Глава 2 Наследие

Примечание автора: Здесь и далее валирийский будет выделен  ГЛАВА 2: «НАСЛЕДИЕ» О некоторых вещах память держится не потому, что они были важнее других, а потому, что их можно потрогать изнутри: шероховатость пергамента под пальцами, холод каменного пола под коленями, запах чернил, который въедается в кожу и не смывается морской водой. Маэрис помнил, как впервые услышал своё имя на высоком валирийском — не ласково, а точно, как метку на ящике. На Ридале слова не украшали. Они удерживали. Драконица тогда ещё не была драконицей. Живой комок тепла, тяжёлый для своих размеров, пахнущий известью и влажным камнем. Она лежала на старом гобелене у жаркого пола инкубационной, поджав задние лапы и подтянув к груди сложенные крылья. Голова — слишком большая для тела. Глаза — слишком ясные для существа, которому два дня от роду. Отец присел рядом. Вэйрион Залдрион говорил редко, но когда говорил — дом слушал. — «Skori issa sȳz?» (Как её зовут?) — спросил он, глядя не на сына, а на детёныша. Маэрису было страшно отвечать. Он глянул на мать — та стояла у стены, держа ладонь на краю каменной ниши. Не подсказала. Только чуть сжала пальцы, будто удерживала собственное дыхание. Детёныш шевельнул крылом, царапнув когтем ткань. Тонкая перепонка дрогнула и снова прилипла к телу. Маэрис выпалил первое, что было у него во рту — слово из песен, которые мать пела ночами: — «Kēlīraks.» Отец не повторил сразу. Провёл пальцем по гребню детёныша — не гладя, проверяя температуру, плотность чешуи. Драконица повернула голову и ткнулась мордой в его рукав. Ткань напиталась тёплой влагой. — «Kēlīraks,» — произнёс Вэйрион наконец, медленно. Слово легло в воздух и осталось. — «Bisa daor ēdruta hen vāedar.» (Это не просто красивое слово.) Он взглянул на сына. — «Sȳz īlva dāerilaros.» (Имя — это старое.) — Вэйрион коснулся виска, потом груди. — «Sȳz īlva sōvētēs.» (Имя — это путь.) — «Daor jorrāelagon hen zaldrīzes, se jorrāelagon hen sȳz.» (Ты не приказываешь дракону — ты работаешь с именем.) Маэрис кивнул. Не до конца понимая, но запоминая телом: имя произносят так, чтобы оно держало. Как верёвку. Как мост. Драконица приоткрыла пасть и щёлкнула зубами о воздух. Из горла вышел не рык — короткая вибрация, похожая на треск угля в печи. Связь — ещё тонкая, едва ощутимая — отозвалась ровным теплом в груди Маэриса. Принятие. Мать выдохнула. Маэрис понял, что она тоже ждала этого выдоха. Маэрис думал, что запомнит мать — голос, руки, смех на ветру. Запомнил. Но первой вспышкой, которую он мог вызвать почти по желанию, был отец и свиток. Вэйрион развернул его на полу библиотеки, где свет из узкого окна падал косо, полосой, и по этой полосе медленно плыли пылинки. Свиток был старше любого живого человека на острове. Пергамент пожелтел, края осыпались, и когда отец провёл по ним ногтем, сыпалась сухая крошка, пахнущая старой кожей и солью. Внизу, мелким почерком прадеда, стояла аккуратная помета: «Оригинал повреждён при перевозке. Реставрировано в 37 г. Гибели». Даже починка была частью учёта. Даже в починке было что-то религиозное: перечислить, обозначить, сохранить. На свитке был дракон — не Кэлиракс, не живой, но достаточный, чтобы понять устройство. Крылья с перепонками, отмеченные линиями сосудов. Рёбра — пронумерованы, по четырнадцать с каждой стороны. Ниже, ближе к горлу, был нарисован отдельный мешок, увеличенный, с ответвлениями протоков: огненная железа — так её называл дом Залдрион, потому что другого слова у них не было, а мейстеров на Ридале не бывало. Отец смотрел на рисунок так, как смотрят на карту чужого материка: не из любопытства — из ответственности. Рядом, на полу, лежала Кэлиракс — годовалая, размером с некрупную собаку. Она грызла рыбью кость, прижав её когтистым сгибом крыла и придерживая задней лапой. Чешуя — тёмно-лазурная, ещё детская, тусклая; на сгибах проступало серебро. Хвост обвивал ногу Маэриса. Всегда обвивал. Она росла — якорь смещался, но не отпускал. Вэйрион положил палец на увеличенный мешок. — «Ānogar. Hae iā bāzmis.» (Смотри. Это — огненная железа.) — Он произнёс это тихо, как произносят слова, которые надо запомнить не ухом, а кожей. — «Bāzmis iā zōbrie issa, se zaldrīzes henujagon.» (Она воспаляется первой, когда дракон заболевает.) — Палец сдвинулся к протокам. — «Gīmī kostagon daor: ȳdra gīmī rȳbāzma, se daor ȳdra gīmī gīmī, se daor ȳdra gīmī nēdenka.» (Сначала не видно: ни по глазам, ни по коже, ни по тому, как она ест.) Маэрис следил за пальцем отца: тот двигался по пергаменту, как по карте. — «Ānogar hūragon. Sēbilā issa.» (Смотри за дыханием. Оно станет свистящим.) — Вэйрион наклонился к нему. — «Bē ȳdrȳ jorrāelagon: hū… rrr…» (Ты услышишь это так: ху… ррр…) Он попробовал изобразить свист. Получилось смешно, похоже на кипящий чайник. Кэлиракс подняла голову от кости и уставилась на Вэйриона, склонив морду набок. Маэрис кивнул серьёзно — отец объяснял серьёзно, и смеяться значило бы сказать, что не слышишь. — «Muña, vēzos dārys ñuhys.» (Отец, я запомню.) — сказал Маэрис. Фраза встала в рот, как подпорка: не уверенность, а её заменитель. Вэйрион посмотрел на него и не улыбнулся — только чуть смягчил взгляд. — «Emagon sēbilā. Bisa vaoreznuni.» (Запомни свист. Это важнее всего.) — «Skorī?» (Почему?) — «Vāedar.» (Потому что.) — Пауза. Палец постучал по пергаменту — раз, два. — «Zaldrīzes nyke hen mēre, se gevives nyke hen mēre.» (Драконы не объясняют и не жалуются.) Вэйрион провёл ладонью по загривку Кэлиракс — та прикрыла глаза. — «Kēlīraks jentys trēsy bē qogror lēda jehossa, se nyke daor jorrāelan, tolī kostas.» (Кэлиракс ходила три дня с занозой в задней лапе, и я не понял, пока не увидел опухоль.) — Он сказал это без стыда, но с тяжестью. Маэрис проглотил слюну. Во рту проступил железный привкус. — «Skorī lēda sēbilā? Skorī… skori nyke dārys?» (А если свист уже есть? Что мне делать?) — Голос дрогнул на последнем слове. Вэйрион помолчал. — «Tāoba dārys. Iā hūragon, ēdan, ānogār.» (Тогда записываешь. Дыхание, время, симптомы.) — Он загнул один палец. — «Tāoba syt jorrāelagon hen jurnali. Ñuhon jurnali, ñuhon muña jurnali, ñuhon muña muña jurnali.» (Смотришь в журналы. В мои, в бабкины, в прабабкины.) — Второй. — «Tāoba dārys sōnar. Skori sōvētēs, skori ēdruta.» (Ищешь закономерность. Что помогает, что нет.) — Третий. Он задержал слово — и Маэрис услышал в задержке то, что не было сказано. — «Tāoba mēragon hen gō.» (Тогда зовёшь меня.) Железо во рту стало гуще. — «Se… se skorī nyke daor jorrāelan?» (А если ты не узнаешь?) — прошептал Маэрис. Вэйрион не отвёл глаза. — «Tāoba ñuhor bēvilza: nyke daor ūndegon.» (Тогда ты поймёшь одну вещь: я не всемогущ.) Он начал что-то ещё — и не закончил. Коснулся пальцем пергамента, как ставят точку там, где слов уже не должно быть. Семилетний Маэрис услышал и не понял. Понял позже: знание, которое не умеет становиться действием, превращается в другой вид вины. Вся библиотека была такой — инструкции для мира, который кончился. Горос научил его узлам. Не в библиотеке и не на площадке — в подсобке у кухни, где пахло мокрой сетью, козьим жиром и тем особенным запахом старой верёвки, который Маэрис потом всю