Глава 1 Кровь и Скорлупа

ГЛАВА 1 «КРОВЬ И СКОРЛУПА» Поместье Залдрион стояло на восточном склоне Ридалы — там, где скала спускалась к морю тремя широкими ступенями, вырубленными в камне задолго до Рока. Два этажа тёмного базальта, окна из драконьего стекла — мутного от соли и времени, но целого, — крыша из обсидиановой черепицы, которая не гнила и не ржавела, только покрывалась зеленоватым лишайником с морской стороны. На крыше — площадка, широкая, с бортиками из оплавленного камня. Гнездо. Пустое уже девяносто три года, но камень хранил борозды от когтей — глубокие, параллельные, как будто прочертили резцом. Дождь заполнял их водой. Ветер высушивал. Снова дождь. Снова ветер. Камень помнил. Прадед строил на тридцать человек. Тогда в гавань Ридалы ещё заходили корабли — от причала на южном берегу остались три каменных столба, вросших в воду по пояс, облепленных ракушечником, — и поместье обставляли как положено: большой зал с очагом, в котором могло стоять двое; двенадцать жилых комнат с дверями из красного дерева, привезённого с Летних островов; кухня с двумя печами — одна для еды, другая, поменьше, для плавки; купальня с каменной ванной, куда по желобам текла вода из горячего источника на западном склоне — горячая, с привкусом серы, но чистая; библиотека, где свитки хранились в нишах, вырубленных прямо в стене, каждая пронумерована, и номера совпадали с каталогом, который начал ещё прадед и который каждое поколение переписывало; оружейная, где на стене висела Ривейна — тёмно-синяя сталь с серебристыми разводами, валирийская боевая сабля, которую никто не снимал со стены уже четыре поколения. И на первом этаже, в самом сердце дома, — инкубационная. Комната без окон. Гранитный постамент посередине, отполированный ладонями до тусклого блеска. Сейчас здесь жили пятеро. Дом помнил тридцать — и тишина в пустых комнатах была не мёртвой. Ждущей. В большом зале двадцать стульев окружали стол, на котором стояло четыре прибора — пятый ставили, когда Горос соглашался есть с господами, что случалось редко и всегда со скандалом. Гобелены на стенах: валирийская работа, золотая нить по чёрному шёлку — драконы в облаках, Четырнадцать Огней, город-мечта, которого не существовало почти двести лет. Нити истончились, шёлк посерел, но рисунок читался — если знать, куда смотреть. В подвале, за железной дверью, — сундуки. Четыре. Тяжёлые, окованные бронзой. В первом — золотые монеты с профилями Владык Фригольда, чьи имена стёрлись из памяти, но не из чеканки. Во втором — украшения: ожерелья, кольца, диадема с сапфиром размером с перепелиное яйцо. В третьем — ткани: когда-то блестящие, сейчас хрупкие, рассыпающиеся от прикосновения. В четвёртом — семена. Валирийские огненные лилии, чёрный виноград, пряности. Мёртвые. Ни одно не проросло. Каждое поколение пробовало. Каждое записывало результат. Сокровища дома Залдрион. Бесполезные на пустом острове. Бесценные для пустого рода. Хранимые — потому что хранить было всё, что Залдрионы умели. Вейрион стоял у окна в коридоре второго этажа и считал волны. Он был высок — или был когда-то; сутулость крала три дюйма, и он это знал, потому что измерял себя раз в год и записывал. Больше двадцати лет за свитками согнули ему спину, как ветер гнёт дерево на утёсе — не сразу, не заметно, но потом оглянешься и не выпрямишь. Серебристо-белые волосы — не серебро, а тот платиновый оттенок, который бывает только у чистокровных: белый, с отливом, словно внутри каждого волоса — тонкая нить лунного света. Поредевшие на висках, собранные в хвост кожаным шнурком. Борода — клочковатая, серебристая, подстриженная плохо и давно: Даэлла обычно подравнивала, но последний месяц ей было не до бороды. Глаза — бледно-лиловые, выцветшие, словно цвет вымывался по капле каждый год. Красные прожилки на белках — от чтения при лампах, от мелких букв, которые прадед писал аккуратно, дед — разборчиво, отец — кое-как, а Вейрион переписывал заново, потому что прочесть отцовский почерк не смог бы и сам отец. Лицо узкое, с глубокими складками у рта — из тех, что в молодости бывают красивыми, а к сорока с лишним превращаются в карту прожитого. На нём был халат. Валирийский. Ткань тонкая, лёгкая, немыслимо прочная — двести лет, а нить не расползлась. Когда-то тёмно-синий с серебряной вышивкой по вороту, сейчас застиранный до неопределённого серого, заштопанный на локте и под мышкой. Чернильное пятно на левом рукаве. Такое же — на среднем пальце. Вечное. Босой. На Ридале все ходили босиком — камень грел снизу, и обувь была не нужна. Все, кроме Гороса. За окном — берег. Чёрный песок, мокрый от прибоя, усеянный осколками ракушек и кусками пемзы. На мелководье северной оконечности — скелет корабля. Семьдесят восемь лет он торчал из воды: рёбра шпангоутов, как кости кита, обросшие ракушечником и бурыми водорослями. Побережная ветвь послала его, когда от островных Залдрионов перестали приходить вести. Двадцать человек — четверо Залдрионов, остальные матросы и мастеровые. Дымное море пропустило, но не простило: на подходе к Ридале — рифы, и корабль сел на камни так, что треснул киль. Люди выжили. Корабль — нет. Каждый год море забирало ещё кусок. Когда-нибудь заберёт всё. Дальше — Дымное море. Не синее — никогда не синее. Цвет старого железа, тяжёлый, маслянистый. Над водой — дымка: не туман, а пар из подводных расщелин. Ридала стояла на вулканических жилах — дремлющих, не мёртвых. Трещины на северном берегу шипели горячим воздухом. Источники на западном склоне плевались кипятком. Земля была тёплой — всегда, везде. Пахло серой. Кисловатый, тяжёлый запах. Вейрион родился в нём. Для него сера пахла домом. А внутри поместья — поверх серы — рыбий жир, которым заправляли лампы. Тяжёлый, прогорклый, въевшийся в стены так глубоко, что даже камень провонял. Гости заметили бы. Гостей не было. Ветер дул с севера, и к сере примешивалось железо — штормовой фронт, день-два. Отец говорил: северный ветер несёт перемены. Не хорошие, не плохие. Другие. Тридцать седьмая волна ударила в нижнюю ступень. Вейрион сбился — потому что из-за стены пришёл крик. Не первый. Роды начались на рассвете. Тогда Вейрион проснулся от того, что Даэллы не было рядом. Её половина кровати — ещё тёплая. Нашёл в купальне: сидела на краю каменной ванны, ноги в горячей воде, дышала. Ровно. Медленно. С закрытыми глазами. Увидел спину: тонкую, с позвонками под кожей — последний месяц тошнило от всего, кроме варёной рыбы и водорослей. Серебристо-белая коса — тяжёлая, до поясницы — вдоль хребта. Не обернулась. Знала, что он здесь. — Началось, — сказала она. Спокойно. — Часа два назад. — Два часа? — Ты храпел. Жалко было. Повернулась. Лицо — скуластое, загорелое тем загаром, который не сходит даже зимой. Тёмные брови над глазами цвета глубокого индиго. Нос — чуть длинноват, с горбинкой, которую она терпеть не могла, а он любил. Губы потрескавшиеся от ветра. Руки — в мелких белых шрамах: от ножа, от скальных ракушек, от рыболовных крючков. Даэлла Залдрион, тридцать пять лет, последняя из побережной ветви, приплывшая на этот остров в пятнадцать лет через Дымное море — одна, на краденой лодке, с письмом прапрадеда в промасленном