губу, и щипает соски под платьем жалящими пальцами. Её выгибает, и Леон накрывает её рот ладонью, обрушиваю губы на шею. Кусает и засасывает кожу, отпуская контроль. Он никогда не любил засосы на ней, потому что эту кожу нельзя портить, но сейчас он не чувствует себя собой — это что-то на грани с тёмной материей, расщепляющее, бессвязное, жестокое.        То, что заставляет её отчаянно обхватить его торс бедрами, слепо пытаться сорвать пуговицы с рубашки, оттягивать волосы. Кусать мужские пальцы на своих губах. О, да, вот так.        Яйца обличающе громко бьются о её влажную кожу, и он слышит на переферии вновь приближающиеся шаги. Сука. Замедляется, сжимая челюсть, потому что остановиться требует усилий, но не останавливается. Делает толчки медленными, тягучими, плавными, и покачивается к ней мягко, дразняще — она сжимает его внутри так сильно, что это почти больно. Шепчет на самое ушко:       — Тише, моя девочка. Сейчас. Ни звука, и ты кончишь, я обещаю. Так сильно кончишь…       Он уверен — Грейс ни черта не осознаёт, не соображает. Не понимает, но доверяет, ведется на эту игру, и он продолжает трахать её медленно, с оттяжкой, и пальцы ласково нажимают на клитор — не двигаясь, просто давя, так, чтобы она сама потёрлась бедрами навстречу, тихо дыша и облизывая руку, зажимающую рот.        Как же красиво она умеет.       Безликие зрители не доходят до них и сворачивают, и Леон выжидает ещё пару невыносимых мгновений. Слава, блять, Всевышнему, потому что он бы мог убить в этом бреду, кого угодно. Он толкается сильно, но неспешно, входит глубоко, мучительно, до всполохов белых пятен перед глазами. Считает до десяти и срывается.       Точнее, хочет до десяти. А выходит до восьми. Потому что между семь и восемь она задушенно мычит в его пальцы:       — Ум-моляю, Леон.       К черту.       Подхватывает её под задницу обеими руками и поднимает, впечатывает в стену правее и наконец срывается. От холода мрамора Грейс вздрагивает и гнется ему навстречу, и этот угол обещает им обоим ебейший оргазм. Она открывает рот в беззвучном крике — ох, все ещё такая умничка — и дышит-дышит-дышит, загнанно и быстро, сокращаясь вокруг него, и Леон впивается в её сосок зубами, заглушая собственный рык.        Оргазм обрушивается на неё сокрушительно быстро.       Кончая, она мычит и плачет тихо-тихо, и всё неозвученное выливается в тряску тела и пятки, до боли вжимающие его в неё. Леон кончает через мгновение, откидывая шею, и в экстазе едет крышей — улыбается, скалясь. В сводящем зубы, чистейшем, мать его, кайфе. Впитывая остатки её удовольствия каждой мышцей.       В этот момент Вселенная сужается до капли пота, стекающей по впадинке меж её ключиц.       Он дает себе пять счетов, чтобы прийти в себя, и бережно опускает её на подоконник, не отнимая рук. Не выходя из жаркой глубины. В мир постепенно возвращаются звуки, цвета, запахи. Грейс блаженно прикрывает веки, на ощупь поглаживая его тронутые сединой виски. Живая, лохматая, горячая. Лунный свет за окном делает её лик призрачно нежным, ещё более хрупким. А потом она разлепляет глаза, и в них нет ни капли смущения. Есть только что-то чистое, благодарное и очень личное.       Она притягивает его за ворот рубашки и хрипло тянет прямо в губы:       — Я не смогу уйти отсюда. Я, кажется, вообще не смогу ходить в ближайшие пару часов.        Он тепло усмехается, потому что нотки флирта в помятом голосе, в растрепанных волосах, в алых щеках и сбитом платье — то, что он так хотел показать ей в себе самой. И она всё это точно видит, открывает, показывает, отдаёт.       — Я позабочусь об этом, мисс Эшкрофт.       Позже Грейс непременно придет в себя и будет избегать смотреть на него, в смущении прикусывать губу, теребить подол в пальцах. Позже она обязательно вскрикнет, потому что он поднимет её на руки, прихватив трусики и босоножки, и скроется через заднюю часть дома. Позже она уснёт на пассажирском сидении, и он будет корить себя за россыпь синяков от ушка до плеча.       Но это позже.       А сейчас она улыбается уголками губ и целует его — лениво, очаровательно устало и смазано. И то самое тепло разливается в груди, заливает полосы шрамов, топит остальное, лишнее и способное подождать. Пожалуй, ради такого вальса Грейс будет готова ещё раз появиться с ним на публике. Нужно будет обязательно об этом пошутить.       Словно читая его мысли, Грейс усмехается ему в губы, и заговорщически шепчет:       — Если ты ещё раз позовешь меня на какой-нибудь приём, я пойду в мешке, Леон Скотт Кеннеди.       Ах вот как.       — Я в любом случае буду хотеть тебя, как проклятый.