жизнь путал с запахом безопасности. Горос сидел на перевёрнутом ведре. Руки у него были широкие, бурые от соли, с трещинами на костяшках, которые не заживали никогда — Ридала не позволяла коже быть мягкой. Он вязал узел, и верёвка в его пальцах превращалась в петлю раньше, чем Маэрис успевал моргнуть. — «Ānogar, dōna riña.» (Смотри сюда, малой.) — Горос дёрнул подбородком в сторону верёвки. — «Daor hen nyke. Hen bisa.» (Не на меня. На это.) Маэрис уставился на узел. Горос развязал и завязал снова — медленнее, но всё равно быстро. Пальцы двигались так, будто верёвка сама хотела стать узлом и просто ждала разрешения. — «Bisa — hūra knot. Sȳz hen ñāqes: daor jāhor, daor morghūljagon, daor sōnar.» (Это — булинь. Хорош для всего: не развяжется, не подведёт, не соскользнёт.) — Горос протянул конец верёвки Маэрису. — «Sȳz, tolī bē.» (Давай, попробуй.) Маэрис попробовал. Верёвка скользила, петля расползалась, конец уходил не туда. Он засопел. — «Gōntan,» (Ещё,) — сказал Горос, не двигаясь. На четвёртый раз узел получился — кривой, рыхлый, но держал. Горос взял верёвку, потянул. Узел не поддался. Старик хмыкнул — и в этом хмыканье было больше похвалы, чем в любом слове. — «Sȳz. Tolī — hen ȳdrȳ daor.» (Годится. Теперь — с закрытыми глазами.) — «Skorī?» (Зачем?) Горос посмотрел на него из-под тяжёлых бровей. Глаза у него были тёмные, без лилового — не валирийская кровь, — и в них жила насмешка, за которой пряталась нежность. — «Vāedar ñāqa daor umbagon bē, riña. Ñāqa umbagon hēnkirī.» (Потому что шторм не ждёт, пока ты посмотришь, малой. Шторм ждёт, пока ты ошибёшься.) Он протянул руку и взъерошил Маэрису волосы — жёстко, как треплют собаку. Маэрис увернулся, но не сразу. И не потому что не мог — потому что рука Гороса была единственной на острове, кроме материнской, которая прикасалась просто так, без причины, без урока. Кэлиракс лежала у порога подсобки — двухлетняя, она ещё помещалась в дверной проём. Хвост свисал наружу, на камень двора. Кэлиракс приоткрыла один глаз, проследила за верёвкой и закрыла обратно. Не еда — неинтересно. Но уходить она не собиралась. Горос покосился на неё. — «Ziry arlī. Ñuha zaldrīzoti hēnkirī arlī.» (Опять она. Твоя ящерица опять на моём пороге.) — Он сказал это с ворчанием, но Маэрис видел, как его рука — та самая, с трещинами — качнулась в сторону Кэлиракс. Не погладить. Проверить, тёплая ли. Привычка заботы, которая не нуждалась в словах. Кэлиракс, не открывая глаз, втянула хвост на ладонь ближе к себе. — «Ūndē,» (Видишь,) — буркнул Горос. — «Gīmī.» (Понимает.) Маэлла научила его считать. Не числа — запасы. На Ридале это было важнее арифметики. Сколько соли осталось в бочке. Сколько дней продержится вяленая рыба до того, как начнёт пахнуть не рыбой. Сколько муки уходит на неделю, если печь лепёшки каждый второй день, а не каждый третий. Она стояла в кладовой — сухонькая, с волосами, убранными под платок, с руками, которые никогда не останавливались. Пересчитывала мешки, и губы шевелились беззвучно. Маэрис стоял рядом и держал лампу — не потому что темно, а потому что Маэлла сказала «umbagon» (держи), и на Ридале это значило: ты часть работы. — «Tōma — brōzi?» (Двенадцать — правильно?) — спросила она, не оборачиваясь. Маэрис пересчитал. — «Tōma se hāre.» (Двенадцать с половиной.) — «Hāre?» (С половиной?) — Маэлла обернулась. — «Qilōni hāre emagon?» (Кто половину взял?) — «Daor ūndegon.» (Не знаю.) Маэлла посмотрела на него так, как смотрят, когда знают ответ и ждут, пока ты сам дотянешься. — «Ziry,» (Она,) — сказал Маэрис. — «Kēlīraks?» — «Ziry… daor nēdenka hen mūño.» (Она не ест муку.) — «Daor nēdenka,» (Не ест,) — согласилась Маэлла. — «Se ziry jorrāelagon hen mūño bantis. Lēda kipagon.» (Но она валяется на мешках. Когтями рвёт.) Маэрис представил Кэлиракс, устроившуюся на мешке, как на подушке — мука сыплется через прорехи, и утром кладовая белая от пола до потолка. — «Nyke vestran zirȳla.» (Я поговорю с ней.) — «Vestran?» (Поговоришь?) — Маэлла фыркнула — коротко, через нос, точь-в-точь как Кэлиракс. Маэрис давно подозревал, что они друг у друга научились. — «Ziry daor rȳbās. Ziry kipagon.» (Она не слушает. Она рвёт.) — Маэлла помолчала и добавила мягче: — «Āeksio zirȳla bantis hen qogror. Daor hen vala — hen qogror.» (Запри от неё кладовую. Не словом — засовом.) Потом она достала миску и молча показала, как замешивать тесто для водорослевых лепёшек. Не объясняла — показывала. Руки двигались медленно, и Маэрис повторял. Когда он ускорился, Маэлла положила свою ладонь поверх его — сухую, жёсткую, тёплую — и замедлила. — «Hēnkirī, riña. Mūña daor jaelagon.» (Не торопись, малой. Тесто не любит спешку.) Они месили молча. Лампа горела ровно. За стеной шуршал ветер. И в этой тишине, в запахе муки и сухих водорослей, Маэрис впервые понял, что на Ридале молчание бывает разным: бывает пустым, а бывает — полным. Кэлиракс любила рыбу больше всего на свете. Маэрис понял это не из свитков, а потому что видел. Трёхлетняя, размером с крупного барана, она уже не ждала, пока принесут: стояла у кромки воды на задних лапах, растопырив крылья для равновесия, и била по поверхности когтистым сгибом. Рыба глушилась и всплывала. Кэлиракс подхватывала её зубами и разворачивалась к берегу — а в груди Маэриса расплывалось её самодовольство, густое и тёплое, как глоток горячего бульона. Маэрис садился рядом и чистил свою рыбу ножом. Кэлиракс ела целиком — с головой, с костями, с хрустом, от которого у Маэриса сводило зубы. Однажды она принесла рыбу ему. Положила на камень перед его ногами — мокрую, помятую, с дырками от зубов. Маэрис посмотрел на подарок, потом на Кэлиракс. Та стояла, чуть наклонив голову, и ждала — просто, как ждут голодного: ешь. — «Gevives,» (Спасибо,) — сказал он серьёзно. Рыба была несъедобной — прокусана насквозь, внутренности вывалились. Маэрис всё равно отрезал кусок, который выглядел наименее безнадёжным, и съел. Солёная, жёсткая, с привкусом драконьей слюны, от которого немел язык. Кэлиракс смотрела, как он жуёт. Драконица легла рядом, подтянула лапы и прикрыла глаза. Успокоилась — так, как успокаиваются после завершённого дела. Она кормила. Он ел. Порядок восстановлен. С того дня она приносила ему рыбу каждые несколько дней. Маэрис съедал что мог и благодарил. Остальное отдавал козам. Козы не жаловались. Берег. Северный ветер, резкий и солёный, лез под рубаху и кусал рёбра. Маэрис считал его хорошим: мать разрешала идти к воде только при северном. Южный приносил серный пар из расщелин — от него сушило рот и язык покрывался горькой плёнкой. Даэлла сидела на корточках у кромки воды, там, где чёрный песок становился мокрым и блестел. В руках — два пучка водорослей, почти одинаковых. — «Ānogar, Maērīs.» (Смотри, Маэрис.) — Она подняла оба пучка на уровень его глаз. — «Hae kessa: sōvion lamina. Hae: lēda.» (Это — съедобное. Это — яд.) — «Skorī? Hēnkirī kostā?» (Почему? Как отличить?) — спросил Маэрис. Даэлла поднесла срез первого пучка к его носу. — «Sȳz.» (Нюхай.) Маэрис вдохнул. Горечь, соль, йод — резко, как удар. — «Se tolī bisa.» (А теперь это.) — Она поднесла второй. Горечь тоже, но тоньше. И под ней — сладость. Липкая, навязчивая, как