мешке. Кривая улыбка — одной стороной рта: — Позови Маэллу. И скажи Горосу — пусть греет воду. Много. С тех пор прошло десять часов. Маэлла заперлась с Даэллой в спальне и никого не впускала. Вейрион видел её мельком, когда выходила за тряпками: маленькая, согнутая — как корень, вросший в камень. Четыре фута и десять дюймов, если б кто-нибудь выпрямил. Никто не видел её выпрямленной. Волосы белые, коротко стриженные. Лицо тёмное от солнца и ветра, всё в морщинах — мелких и глубоких, как трещины в сухой глине. Пятьдесят пять лет. Родилась на этом острове, как её мать — дочь матроски с того разбитого корабля, которая вышла замуж за островного пастуха и осталась навсегда, потому что выбора не было. Руки у Маэллы были главным. Огромные для её тела. Узловатые, красные, с потрескавшейся кожей. Руки, которые делали всё: стирали, готовили, принимали роды, зашивали раны, забивали коз, перетирали водоросли в муку. Они приняли Вейриона сорок шесть лет назад. И Маэриса шесть лет назад. И всех остальных — живых и мёртвых — между ними. Не утешала. Не говорила лишнего. Делала. Горос таскал воду — медленно, трясущимися руками, кувшин за кувшином, с источника по лестнице. Семьдесят три года. Когда-то высокий — видно по костяку, по длинным рукам, по шагу, который когда-то был шире. Согнутый, усохший, с запавшими щёками и водянистыми голубоватыми глазами, которые на этом острове серебра и индиго смотрелись чужими. Не валирийские глаза. Линия его предков тянулась к самому Року — слуги, бежавшие из Валирии вместе с Залдрионами, верные не по выбору, а по привычке, по крови, по чему-то глубже выбора. Почти двести лет его род служил. Горос — последний. Знал. Не жаловался. Белая щетина. Руки трясутся — всегда. Но работают: колет плавник, чинит загон для коз, доит, латает крышу. Медленно. С руганью на мешанине из валирийского и старого эссосского наречия, которому научила мать. На ногах — сапоги из козьей кожи, сшитые вручную, косо, но крепко. Единственная обувь на острове. Валирийская кровь грела изнутри — Горосу не досталось. Сейчас сидел на нижней ступени лестницы и бормотал. Молитвы. Каким богам — сам не помнил: мать молилась одним, бабка другим. Горос — всем. На прошлой неделе молился, чтобы старый козёл перестал бодать загон. Козёл не перестал — дурной от многолетнего инбридинга, как всё стадо, как всё на этом острове. Загон пришлось перевязывать. Вейрион прошёл мимо. Горос поднял мутный взгляд, пошевелил губами — молитва, или всё будет, или ничего — и вернулся к бормотанию. Коридор второго этажа. Шесть дверей. Четыре закрыты годами. За ними — комнаты, в которых когда-то жили: тётки, дяди, двоюродные, корабельные. Мебель на местах. Пыль ровная, как снег. Вейрион открывал каждую раз в год — проветрить, записать, закрыть. Прадед — семья из двенадцати. Бежали из Валирии до Рока, успели забрать главное: кровь, золото, свитки, яйца. Двух драконов. Поселились на Ридале — летней резиденции, которая стала домом навсегда. Первые пятьдесят лет — летали на материк, торговали в Лисе и Волантисе, привозили припасы, женились на дальних родственниках из побережной ветви, ушедшей в Эссос. Связь держалась. Потом драконы стали слабеть. Без Четырнадцати Огней, без жара Валирии — угасали, как угли без поддува. Два дракона на маленьком острове, без стаи, без критической массы. Последний полёт на материк — примерно в восемьдесят пятом году от Рока. Старый дракон едва долетел обратно. Через пятнадцать лет — умер. Яйцо из последней кладки не вылупилось. Мир за горизонтом закрылся. Через тридцать лет молчания побережная ветвь прислала корабль. Двадцать человек — четверо Залдрионов, остальные матросы и мастеровые. Корабль разбился на мелководье. Люди остались. Свежая залдрионская кровь — четверо из побережных — влилась в островную линию. Дом ожил на два поколения. Потом — снова тише. А потом на чёрный берег вышла мокрая девочка с крабом в руке. Вейрион тряхнул головой. Не сейчас. Дверь инкубационной. Петли скрипнули — соль и сырость, козий жир каждый месяц, каждый месяц заново. Внутри — темно. Лампа на рыбьем жире, огонёк рыжий, слабый; запах — прогорклый, смешанный с сухим минеральным духом камня. Стены — голый базальт, тёплый. На стене — крючки, когда-то для инструментов хранителя: щипцы для скорлупы, зеркала для осмотра, тонкие ножи для трудных вылуплений. Лежали в ящике под постаментом. Вешать не для кого. На дальней стене — борозды. Четыре параллельных линии от потолка до пола, глубокие, рваные. Коготь дракона. Последний дракон Залдрион, умирая, пришёл в эту комнату и скрёб стену. К чему тянулся — к яйцу? к теплу? к тому, что было? Никто не знал. Борозды остались. Постамент. Гранит, вогнутый — ложе для яйца. Яйцо. Тёмно-лазурное. Прожилки серебристые, ветвящиеся, как замёрзшие молнии. Размером с две сложенных ладони. Девятнадцать фунтов — Вейрион взвешивал каждый год. Не менялось. Положил ладонь на скорлупу. Холодное. Не ледяное — камень грел снизу, — но изнутри не было тепла. Ни вибрации, ни толчка. Девяносто три года. Из последней кладки последнего дракона. Четыре поколения хранителей прикладывали ладони и встречали одно: тишину. Прабабка Лиэнна пела яйцу двадцать семь лет. Каждый вечер. Голосом, которым когда-то управляла драконами — настоящими, огромными. После Рока замолчала для всех. Для яйца — пела. До смерти. Дед обкладывал горячими камнями. Один раз обжёг себе руки, схватив яйцо после нагрева. Шрамы до конца жизни. Отец капал кровью. Своей, жены, новорождённого Вейриона. Каждый месяц. Вейрион не пел, не грел, не капал. Записывал. Каждый вечер. Дата — по валирийскому счёту от Гибели. Температура, цвет, вес, звук при постукивании. Шестнадцать лет одинаковых строк. — Мог бы хотя бы потеплеть, — сказал он. — Ради приличия. Тишина. Убрал руку. Посмотрел на пальцы — длинные, чернильные, с мозолью от пера. Руки хранителя, который хранит знания о драконах, но ни разу в жизни не видел дракона. Как слепец, переписывающий книги о цвете. Крик из спальни — другой. Ниже. Длиннее. С хрипом, от которого свело скулы. Вышел. Коридор. Лампа чадит, копоть ползёт по потолку, по выцветшей росписи: когда-то здесь было небо и в небе крылья. Сейчас — пятна краски и сажа. У двери спальни — Маэрис. Босой. Рубашка — серая, перешитая из отцовской, до колен. Серебристо-белые волосы — платиновые, как у отца, как у всех в роду — спутаны, с веточкой сухого вереска. Лазил по восточному склону, где вереск цеплялся за камень, жёсткий и упрямый, как всё на Ридале. Лицо загорелое, подбородок ободран — упал вчера на скалах, содрал кожу, отказался от тряпки. Глаза — тёмно-индиговые. Материнские. Глубокие. Прижимался ухом к двери. — Маме больно, — сказал он. Не спросил. Вейрион сел рядом. Спиной к стене. — Мама рожает. Брата или сестру. — Знаю. Маэлла сказала — как коза, только дольше. — Маэлла неисправима. — Горос сказал, надо молиться. — Маэрис помолчал. — А кому? Горос сам не помнит. — Горос молится всем подряд. На прошлой неделе — за козла и забор. — Помогло? — Забор проиграл. Маэрис не засмеялся. Не из угрюмости — из серьёзности. Редко смеялся. Маэлла говорила: этот мальчик родился старым. Горос говорил: нет, просто внимательный, это