мёд, пролитый на горячий камень. — «Nyke jorrāelan,» (Чувствую,) — сказал Маэрис. — «Sȳrī issa.» (Сладко.) Даэлла кивнула. — «Sōvion — iōrqēlos: sāes, bantis, hūra.» (Съедобное — честное: горькое, солёное, резкое.) — Она сложила пучок обратно на песок. — «Lēda — sȳrī. Pār sȳrī. Iderennon.» (Яд — сладкий. Слишком сладкий. Обманчивый.) — Помолчала. — «Hen Rīdala — sȳrī arlī lēda.» (На Ридале сладкое почти всегда яд.) — «Se skorī nēdenka?» (А если съесть?) — «Daor sesīr.» (Не сразу.) — Даэлла вытерла пальцы о ткань на колене. — «Māzigon tubī. Māzigon hūra. Māzigon morghon.» (Придёт боль. Придёт жар. Придёт смерть.) Кэлиракс подошла сзади — Маэрис почувствовал жар её тела раньше, чем услышал шаги. Трехлетняя, она двигалась всё тише: задние лапы ступали мягко, крылья подтянуты к бокам. Сунула морду между ними и принюхалась — к одному пучку, к другому. Чихнула. Искры посыпались на мокрый песок. Ядовитый пучок вспыхнул, затлел. Влажный берег не дал огню разойтись, но запах горелой соли пополз по ветру. Даэлла отдёрнула руки. Посмотрела на обугленные остатки. Потом на Кэлиракс — та сидела на задних лапах, сложив крылья, с мордой, развёрнутой чуть вбок, будто ждала похвалы. — «Kēlīraks,» — сказала Даэлла. И после паузы: — «Kirine. Yn ñuha lentun issi.» (Умница. Но это был мой урок.) Маэрис фыркнул. Кэлиракс издала грудной клёкот — довольный, вибрирующий. Даэлла засмеялась — открыто, запрокинув голову. Смех на Ридале случался редко, и когда случался, за него цеплялись обеими руками. Ночью мать пела. Не каждую ночь — когда ветер стихал и остров замирал в тишине, которую ощущают кожей, как давление. Тогда Даэлла садилась на край кровати Маэриса и пела. Высокий валирийский в песне звучал иначе — глубже и медленнее, чем в разговоре. Язык переставал быть инструментом и становился течением. Кэлиракс лежала у ног, свернувшись: задние лапы поджаты, крылья сложены плотнее, чем днём. К третьему году она выросла до размеров телёнка — загривок шире, хвост тяжелее. Она спала мало. Слушала много. Песня шла не рифмой в привычном смысле, а повтором, возвратом — как волна, которая уходит и приходит: «Biarvose, ñuha ñuho,biarvose, ñuha zaldrīzes.Bantis gīmī, bantis sȳrī,yn ñuha hūra — daor gīmī. Morghon jēdā, morghon māzī,morghon vestras: māzigon.Daor rȳbās, ñuha ñuho,daor rȳbās, ñuha zaldrīzes. Bantis ōdris, bantis sȳrī,yn ñuha hūra — daor ōdris.» (Спи, моё дитя,спи, мой дракон.Берег зовёт, берег сладок,но моё море — не зовёт. Смерть придёт, смерть приходит,смерть скажет: иди.Не слушай, моё дитя,не слушай, мой дракон. Берег манит, берег сладок,но моё море — не манит.) Кэлиракс вибрировала всем телом, и гул был таким низким, что Маэрис ощущал его в зубах. Драконица не спала — держала свою ноту внутри песни, как второй голос. Однажды Маэрис спросил шёпотом: — «Muña, skorkydoso emagon?» (Мама, что ты делаешь?) Даэлла не оборвала мелодию. Замедлила на половину дыхания. — «Nyke lāelagon.» (Я пою.) — «Se Kēlīraks… zȳhon.» (Но Кэлиракс… отзывается.) — сказал Маэрис. — «Ziry hūrenka issa.» (Она гудит.) Даэлла допела строку и замолчала. — «Hen uēpa jurnali — lāelagon issa ȳdra hen vēzos.» (В старых свитках сказано — песня есть работа с кровью.) — Она провела пальцами по его волосам. — «Kepa muña muña — ziry lāelagon hen Kēlīraks kipā, jēda dāeri.» (Бабка твоего отца — она пела яйцу Кэлиракс много лет.) — Даэлла помолчала. — «Nyke lāelagon bē. Daor hen kipā — hen ñuho.» (Я пою тебе. Не яйцу — ребёнку.) Она чуть улыбнулась — Маэрис не видел в темноте, но знал по голосу: губы менялись, и следующее слово звучало теплее. — «Se Kēlīraks gīmī — iderēbagon.» (А Кэлиракс слышит — и присоединяется.) — «Skorī?» (Зачем?) — «Vāedar hen Rīdala: arlī lēda.» (Потому что на Ридале всё — яд.) — Она сказала это легко, почти шутя. Потом серьёзнее: — «Se lāelagon — hae ȳdra daor lēda. Hae ȳdra gō.» (А песня — это то, что не яд. Это связь.) — «Daor jāhor. Biarvose.» (Не спорь. Спи.) Он не спал. Лежал и слушал, как мать уходит по коридору, и как Кэлиракс удерживает в темноте свою ноту — подхваченную у песни и запомненную. Инкубационная давно была пустой, но пол там сохранял тепло — остров грел снизу, и камень отдавал его медленно. Вэйрион сидел напротив, скрестив ноги, журнал на коленях. — «Zaldrīzes ȳdra. Rōva. Sȳz.» (Закройся. Дыши. Слушай.) — сказал отец. Маэрис закрыл глаза. Кэлиракс была снаружи, на восточных скалах. Он знал это так же, как знал, где его руки. — «Skorkydoso?» (Что она делает?) — спросил Вэйрион. Маэрис слушал связь. Она менялась, не спрашивая — как погода. — «Daor gīmī. Daor zȳhon. Daor nēdenka.» (Не голодна. Не злится. Не устала.) — Он помолчал, подбирая слово. — «Iōragon… vēzof.» (Ей… просторно.) Перо Вэйриона скрипнуло по странице. — «Dāerilaros.» (Раньше…) — Отец постучал кончиком пера по полю записи. — «Bēvilza hen jurnali ñuhon muña.» (Такого нет в журналах твоего прадеда.) Маэрис открыл один глаз. — «Skoros? Skori kessa kostas?» (Это хорошо? Это важно?) Вэйрион поднял взгляд — выцветшие лиловые глаза, внимательные. — «Nyke daor ūndegon.» (Я не знаю.) — Он сказал это без стыда. — «Kessa āeksio se kessa sȳrī.» (Может быть и смерть, и спасение.) — «Bisa issa hen zaldrīzes: gō īlva daor jorrāelagon.» (Так устроены драконы: их нельзя понять до конца.) Ривейна висела в библиотеке над нишей четырнадцать. Она была там всегда — так же неотъемлемо, как пыль на верхних полках и запах старой кожи. Но однажды, когда утренний свет ударил в клинок под нужным углом, Маэрис увидел её по-настоящему. Тёмно-синяя сталь вспыхнула, и серебристые разводы внутри металла потекли, сдвинулись, как живое течение. Маэрис потянулся на цыпочках. — «Daor.» (Не надо.) — сказал Вэйрион от двери. Маэрис не слышал, как он вошёл. Маэрис опустился на пятки. — «Kesy?» (Почему?) Вэйрион подошёл. Встал рядом, так что оба смотрели на клинок снизу вверх. Сабля была длинной, чуть изогнутой, и ножны — потёртая кожа с бронзовыми кольцами — висели на двух кованых крюках, вбитых в камень ещё прадедом. — «Rīvēna,» — произнёс Вэйрион, и в его голосе было то же, что бывало, когда он говорил имя Кэлиракс: уважение. — «Rīvēna… skorī sȳz?» (Ривейна… что значит?) — «Rīvos.» (Течь.) — Вэйрион провёл пальцем вдоль ножен, не касаясь. — «Rīvēna: ta ziry rīves.» (Та, что течёт.) — Он помолчал. — «Hae Valyria vala. Ñuha kepa kepa kepa — ziry bēvilagon hen Valyria, hēnkirī Dāria Tegon.» (Это валирийская сталь. Мой прапрадед привёз её из Валирии, до Гибели.) Маэрис затаил дыхание. Вэйрион снял саблю со стены — медленно, осторожно. Не потому что клинок хрупкий, а потому что обращался с ним так, как обращаются с тем, что помнит больше тебя. Он вытянул клинок из ножен на ладонь. Тёмно-синяя сталь отразила свет, и серебристые разводы снова потекли — медленнее, чем показалось в первый раз, но живые. — «Hae dārilaros: vala dāerī. Vala rȳbās.» (Запомни: клинки помнят. Не слова — руки.) — Вэйрион повернул саблю так, чтобы Маэрис видел лезвие в профиль — тонкое, с едва заметной кривизной. — «Se vala jorrāelagon, tolī sȳz jāhor.» (И если клинок помнит, ты не должен спорить.) — «Nyke kostagon?» (Мне можно?) — Рука уже тянулась. — «Daor.» (Нет.) — Вэйрион