хуже. Из-за двери — голос Даэллы. Не крик. Слова. Хриплые, рваные: — Маэлла… воды… и расскажи что-нибудь… Голос Маэллы — низкий, командный: — Тужься. Нечего болтать. — Расскажи… про козла… — Тужься, говорю! — Мне нужно… голос… слышать… Пауза. Потом Маэлла — другим тоном, тише: — Ладно. Козёл разнёс загон. Горос чинил. Козёл разнёс опять. Горос ругался. Козёл ругался в ответ. Тужься. Из-за двери — рваный звук. Не смех, не стон. Даэлла пыталась смеяться. Она всегда разговаривала, когда ей было плохо. Бормотала, когда болела. Тараторила, когда волновалась. А когда по-настоящему страшно — говорила тихо, ровно, словно словами держалась за мир. Маэрис прижал ухо крепче. Вейрион смотрел на сына и думал о жене. О том, как впервые увидел её. Чёрный берег. Обломки лодки на камнях — щепки, тряпки, канат. И — девочка. Серебристые волосы, мокрые, с водорослями. Индиговые глаза — огромные, дикие, загнанные. Тонкая, как палка, обожжённая солнцем, с потрескавшимися губами и содранными до мяса ладонями — гребла без перчаток через Дымное море. Одна. В руке — дохлый краб. Запутался в волосах, она выпутала и держала, как последнее, что осталось. Вейриону было двадцать шесть. Он вышел проверить рыбные ловушки. Увидел — и стоял, потому что на этот берег не приходил никто. Годами. С тех пор, как умерла старуха Мирра, последняя из корабельных, — и осталось семеро, потом шестеро, потом пятеро. Он привык, что мир за горизонтом — выдумка из прадедовых свитков. Девочка протянула краба и сказала — голосом, севшим от жажды и соли: «Моё приданое. Извини, что дохлый.» Он рассмеялся. Она — нет. Упала. Он подхватил. Три дня горячки. Маэлла выхаживала. Горос таскал воду. Вейрион сидел рядом и читал вслух из прадедовых журналов, потому что не знал, что делать, а молчать не мог. Пришла в себя на четвёртый день. Сказала: «Ты читаешь, как ручей. Много и красиво. Можно я буду засыпать так каждый вечер?» Она была Залдрион. Побережная ветвь — потомки тех, кто не сел на корабль, кто остался в Эссосе, кто женился на других валирийцах в вольных городах и хранил кровь. Её мать, отец, брат — лихорадка, одна зима. Письмо прапрадеда: «Ищи столб пара на северо-востоке, между двумя мёртвыми скалами». Краденая лодка. Дымное море. Безумие. Но ей некуда было. Через год — свадьба. Потом — тринадцать лет. Мертворождённый. Ещё один. Выкидыш, от которого Даэлла неделю не вставала. Ещё один — этот прожил неделю, и Даэлла дала ему имя, и имя пришлось вырезать на белом камне. Маэлла каждый раз принимала. Каждый раз заворачивала. Каждый раз молчала. На тринадцатый год — Маэрис. Горячий, крикливый, злой. Живой. Потом ещё двое. Мёртвые. И — вот. Снова. Вейрион знал закономерность. Знал всё. Валирийская кровь без драконов, без огня — остывала. С каждым поколением дети рождались слабее. Прадед записал: «Кровь жива, пока горит. Без пламени — стынет. Без драконов — гаснет.» Вейрион в двадцать лет считал это поэзией. В тридцать — метафорой. Потом первый мёртвый ребёнок лежал на руках — холодный, с синими губами — и он перестал считать метафорой. Крик — короткий, рваный. Маэлла: — Давай! Давай, девочка! Ещё! Крик — длинный, уходящий в стон. И — другой звук. Тонкий. Мокрый. Плач, но такой тихий, что Вейрион не сразу понял. Маэрис отпрянул от двери. Дверь открылась. Маэлла. Маленькая. Согнутая. Фартук мокрый, тёмный. Руки красные до локтей. За ней — кровать, и Даэлла, и что-то маленькое у неё на животе. — Девочка, — сказала Маэлла. Пауза. — Маленькая. Слабенькая. Дышит. — И тише, глазами на Вейриона: — Пока. Он вошёл. Спальня — самая большая