убрал саблю в ножны — плавно, без щелчка. — «Tolī daor. Ñuha jēda.» (Ещё нет. Придёт время.) Он повесил Ривейну обратно на крюки. Обернулся к сыну. — «Hēnkirī — palka.» (Сначала — палка.) — Впервые за весь разговор он почти улыбнулся. — «Umbagon hen kōzī. Gīmī tōm, dāeri tōm.» (Тренируйся с палкой. Год, два.) — «Se tolī — nyke sikagon bē Rīvēna.» (А потом я покажу тебе Ривейну.) — «Sikagon?» (Покажешь?) — «Daor iā sikagon. Nyke zāldrīzoti bē.» (Не просто покажу. Я научу тебя.) — Вэйрион положил руку на его плечо — коротко, твёрдо. — «Rīvēna daor ȳdra hen uēpa vala. Ziry ȳdra hen ūndēgon vala.» (Ривейна не для сильных. Она для тех, кто умеет чувствовать.) Маэрис не до конца понял, но запомнил — как запоминал всё, что отец говорил негромко, без нажима, с весом, который приходил позже. С того дня Маэрис каждое утро выходил на площадку перед поместьем с палкой. Вэйрион наблюдал первые недели — поправлял хват, стойку, движение бёдер. Потом стал уходить, оставляя сына одного, и это было знаком доверия. Кэлиракс устраивалась на камне у края площадки, подтянув крылья, и следила за палкой золотым взглядом. Когда палка вылетала из рук — а поначалу вылетала часто — по связи прокатывалась тёплая насмешка. Та, которая заставляет подобрать и попробовать снова. Через полгода Вэйрион снял Ривейну со стены во второй раз. — «Bē umbagon,» (Держи,) — сказал он и протянул саблю рукоятью вперёд. Маэрис взял. Рукоять была тёплой — не от руки отца, сама по себе. Валирийская сталь не остывала, и это было не свойство металла, а свойство мира, в котором этот металл был выкован. Клинок оказался легче, чем он ожидал, и в то же время тяжелее — не весом, а присутствием. Сабля ждала, что с ней будут делать. — «Ānogar lēda,» (Смотри на изгиб,) — сказал Вэйрион. Он встал за спиной Маэриса и положил свои руки поверх его рук на рукояти. — «Rīvēna daor jāhor. Ziry rīves.» (Ривейна не рубит. Она течёт.) — Он повёл руки Маэриса — медленно, по дуге. Сабля описала полукруг в воздухе, и в движении было что-то от воды: ни одного острого угла, ни одной точки, где усилие ломалось бы. — «Ūndē?» (Чувствуешь?) — спросил отец. — «Ūndē,» (Чувствую,) — ответил Маэрис, и это была правда. С того дня они тренировались вместе — утром, на площадке, пока солнце было низким. Вэйрион показывал движения из свитка: простые, повторяющиеся, построенные на текучести, а не на силе. Маэрис повторял. Ошибался. Повторял снова. Ривейна училась его рукам так же, как он учился ей. Кэлиракс по-прежнему сидела на камне у площадки. Но теперь, когда тело Маэриса находило ту самую дугу, дракон подавалась вперёд, вытягивая шею. Внимание — острое, собранное. Будто в движении клинка она узнавала что-то своё. Первый полёт случился глупо. Кэлиракс было пять. Она выросла до размеров некрупной лошади — длинная, поджарая, с крыльями, которые в сложенном виде волочились по камню. На земле она двигалась неуклюже, переваливаясь с лапы на лапу и цепляясь перепонками за выступы. В воздух ещё не поднималась. Она сидела на восточных скалах — излюбленное место, где камень нагревался к полудню и держал тепло до вечера. Маэрис чинил сеть ниже по склону, когда почувствовал через связь резкий укол — горячий, как искра на коже. Возмущение. Чайка клюнула Кэлиракс в хвост. Драконица дёрнулась, развернулась, щёлкнула зубами — но чайка уже была в воздухе. Кэлиракс рванулась за ней к краю, и задние лапы соскользнули: камень был мокрый от брызг, когти царапнули, не нашли опоры. Она распахнула крылья поздно — перепонка хлопнула, порыв ударил снизу, крыло заломило, и Кэлиракс плюхнулась в воду боком, тяжело, срывая пену. Маэрис бросил сеть и прыгнул. Холод сжал грудную клетку, соль разодрала горло. Кэлиракс молотила задними лапами по воде, крылья хлопали по поверхности, поднимая стены брызг. Она не тонула — кости полые, воздуха в теле больше, чем у любого зверя на суше, — но не могла оттолкнуться от воды, не могла найти точку опоры. Маэрис подплыл и упёрся плечом в её грудной щиток снизу. Опора — не спасение; он не мог вытащить существо, которое весило втрое больше него, но мог дать ей то, от чего оттолкнуться. Кэлиракс опёрлась — когти впились в кожу через мокрую ткань, и он зашипел от боли, но не ушёл. Она оттолкнулась, взмахнула крыльями, поднялась на два своих роста — и рухнула обратно, подняв фонтан. Со второй попытки выбралась на камень. Маэрис выполз следом, содрав локти о ракушечник. Они лежали рядом, мокрые, тяжело дышащие. Кэлиракс накрыла его крылом — мокрым, тяжёлым. Под перепонкой было темно. И одно слово через связь, короткое и прямое: жив. Маэрис засмеялся — не от радости, от облегчения. Кэлиракс фыркнула ему в ухо паром, солёным и горячим. На следующий день она прыгнула снова. Сама. С того же камня. Маэрис стоял внизу с сетью в руках и сердцем в горле, но не остановил — потому что помнил из свитков и из отцовских слов: дракона можно удержать, но тогда он перестанет пробовать. Она упала. Поднялась. Прыгнула. Упала. Поднялась. Через неделю Кэлиракс держалась в воздухе — криво, заваливаясь на правое крыло, со скрипом перепонок, но держалась. Через месяц облетала остров. Маэрис наблюдал снизу, задрав голову, и в груди расплывалось что-то ровное и глубокое, как дыхание моря. Её свобода — но и его тоже, потому что он уже не мог отделить одно от другого. Времена года на Ридале различались не температурой — запахом. Зимой остров пах мокрым камнем и солью. Весной — серой из расщелин. Летом — горячей пылью и сухими водорослями. Осенью — рыбой, потому что осенью косяки проходили близко к берегу, и Кэлиракс ныряла за ними с рассвета до заката. К семи годам она была размером с рыбацкую лодку. Длинная, тяжёлая на земле, невозможная в воздухе. Она входила в воду почти отвесно, складывая крылья в последний момент, и вылетала обратно с рыбой в зубах. Вода стекала с чешуи, и серебристые прожилки — те, что в детстве едва проступали на сгибах — теперь бежали по всему телу, вспыхивая на солнце. Маэрис стоял на скале и смотрел. Кэлиракс вынырнула, сделала широкий круг и зависла над ним — крылья работали медленно, мощно, и ветер от них прижимал траву к камню. В зубах блестел тунец, ещё живой, бьющий хвостом. Она выпустила рыбу. Тунец шлёпнулся на камень у его ног, дёрнулся и затих. Кэлиракс приземлилась рядом — тяжело, так что скала дрогнула, — и уставилась на него одним золотым глазом. Ждала. Маэрис посмотрел на неё, на солнце, на серебро в её чешуе, на море, горевшее закатным светом. Шепнул: — «Henkirī Vȳlībrō.» (Сердце Океана.) Звук лёг и не соскользнул. Имя, которого она ждала, даже если не знала, что ждёт. Кэлиракс качнула головой — чуть, на ладонь — и выдохнула тёплый воздух ему в грудь. Потом была зима — длинная, тихая, с дождями, которые шли неделями и превращали двор в неглубокое озеро. Кэлиракс не любила дождь: забиралась в гнездо и лежала, накрыв голову крылом, и от её недовольства у Маэриса ныли виски. Горос кашлял чаще обычного, и Маэлла заваривала ему что-то горькое из сушёных водорослей — он пил, морщился и ругал её козой, а она ругала его упрямым ослом, и это было нормально. Это было привычно. Казалось, такие зимы будут всегда. Горос не проснулся