комната второго этажа. Окно из драконьего стекла, мутно-зеленоватое, на запад. Стены — базальт, с остатками росписи: драконица, свернувшаяся вокруг кладки. Прабабка заказала рисунок, когда привезла яйцо. Краска облупилась, но силуэт читался — крыло, хвост, пять яиц, четыре зачёркнуты кем-то позже. Кровать — красное дерево, резные столбики, балдахин снят давно. Между столбиками — Даэлла. Мокрая. Серебристо-белые волосы прилипли ко лбу. Коса расплелась. Лицо белое — как обсидиановая пыль, которую выносило на берег после штормов. Губы искусаны. Глаза открытые, мутные, но живые. Индиго даже сейчас. Посмотрела на него. Улыбнулась — криво, одной стороной. Когда плохо — особенно. — Посмотри на неё. На животе, в тряпке, — комок. Маленький. Красный. Серебристый пух на голове — так мало, что просвечивала синеватая кожа. Ручки скрюченные. Пальцы — Вейрион мог накрыть их ногтем. Взял дочь. Даэлла отпустила неохотно — пальцы цеплялись. Лёгкая. Невозможно лёгкая. Глаза закрыты. Рот приоткрыт. Дышала. Неровно. С тонким присвистом. И — холодная. Не так, как новорождённый, которого ещё не согрели. Иначе. Маэрис родился горячим — Маэлла тогда сказала: «Жар-то какой, как печка». Этот ребёнок — другой. Холод шёл изнутри, оттуда, где у Залдрионов всегда горел огонь. У дочери — не горел. Кровь жива, пока горит. — Она маленькая, — сказала Даэлла. Голос сорванный, но ровный. Тот самый тон. — Но она дышит. Слышишь? — Слышу. — Как назовём? — Попыталась сесть, Маэлла мягко вдавила обратно. — Хочу имя. Сейчас. Вейрион знал, почему сейчас. Тех — до Маэриса и после — не всех называли. Ждали. Посмотрим утром. Когда окрепнет. Потом на белых камнях — только даты. Кроме одного. Один камень Даэлла подписала сама, ножом, криво: имя мальчика, который прожил неделю. Даэлла не хотела дат. — Ты выбери. Свитки. Списки. Выбери красивое. Посмотрел на дочь. На пух. На пальцы. — Рийна. На старом наречии — маленькая королева. Даэлла улыбнулась. По-настоящему. Обеими сторонами. — Рийна. — Протянула руку, коснулась лба дочери дрожащими пальцами. — Слышишь? У тебя есть имя. Ты — Рийна. Час. Вейрион — в кресле. Рийна — на руках. Даэлла рядом, в полузабытьи. Рука свисает, кончики пальцев касаются его колена. Не убирает. Держится. Маэлла пыталась накормить — козье молоко, тёплое, с тряпочки. Рийна не сосала. Губы шевелились. Сил не хватало. Маэрис стоял в дверях. Молчал. — Иди сюда, — позвал Вейрион. Подошёл. Посмотрел. — Она некрасивая, — сказал честно. — Все новорождённые некрасивые. Ты был похож на краба. — Неправда. Даэлла, не открывая глаз: — Краб. С усами. Маэрис надулся. Протянул палец. Коснулся руки Рийны. Крошечные пальцы не сжались. — Она холодная, — сказал мальчик. Вейрион промолчал. — Папа. Она холодная. Почему? Не ответил. Не мог. Ответ лежал в прадедовом журнале: без пламени — гаснет. Не скажешь шестилетнему. Маэрис посмотрел на него. На мать. Обратно. — Я пойду к яйцу, — сказал он. Вейрион хотел спросить — зачем. Не спросил. Мальчик развернулся. Ушёл. Босые ступни по камню — шлёп, шлёп, тише, тише. Тишина. Вейрион считал дыхания. Хранитель считает всё. Привычка. Профессия. Проклятие. Считал дни без дождя, козлят каждую весну, длину трещин в стенах, температуру камня — левая стена инкубационной на два градуса теплее правой, и он не знал почему, и записывал. Числа не обманывали. На острове, где всё уменьшалось — люди, козы, надежда, — числа были единственным, на что можно опереться. Четырнадцать вдохов в минуту. Засекал по волнам — одна в четыре секунды, пятнадцать волн — минута. Грубо. Точнее нечем. Тринадцать. Журнал