в четверг. Маэрис запомнил это по запаху. В каморке стояла духота — козий жир, мокрая шерсть, тот самый старый табак, который Горос прятал в щели между стеной и полкой, и который все знали, и все делали вид, что не знают. Одеяло на плечах было натянуто слишком ровно — так ровно натягивают только то, что больше не сдвинется. Даэлла присела рядом. Два пальца на шее — коротко, без суеты. Потом подняла ладонь Гороса и разжала пальцы. Суставы щёлкнули сухо. Она не сказала ничего. Вышла и закрыла дверь. Тихо — как закрывают крышку. Вэйрион молча взял лопату и пошёл на западный склон. В тот день ветер был северный — «хороший», и всё равно отец кашлял. Маэрис шёл следом, нёс камень для надписи. Камень был тяжелее, чем он ожидал, и к кладбищу у него ныли плечи. Пока отец копал, Маэрис сидел рядом и резал буквы. Крошка базальта забивалась под ногти, и пальцы потом пахли камнем. Вэйрион воткнул лопату в землю и остановился, чтобы отдышаться. Кашель вырвался — и в этот раз он не успел отвернуться. Маэрис увидел на ладони отца бурое пятно, и в животе стало холодно. — «Muña?» (Отец?) — «Daor. Ȳdra.» (Ничего. Работай.) — Вэйрион вытер ладонь о землю и продолжил копать. Маэрис вернулся к буквам. Рука не дрожала — он не позволил. Кэлиракс в тот вечер пришла к могиле. Маэрис не звал — она пришла сама. Стояла поодаль, на задних лапах, крылья полуразвёрнуты, голова опущена. Драконы не скорбят по-человечески. Но Кэлиракс молчала — стояла и молчала, и это молчание было совершенно иным. Намеренным. Она не шумела, чтобы он мог слышать себя. После похорон Маэрис нашёл в каморке Гороса моток верёвки — старый, засаленный, с булинём на конце. Завязанный идеально. Маэрис взял его и спрятал в свою комнату, в ящик, где лежали камешки и ракушки — мальчишеское барахло, которое зачем-то не выбрасывают. После Гороса дом стал другим. Не тише — работы стало больше, и тишина заполнялась скрипом, стуком, плеском: Маэрис взял на себя сети, козий загон, починку того, что раньше чинил старик. Руки привыкали медленнее, чем голова. Он знал, как вязать узлы. Знал, как крепить ставни. Знал, как чистить водосток. Но знать и делать — разные мышцы, и первые недели он засыпал с ноющими ладонями, разодранными мозолями, кислым запахом козьей шерсти в волосах. Вэйрион помогал, когда мог. Мог он всё реже. Кашель стал жить в доме как шестой обитатель: появлялся ночью, уходил к полудню, возвращался к вечеру. Отец не жаловался. Залдрионы не жаловались — не из гордости, а потому что на Ридале жаловаться некому. Маэрис видел кровь на тряпке. Отец не знал, что он видит — или знал и не говорил. Это было одно и то же. По ночам, когда дом затихал, Маэрис сидел в библиотеке и читал свитки. Искал «кашель», «кровь», «лёгкие». В журнале прадеда нашёл: «Тёмная мокрота. Вечерний жар. Четвёртый месяц — улучшение. Пятый — возврат. Шестой — конец». В тетради матери — короткую строчку, написанную тем почерком, который появляется, когда рука держит перо слишком крепко: «Не говорить при нём, пока он не спросит сам». Это было не лечение. Это был протокол беды. Вэйрион держался дольше, чем Маэрис ожидал, и меньше, чем надеялась Даэлла. Болезнь возвращалась волнами. Неделю тише — и отец выходил на площадку, и они тренировались с Ривейной, и Маэрис почти верил, что «тёмная мокрота» осталась в журнале, а не в теле. Потом резко — так, что отец сгибался, и в ладони оставалось тёплое, вязкое. В те дни Маэрису было тринадцать. Он вырос за последний год так, что рубашки стали коротки в рукавах, а голос ломался посреди слова — особенно на валирийских гласных, и Маэлла каждый раз поджимала губы, чтобы не рассмеяться. Руки стали длиннее, чем привыкло тело, и он ронял вещи — чашки, перья, рыбу, — а потом злился на себя так, как может злиться только человек, у которого вчера всё получалось. В хорошие дни Вэйрион учил. Упрямо, методично, будто пытался вложить в сына всё, что помнил, пока руки ещё слушаются. — «Rīvēna — daor brōzi. Rīvēna — rīves.» (Ривейна — не сила. Ривейна — течение.) — Он стоял за спиной Маэриса, направляя клинок. Руки у него были горячими — жар, который он списывал на солнце. — «Ānogar: daor jāhor. Daor umbagon. Rīves.» (Смотри: не руби. Не бей. Теки.) Сабля описывала дугу. Маэрис чувствовал в движении отцовских рук то, чего не мог найти сам: плавность, которая была не мягкостью, а контролем, спрятанным внутри. — «Tolī nyke daor sētēgon, bē emagon Rīvēna.» (Когда меня не станет, у тебя будет Ривейна.) — сказал Вэйрион однажды, буднично, между двумя движениями. Маэрис споткнулся — не ногами, внутри. — «Muña—» — «Daor. Ȳdra.» (Не надо. Работай.) Маэрис работал. Последний разговор случился в тот вечер, когда солнце садилось в окно и стекло горело красным. Лицо отца в этом свете казалось тоньше, чем было — или, может, Маэрис только теперь увидел, как оно истончилось. Вэйрион сидел в кресле у окна — том самом, которое потом сохранит вмятину его спины. — «Dārys.» (Сядь.) — Он подождал, пока Маэрис опустится на табурет. Посмотрел на его руки, на плечи — проверял, как проверяют перед тем, как отпустить. — «Rīvēna — ñuha. Se tolī — bē.» (Ривейна — моя. А потом — твоя.) — Помолчал. — «Daor sesīr. Gīmī tōm, dāeri tōm. Tolī bē umbagon — tolī bē gīmī.» (Не сразу. Год, два. Когда будешь готов — узнаешь.) — «Zaldrīzes zȳhon issa.» (Дракон важнее.) — Он сказал это как факт, который болит. — «Daor morghūljagon.» (Не подведи.) — «Nyke daor morghūljagon.» (Не подведу.) — Маэрис сказал это быстро — слишком быстро. Вэйрион услышал темп и поднял взгляд. — «Nyke jorrāelan.» (Знаю.) Через девять дней Маэрис проснулся от того, что дом молчал не так, как обычно. Тише. Глуше. Будто из воздуха вынули одну ноту, и остальные не знали, как звучать без неё. Даэлла закрыла Вэйриону глаза ладонью — мягко, как закрывают книгу, которую дочитали. Потом пошла в кухню и вымыла руки. Долго. С мылом, которое берегли на редкие дни. Пена стала серой. Маэрис стоял в дверях и смотрел, как мать трёт ладони — снова и снова, — и думал, что это единственное, что человек может сделать со смертью: пытаться отмыться и понимать, что не отмоется. Они похоронили Вэйриона рядом с Горосом. Маэрис резал камень. Буквы получились ровнушла ночью. Она держалась за привычку жить: пекла лепёшки, пересчитывала мешки, ругалась на сырость в кладовой. Каждое утро Маэрис слышал, как она встаёт — скрип кровати, шарканье, звяканье медного ковша о ведро. Эти звуки были опорой — не потому что громкие, а потому что привычные. Маэрис проснулся от тишины. Не от звука — от его отсутствия. Как просыпаются, когда останавливаются часы: не слышишь тиканья и понимаешь, что слышал его всю жизнь. Он постучал в дверь. Тишина не изменилась. Вошёл. Маэлла лежала на боку, лицом к стене. Одеяло подтянуто до подбородка — она всегда спала так, даже летом. Лицо спокойное. Руки — наконец — не двигались. Даэлла вошла следом. Посидела на краю кровати, не торопясь. Проверила дыхание. Подтянула одеяло выше — хотя выше было некуда. — «Sōnar.» (Во сне.) Она произнесла это так, будто «во сне» — удача. Для Маэллы — может быть. Маэрис похоронил её рядом с остальными. Камень нашёл на восточном берегу — базальт, тёмный, гладкий. Буквы вырезал за вечер. Пальцы не болели. Привыкли к камню. В кладовой после неё стало пусто по-новому. Не физически — мешки стояли на местах, — а так, как пустеет комната, из которой ушёл человек, знавший, где что лежит. Соль оказывалась не в той бочке, мука кончалась неожиданно, верёвки путались. Дом начинал скрипеть по-другому: не деревом — распорядком. Даэлла и Маэрис взяли на себя работу Маэллы, но работа не хотела становиться их привычкой. Маэрис пёк лепёшки по её рецепту и каждый раз клал чуть больше соли, потому что руки помнили свои пропорции, а не её. Тесто получалось другим. Дом получался другим. Весной мать начала забывать. Сначала мелочи: где нож для рыбы, сколько соли в лепёшки, какой день хороший для воды. Потом однажды она спросила у Маэриса имя козы — той самой, которая жила у них с тех пор, как он себя помнил, и которую Горос называл «ñuha dōna nūmāzma» (моя старая проклятая). Маэрис не поправил. Ответил спокойно. Потом вышел во двор и стиснул заусенец на большом пальце, пока не пошла кровь. Боль была простая. Её можно было держать. Мать понимала, что с ней происходит. Маэрис видел по тому, как она иногда замирала посреди действия — с ножом в руке, с горстью соли — и смотрела перед собой, будто пыталась найти слово, которое только что было здесь и ушло. Она не называла это. Называние на Ридале ничего не лечило. Маэрис начал подменять: оставлял вещи на виду, перекладывал, помечал углём камни. Мать видела метки и не спрашивала. Она позвала его на крышу в тот день, когда Кэлиракс уже занимала почти всю площадку гнезда. Рядом с драконицей человек становился ошибкой масштаба. Даже ветер, когда она раскрывала крыло, менял направление на долю секунды. Даэлла смотрела на горизонт. — «Nyke daor kostas īlva.» (Я не останусь надолго.) — «Daor dōna ȳdra.» (Не дай роду угаснуть.) — «Daor sȳz hen Rīdala.» (Не оставайся на Ридале.) — «Hen ñāqes, Maērīs.» (К людям, Маэрис.) Он ответил тем, что было правдой: — «Hen Rīdala daor ñāqes.» (На Ридале нет людей.) Мать кивнула. — «Bisa.» (Вот именно.) Она умерла в начале лета. Маэрис нашёл её утром — одетую, с заплетёнными волосами, как перед работой. Только глаза были закрыты. И лицо — разглаженное, спокойное, будто она наконец нашла то слово, которое искала. Кэлиракс кричала на крыше так, что у Маэриса болели уши и дрожала посуда на полках. Не плач. Требование — вернуть часть мира, которую нельзя вернуть. Драконье тело было создано для того, чтобы ломать и переделывать, и смерть была единственным, что Кэлиракс не могла ни сломать, ни переделать. Маэрис выкопал могилу сам. Камень для надписи оказался белее остальных — известняк, принесённый морем. Он резал буквы, пока пальцы не перестали чувствовать холод. ДАЭЛЛА ЗАЛДРИОН. Приплыла с крабом. Осталась навсегда. Когда он закончил и выпрямился, Кэлиракс стояла за его спиной. Молча. Тепло — ровное, большое — заполнило грудь через связь. Она была единственным живым существом на Ридале, которому не нужно было объяснять, что значит «больше некому». Маэрис прижался лбом к её шее. Чешуя была тёплой. Под ней билось второе сердце — тяжело, ровно. Он стоял так долго — минуту, или час, или столько, сколько нужно, чтобы мир перестал качаться. В первую ночь один он не смог уснуть. Не от страха — от тишины. Дом был слишком большим. Воздух в комнатах стоял свободно, и от этой свободы хотелось кашлять — но кашель был бы отцовским, и Маэрис сжал зубы. Он встал, оделся и вышел на крышу. Кэлиракс лежала в гнезде, свернувшись. При звуке его шагов подняла голову, посмотрела одним золотым глазом — и приподняла крыло. Маэрис лёг рядом, в тепло, в запах дыма и тёплой соли. Крыло опустилось. Перепонка была тонкой, но тёплой; сквозь неё виднелись звёзды — размытые, рыжеватые. Дыхание Кэлиракс было медленным: вдох — пауза — выдох, и каждый выдох грел ему спину. Слов не было. Только тепло, дыхание и тяжесть крыла на плечах — простое, понятное, как камень под ногами. Маэрис уснул. Первый шторм без неё пришёл через три недели. Маэрис понял это утром — не по небу, не по ветру, а по тишине. Перед настоящим штормом Ридала замирала. Даже море делало вид, что его нет: волны становились гладкими и низкими, пар густел, запах серы исчезал, уступая место чистому металлическому привкусу. Воздух становился плотным. Западный угол крыши держался хуже остальных. Поместье строил прадед: тяжёлые обсидиановые пластины черепицы лежали на каменных плитах перекрытия, плиты — на дубовых балках. Прочно, если раствор между плитами цел. Соль годами выедала его, известь крошилась, и по утрам Маэрис находил у западной стены серую пыль — остатки того, что когда-то держало камень вместе. Каждый раз говорил себе «завтра». На Ридале «завтра» всегда казалось длиннее, чем было. Кэлиракс лежала в гнезде — на восточной стороне крыши, где камень был цел и прогрет. Расправляла перепонки и складывала, пробуя воздух. Ноздри раздувались, хвост бил по камню — мерно, тяжело. Для неё шторм был чем-то, с чем можно спорить. — «Daor jaelagon.» (Не дерись.) — сказал Маэрис. Кэлиракс повернула голову и дёрнула крылом — резко, как отмахиваются. Не учи. К полудню ветер повернул — с севера на запад. Потом пришёл звук: далёкий, низкий. Море перестало притворяться тихим. Маэрис запирал ставни, когда первый порыв ударил в фасад так, что входная дверь дрогнула и железо на петлях простонало. Не все ставни успел — два на западной стороне остались открытыми, и ветер ворвался в коридор, как живое существо. Дождь пошёл боком. Соль, песок, вода — всё летело в лицо. Маэрис выскочил во двор, потому что услышал коз. Загон стоял у восточной стены — низкая каменная ограда с деревянной калиткой. Козы блеяли так, как блеют, когда воздух стал врагом. Ветер сорвал крышку с корыта у стены, швырнул через двор — дерево треснуло о камень. Маэрис бросился к загону, пригибаясь. Открыл калитку, потащил коз в подсобку — пристройку у восточного крыла, каменную, с низким потолком. Одна упиралась, другая рвалась обратно, третья дрожала. Он ругался — грубо, коротко, голосом Гороса. Загнал. Захлопнул дверь. Повернулся — и увидел. С крыши сорвало черепицу. Обсидиановые пластины ударились о двор и раскололись — чёрные осколки разлетелись веером. Все — с западного угла. Маэрис поднял голову и увидел, как край западной плиты приподнялся — на ладонь, не больше. Ветер нашёл щель, где раствора давно не было, и вцепился. Маэрис рванулся через двор к западной двери — там, внутри, журналы отца, библиотека, Ривейна. Плита сдвинулась. Этого хватило. Балка под ней лопнула — сухой треск, похожий на выстрел, — и всё, что лежало над ней, пошло вниз. Камень, дерево, обсидиан — тёмная масса, падающая медленно только в памяти. В жизни — мгновение. Она падала прямо на него. Жар хлестнул через связь — раскалённый, слепящий. Кэлиракс сорвалась с восточного края крыши. Не взлетела — бросилась вниз, по скату, когтями вспарывая камень. Крылья раскрылись на долю секунды — направить тело — и сложились. Она ударила его боком, всей массой, и Маэриса швырнуло по двору на три шага — прочь от стены, прочь от тени, которая уже падала. Камень и дерево рухнули туда, где он стоял. Удар сотряс двор, и