прадеда, двадцать третья запись, страница сто четвёртая. Не о детях — о детёнышах: «Если частота дыхания снижается равномерно в первые часы — организм не борется. Угасает.» Прадед называл это тихий уход. Двенадцать. Даэлла открыла глаза. — Вейрион. — Здесь. — Она?.. — Дышит. Даэлла села — резко. Согнулась. Маэлла подхватила. — Лежи, девочка. — Дай мне её. — Даэлла… — Дай мне мою дочь. Тихо. Ровно. Страшно. Вейрион передал. Даэлла прижала Рийну к груди — до белых костяшек. — Эй, — сказала она. Тихо, в серебристый пух, в ухо меньше ногтя. — Мама тут. Дыши. Просто дыши. Одиннадцать. Глаза — на Вейриона. Она знала. — Сделай что-нибудь. — Я… — Сорок шесть свитков. Двенадцать журналов. Три тома. Сделай. Знал сорок шесть свитков наизусть. Ни один не учил спасать детей. Девять. Даэлла перестала ждать. Прижала губы к лбу дочери. Качала. Вперёд-назад. Пела — обрывок колыбельной, валирийской, от матери, от бабки. Мелодию из середины — начало забыла, конец не выучила. Восемь. Маэлла стояла. Молчала. Руки вдоль тела. Семь. Пять. Три. Два. Тишина. Не сразу. Мир собирался — и решил. Даэлла качала. Вперёд-назад. Пела те же ноты. Но уже не дочери. Грудь Рийны не поднималась. Рот закрыт. Пальцы — те же, но пустые. — Даэлла. — Нет. — Она… — Нет. Посмотрела на дочь. Долго. Звук. Не крик, не стон. Ниже — из горла, из живота. Вейрион слышал такое однажды: когда зарезали старую козу, и другая, которая ходила с ней всю жизнь, стояла и звала. Звала, хотя ответа не будет. Маэлла обняла Даэллу. Одной рукой — её, другой осторожно поправила тряпку на Рийне. Закрыла ребёнку глаза — двумя пальцами, привычным, страшным жестом. Не первый раз. Даэлла не отпускала. Снизу — тишина. Горос, видно, уснул на своей ступеньке. И тогда — из дальней комнаты — звук. Мягкий. Влажный. Камень, расколовшийся изнутри. И следом — тонкий, высокий писк. Горячий. С шипением. И голос Маэриса — шестилетний, звонкий, задохнувшийся: — Папа! Оно тёплое! Оно сломалось! Папа! Вейрион не двигался. — Папа! Даэлла подняла голову. Мокрое лицо. Красные глаза. — Иди, — сказала она. Шёпотом. — Иди к нему. — Не могу тебя… Посмотрела на него. На Рийну. На лицо, которое больше не двигалось. — Я держу её. Не отпущу. Иди. Маэлла кивнула. Коридор. Камень под ногами. Чадящая лампа. Росписи — крылья, башни, небо. Не видел. Ноги несли. Из маленькой комнаты — писк. Горячий, злой, требовательный. Живой. Толкнул дверь. Маэрис сидел на полу. Рубашка мокрая, в прозрачной слизи. На его коленях — на голых, костлявых, шестилетних коленях — существо. Тёмное. Мокрое. Лазурное, но так залитое яичной жидкостью, что казалось чёрным. Размером с крупного кота. Две задние лапы, скрюченные, со скребущими когтями. Крылья прижаты, смятые. Хвост — тонкий, длинный — обвился вокруг запястья мальчика. Голова треугольная, плоская, с бугорками будущих рогов. Пасть приоткрыта. Из неё — пар. Горячий, пахнущий металлом и чем-то сладковатым, древним. Глаза — мутные. Новорождённые. Поворачивались — искали. Остановились. На лице мальчика. Дракон перестал пищать. Положил голову мальчику на грудь. Там, где сердце. Скорлупа — на полу, четырьмя кусками. Тёмно-лазурная снаружи, перламутровая внутри. Постамент пустой. Впервые за девяносто три года. Маэрис поднял глаза. Мокрые — от слизи, не от слёз. — Папа. — Шёпот. — Она смотрит на меня. — Она слепая, — сказал Вейрион. Машинально. Хранитель. — Новорождённые не видят… — Она смотрит на меня. Мутные глаза — вверх, на лицо мальчика. Неподвижные. Нашли. Прадед, страница сто двенадцатая: «Связь устанавливается в первые минуты. Механизм неизвестен. Результат