пыль поднялась густым облаком — сухая, старая. Дом пылил прошлым. Маэрис лежал на камне двора — плечо горело, воздуха в груди не было. Кэлиракс накрыла его крылом, перепонкой от обломков, от песка, от дождя. Под перепонкой было темно и тепло. Он слышал её дыхание — глубокое, ровное. Слышал своё — рваное, с хрипом. Хрип был отцовский. Маэрис ненавидел этот хрип больше боли. Поднял руку, нащупал чешую. Тёплая. Живая. — «Gevives,» (Спасибо,) — сказал он хрипло. Кэлиракс не ответила. И не нужно было. Вечером, когда шторм отступил так же внезапно, как пришёл, Маэрис сидел на ступенях и смотрел на западный угол. Крыши там больше не было. Балки торчали наружу, как сломанные рёбра. Стена устояла, но в ней появилась трещина — от карниза до фундамента, чёткая, ровная. Из-под обломков во дворе выглядывал кусок обугленного гобелена — того самого, на котором Кэлиракс спала годовалой. Библиотека уцелела — она была в восточном крыле. Ривейна висела на стене, где висела всегда. Журналы — на месте. Западный угол забрал коридор, часть кладовой и кусок крыши над двором. Маэлла сказала бы: могло быть хуже. Маэллы не было. Кэлиракс лежала во дворе, положив голову на камень. Хвост обвивал ступени. Маэрис понял: теперь, когда людей нет, дом начнёт рушиться быстрее. Камень держится долго. Но не бесконечно. Остров не заботится о наследии. Остров заботится о том, чтобы всё стало частью камня. И он впервые по-настоящему услышал то, что мать имела в виду. Не кровь. Не род. Не стены. Она говорила: не остаться здесь и не стать ещё одним камнем. Маэрис чувствовал через связь её ленивое любопытство: то, что ты делаешь, не похоже на еду, но я подожду. Улететь с Ридалы он мог давно. Кэлиракс поднимала его с четырнадцати — ровно, без рывков. Первый совместный подъём Маэрис запомнил по тому, как дом внизу стал игрушечным и чужим, будто кто-то взял поместье, библиотеку, кладбище, двор и положил на ладонь, и ладонь оказалась слишком большой. С высоты Ридала была не домом, а камнем в воде. Одним из многих. Но каждый раз, когда он уводил Кэлиракс дальше мыса, связь натягивалась. Не болью — тягучим упрямым дискомфортом, как нитка, которую тянут, но не рвут. Ей нужен был знакомый камень под собой. Маэрис чувствовал это в собственном теле: стоило пересечь невидимую границу — в животе появлялась тяжесть, а крылья Кэлиракс начинали работать чаще, короче. Она не разворачивалась. Ждала, что решит он. И каждый раз он решал: назад. Не давил. Знал из свитков: дракона можно заставить. Потом он перестанет доверять — и это будет конец, даже если полёт продолжится. Вместо этого — короткие круги, каждый раз чуть дальше. Миля за мысом. Две. Три. Остров за спиной становился меньше, связь натягивалась, и Маэрис разворачивал — плавно, без рывка, так, чтобы Кэлиракс почувствовала не приказ, а предложение. Она принимала. Крылья выравнивались, дискомфорт отступал, и они летели обратно — к знакомому камню, к запаху серы, к гнезду на крыше. Каждый раз назад. Каждый раз — чуть позже, чем в прошлый. Он тренировался с Ривейной — теперь один, без отцовских рук поверх своих. Клинок помнил движения, которым его учили, и Маэрис следовал за этой памятью, как следуют за течением. Утренняя площадка перед поместьем стала его местом — камень протёрся там, где он ставил правую ногу для передней стойки. Ривейна перестала быть чужой. Она стала продолжением руки — той частью тела, которой у него раньше не было. Он вёл журнал. Записывал рост Кэлиракс, изменения чешуи, дыхание, аппетит, настроение связи. Почерк становился ровнее — не потому что старался, а потому что рука привыкла к перу так же, как привыкла к клинку и верёвке. К одиннадцати годам Кэлиракс уже не помещалась в большом зале поместья — Маэрис обнаружил это, когда она попыталась войти за ним и застряла в проёме, снеся плечом кусок дверной рамы. К двенадцати её тень в полдень накрывала двор от стены до стены. Маэрис записывал цифры и каждый раз перечитывал старые записи отца, ища совпадения. Совпадений не было. Кэлиракс росла не так, как описывали журналы, — быстрее, иначе, будто правила, записанные прадедом, работали не целиком или не для неё. По вечерам он садился в библиотеке и читал вслух. Не для знания, для сохранения голоса. В пустом доме, где обрушенный угол крыши пропускал сквозняк и звёзды, собственная речь была единственным доказательством, что здесь кто-то живёт. Кэлиракс устраивалась снаружи, у окна — внутрь она давно не помещалась. Клала голову на подоконник, и от её дыхания страницы шевелились. Маэрис наловчилсяя придерживать свиток локтем, чтобы горячее дыхание дракона не разбрасывало листки. Однажды вечером — дождь стучал по обломкам крыши, и вода капала в подставленный таз — он нашёл в журнале прадеда запись, обведённую двойной чертой: «Дракон не домашнее животное. Дракон — это вторая половина решения, которое ты ещё не принял». Маэрис прочитал это вслух, поднял глаза и встретил золотой взгляд в окне. Кэлиракс фыркнула — коротко, через ноздри, и пар осел на пергаменте тёплой влагой. Маэрис засмеялся. Эхо вернулось из пустых комнат — чужое, незнакомое. После обрушения крыши дом звучал иначе: выше, гулче, как сосуд, из которого вылили половину. Постепенно дискомфорт в связи ослабел. Не исчез — отступил, как шторм: не сразу, а через десятки коротких вылетов, через неизменное возвращение, через то, что Маэрис ни разу не дёрнул и ни разу не крикнул, когда хотелось крикнуть. Кэлиракс училась: мир не кончается там, где кончается Ридала. Он учился: не умрёт, если остров исчезнет из виду. Однажды осенью — ветер западный, небо чистое, море ровное — они вылетели за мыс, и связь не натянулась. Маэрис ждал привычной тяжести в животе и не нашёл. Вместо «назад» пришло другое — ровное, направленное, как стрелка компаса. Вперёд. Любопытство. Не его — её. Кэлиракс смотрела на горизонт, и крылья работали ровно, мощно, без мелкой дрожи, которая появлялась раньше за границей знакомого. Маэрис развернул её обратно. Не потому что она просила. Потому что он ещё не был готов. И потому что понял: когда они полетят по-настоящему — это будет не прогулка. Это будет уход. Он запомнил это чувство — её чувство, ставшее его. И понял, что следующий раз будет последним. Подготовка заняла неделю. Маэрис начал с седла. Оно лежало в сундуке инкубационной, в кованом ящике у дальней стены, под промасленной тканью. На крышке — прадедова помета: «Седло. Валирийская работа. Не подгоняй — подгонится само. Проверять ремни раз в сезон, смазывать бронзу». Внутри пахло кожей, маслом и чем-то сухим, горьковатым, как запах старого дыма. Каркас из бронзовых дуг, обтянутых толстой кожей, с клёпками и кольцами. Не сталь — бронза, потемневшая от времени, но крепкая. Ремни для бёдер, петли для ног, боковые кольца для груза. Вещь сделана не красивой — рабочей. Вэйрион чинил это седло каждый год: менял ремни, смазывал бронзу, проверял заклёпки. Маэрис видел столько раз, что руки помнили порядок. Сначала ремни — потянуть, проверить на разрыв. Потом бронза — тряпкой с жиром, по каждой дуге. Потом кольца — каждое провернуть, убедиться, что не заело. Два ремня пересохли — заменил на запасные из кладовой Маэллы. Бронзу смазал. Кольца — все рабочие. Он вынес седло на крышу. Кэлиракс лежала в гнезде, разморённая солнцем. При виде незнакомого предмета подняла голову, вытянула шею. Шея вытянулась, ноздри раздулись, гребень на загривке приподнялся на палец. Не страх. Вопрос. — «Daor ȳdra hen ȳgriot.» (Это не чтобы держать тебя.) — Маэрис положил седло на камень рядом с ней. — «Hae ȳdra hen ūndegon.» (Это чтобы лететь.) Подождал. Кэлиракс обнюхала седло — долго, тщательно, как обнюхивала рыбу перед тем, как решить, стоит ли есть. Потом ткнулась мордой в кожаную обивку и фыркнула — не искрами, воздухом. Можно. Маэрис положил ладонь на её шею — там, где гребень переходил в ровную площадку между лопатками, — и осторожно поднял седло. Бронзовые дуги легли в пазы между пластинами чешуи. Не идеально — Кэлиракс выросла, прадедово седло было рассчитано на другого дракона, — но достаточно плотно. Он затянул ремни вокруг грудного щитка и оснований крыльев. Проверил: не давит, не трёт, не мешает перепонкам. Подтянул левый ремень на одну дырку — Кэлиракс дёрнула крылом, и он ослабил обратно. — «Sȳz?» (Хорошо?) Кэлиракс переступила задними лапами. Качнулась. Расправила одно крыло, потом другое. Седло не сместилось. Маэрис забрался. Бёдра легли в выемки — чуть тесно, но терпимо. Ноги нашли петли. Передняя дуга упёрлась в живот — надёжно, без давления. Руки свободны. Кэлиракс повернула голову и посмотрела на него одним золотым глазом. Гребень лёг. Дыхание замедлилось. Она перестала проверять — приняла. Маэрис провёл ладонью по бронзовой дуге. Металл был холоднее, чем сталь Ривейны. Обычный, честный. Но в нём была история — руки прадеда, деда, отца. Каждая царапина — чей-то полёт. — «Bisa.» (Вот так.) — сказал он тихо. Остальное заняло четыре дня. Одежда: рубашка из отцовской ткани, перешитая грубо, с торчащими нитками на плечах. Кожаная куртка — Горосова, великоватая, пахнущая козьим жиром и табаком. Штаны из козьей кожи, которые Маэлла сшила два года назад и которые были уже коротки — он вырос, а перешивать некому. Сапоги Гороса — великоваты; набил носки сухой травой. Золото. Мать говорила: деньги нужны, даже если не знаешь зачем. Он открыл сундук в хозяйской спальне. Валирийские монеты — старые, с профилем дракона, потускневшие от соли. Горсть, может две. Маэрис не знал, много это или мало. Ссыпал в кожаный мешок, затянул, спрятал под куртку. Припасы: вяленая рыба, водорослевые лепёшки по рецепту Маэллы — те самые, чуть более солёные, чем нужно. Козий сыр в ткани. Три бурдюка воды. Всё привязал к боковым кольцам седла, распределив вес, как учил Горос: тяжёлое к центру, мягкое по краям. Узлы — булинь. Каждый проверил дважды. Ривейна — за спину, в кожаные ножны, которые Вэйрион сделал сам. Журнал отца — в промасленный чехол, к груди. Свитки остались в библиотеке. Дом на спине дракона не унесёшь. Можно унести только то, что останется внутри. Последний вечер он обошёл поместье. Провёл пальцами по стенам библиотеки — камень шершавый, тёплый от дневного солнца. По нишам, где стояли свитки, — каждая пронумерована отцовской рукой. По пустому постаменту инкубационной, где когда-то лежало яйцо. Зашёл в каморку Гороса. Койка застелена — Маэрис застилал её каждую неделю, хотя спать на ней было некому. На полке — пустая трубка. Он достал из ящика верёвку — ту самую, с булинём, — и положил в карман. Зашёл в комнату Маэллы. Пусто, чисто. Запах муки давно выветрился, но Маэрис всё равно вдохнул глубже — может, показалось, а может, стены ещё держали. Зашёл в спальню родителей. Кресло у окна сохранило вмятину отцовской спины. Маэрис положил руку на спинку и постоял. На подоконнике лежала заколка матери — серебряная, с лазуритом. Взял и спрятал к журналу, ближе к рёбрам. Потом вышел на южный склон. Четыре камня. Горос. Вэйрион. Маэлла. Даэлла. Маэрис стоял перед каждым. Не молился — не умел. Не плакал — разучился. Просто стоял и запоминал: форму букв, цвет камня, угол, под которым падал вечерний свет. — «Nyke ūndegon.» (Я уйду.) — сказал он вслух. — «Se nyke mēragon.» (И я постараюсь вернуться.) Камням полагалось обещание. Даил коз. Они постояли, посмотрели на него тупо и подозрительно, как смотрели всегда, потом разбрелись по восточному склону. Трава там росла круглый год, вода скапливалась в каменных чашах. Козы пережили всех на этом острове. Маэрис подозревал, что переживут и камень. Он вернулся во двор. Каменное корыто у стены — то самое, с которого шторм сорвал крышку — было до краёв налито дождевой водой. Маэрис остановился над ним, и вода показала ему то, что он давно перестал замечать. Лицо было отцовским — и не отцовским. Те же скулы, высокие и резкие, как у всех Залдрионов. Та же линия челюсти — твёрдая, чуть тяжеловатая для худого лица. Но глаза были материнскими: тёмно-лиловые, с серебристым ободком вокруг зрачка, который появлялся на свету и исчезал в тени. Волосы — светлые, пепельно-серебристые, длинные, стянутые в узел на затылке обрывком кожаного шнурка. Прядь выбилась и прилипла к виску. Восемнадцать лет. Он знал это по зарубкам на косяке — каждый год, в день, когда мать пекла лепёшку с мёдом, последнюю сладость, которую Ридала позволяла. Лицо в воде было худым. Не голодным — сухим, как камень, с которого ветер содрал всё лишнее. Шея уходила в ворот Горосовой куртки, великоватой в плечах, — и от этого он казался моложе, чем был, как мальчишка, надевший отцовскую одежду. Кожа обветренная, тёмная от солнца и соли, с белой полосой шрама на левой скуле — память о камне, прилетевшем в шторм. Руки, которые держали край корыта, были руками человека, который работает каждый день: жёсткие ладони, сбитые костяшки, тёмные полумесяцы под ногтями — как у Гороса. Маэрис посмотрел на своё отражение и не узнал в нём ребёнка, которому отец развернул свиток на полу библиотеки. Тот мальчик остался на Ридале. Этот — улетал. Он отвернулся от корыта и пошёл к крыше. Кэлиракс ждала. Седло сидело плотнее, чем в первый раз, — за неделю притёрлось, и Кэлиракс перестала дёргать крылом при каждом шаге. Маэрис проверил ремни ещё раз — провёл ладонью по каждой дуге, по каждому кольцу. Всё держало. Забрался в седло. Проверил петли. Затянул ремни на бёдрах. Мешок с золотом — у сердца. Журнал отца — у рёбер. Заколка матери — там же. Верёвка Гороса — в кармане. Ривейна — за спиной. Всё, что осталось от дома Залдрион, было упаковано в кожу, ткань и память. Положил ладонь на шею Кэлиракс. Чешуя тёплая. Под ней — сердце, тяжёлое, ровное. — «Sȳz, Kēlīraks.» (Давай, Кэлиракс.) — сказал он. И тише, на выдохе: — «Jēdār.» (Вперёд.) Кэлиракс набрала высоту тремя мощными взмахами. Гнездо осталось внизу — пустое, с примятым камнем. Поместье уменьшилось. Двор. Кладбище. Тропа к берегу. Козы на восточном склоне — белые точки на чёрном. Она развернулась на запад. Ветер был попутный. Дымное море лежало внизу — серое, блестящее, бескрайнее. Маэрис ждал привычного натяжения — внутреннего «назад». Его не было. Только вперёд. Ровное, спокойное. Любопытство — огромное, как небо, в которое они поднимались. Первая миля от берега. Вторая. Ридала стала тёмной точкой в дымке. Потом — тенью. Потом — воспоминанием. Маэрис не оглянулся. Кэлиракс — тоже.