абсолютен.» Вейрион опустился на колени. Камень мокрый. Запах — горячий, металлический, живой. Запах дракона. Читал о нём. Представлял. Никогда не чувствовал. Протянул руку. Коснулся головы — мокрой, горячей. Чешуя мягкая, как кожа младенца. Бугорки рогов крошечные. Под пальцами — пульс. Быстрый. Горячий. Горячий. Рийна — холодная. Дракон — горячий. Одна жизнь погасла. Другая вспыхнула. Кровь жива, пока горит. Дракон повернул морду. Пар из ноздрей обжёг пальцы. Не больно. Тепло. Как дыхание. Четыре поколения ждали. Прабабка — пела двадцать семь лет. Дед — жёг себе руки. Отец — капал кровью. Вейрион — записывал. Он заплакал. Тихо. Без звука. По щекам, по бороде, на камень. Плакал — потому что за стеной жена качала мёртвую дочь. Потому что перед ним сын держал живого дракона. Потому что одно тело остывало, а другое грелось. И он стоял на коленях, на мокром полу, в комнате с бороздами от когтей — между концом и началом — и не мог ни вернуть одно, ни отпустить другое. — Папа? — Маэрис, испуганно. Никогда не видел. — Почему… — Потому что ты дождался. Потому что она дождалась. — Она тёплая, — сказал мальчик. — Как камень. Только живая. Как камень. Только живая. — Не отпускай, — сказал Вейрион. — Ни на секунду. Она должна слышать твоё сердце. Всю ночь. — Я не отпущу, — сказал Маэрис. Просто. Как факт. Дракон вздохнул — всем маленьким телом. Крылья чуть расправились. Сложились. Хвост крепче обвил запястье. Вейрион вернулся в спальню. Даэлла сидела. Рийна на руках. Маэлла рядом, держала за плечо. Даэлла не плакала. Лицо сухое, белое. Качала. Вперёд-назад. Сел рядом. Обнял. Не повернулась — но прислонилась. Лбом в плечо. — Яйцо, — сказал тихо. — Вылупилось. Не шевельнулась. — Даэлла. Девяносто три года. Молчание. — Мальчик или девочка? Не про ребёнка. — Не знаю ещё. Маэрис держит. Молчание. — Хорошо. Хорошо, что Маэрис. Тише. В плечо: — Хоть кто-то дождался. За окном — ночь. Ни звёзд — дымка. Ридала дышала, клубился пар из расщелин. Волны неустанно били в нижнюю ступень — раз в четыре секунды. В спальне Даэлла качала Рийну. Не пела. Молчала. Маэлла рядом, держала руку. В маленькой комнате мальчик лежал на полу, прижимая к груди мокрого дракона. Дракон спал — горячий, тяжёлый, дышащий. Мальчик не спал. Не знал, как назвать то, что чувствовал. Много лет спустя назовёт это связью. Сейчас — тепло. Странное, глубокое, правильное. Из середины груди, откуда раньше ничего не шло. На стене — борозды. Последний дракон скрёб этот камень, умирая. Девяносто три года назад. Новый дракон спал на груди мальчика. Горячий. Живой. Вейрион стоял в коридоре. Между двумя дверями. Прислонился к стене. Закрыл глаза. Завтра он выйдет на восточный склон. Найдёт белый камень — гладкий, из тех, что волны выносят после штормов. Отнесёт к могильному ряду на южном склоне — два с лишним десятка камней вдоль тропинки, от больших, потемневших, до маленьких, ещё светлых. Положит свой рядом с безымянными и одним подписанным — тем, который Даэлла вырезала сама, ножом, криво. Вырежет имя. Рийна. Маленькая королева, не открывшая глаз. Завтра сядет в библиотеке. За стол, за которым сидели четыре поколения. Откроет журнал. Вчерашняя строка: «192 Гибели. Яйцо №1, лазурное. Без изменений.» Напишет: «193 Гибели. Двенадцатый день девятой луны. Яйцо №1, лазурное — проклюнулось. Детёныш: живой, здоровый, предположительно самка. Связь с Маэрисом установлена в первые минуты. Механизм —» Остановится. Зачеркнёт. Напишет: «Она дождалась его. Он — дождался её.» Ненаучно. Неточно. Не по форме. Впервые за шестнадцать лет — правильно.