Часть 6 Город

ГЛАВА 6. ГОРОД Маэрис учуял рыбу ещё на верхней дороге, и ноздри раздулись сами — жарили где-то внизу, за поворотами, и запах поднимался по склону густой, масляный, настоящий. Через два поворота рыба пропала, и в нос полезло всё разом: смола, пот, горячее масло, что-то кислое из подворотни, козий навоз с мостовой. Моча. Он вдохнул полной грудью, и рот наполнился слюной - стало противно, снова вкусно, и опять противно, и всё это одновременно, а город ещё даже не начался. Вайриса шла на полшага впереди в тёмно-красном платье, тяжёлом, с золотой нитью по вороту. Маэрис сначала заметил камешки на сетке для волос, потому что они ловили утреннее солнце и вспыхивали при каждом шаге, потом застёжку на поясе, серебряную, с чеканкой, потом всё остальное. Одета для города. Богато. И город это видел — люди расступались перед ней, как вода перед носом лодки. Торговка у лотка вскочила, улыбнулась так широко, что стало видно десны, поправила товар, улыбнулась ещё шире. Мальчишка-зазывала осёкся на полукрике и захлопнул рот. Носильщик с мешком на плече, который пёр по улице прямо, не глядя, как таран, — увидел охрану за спиной Вайрисы и вжался в стену так быстро, что мешок стукнулся о камень. Тоссо держался в трёх шагах позади, ещё трое с оружием — чуть дальше, и эти трое не прятались и не делали вид, что гуляют. По дороге вниз Вайриса учила его словам. Тыкала пальцем в каждый предмет: это лодка, это купить, это сколько, повтори. Нет, ударение на втором слоге. Нет, ты только что сказал «я беременная лошадь», давай ещё раз. Корни он узнавал — валирийские, родные, но обглоданные, проглоченные на концах, искривлённые столетиями чужих ртов. Язык заплетался, рот уставал от непривычных движений, и Маэрис подумал, что говорить на лиссенийском — всё равно что жевать мясо чужими зубами. Дома по обе стороны были облеплены балконами — деревянными, кривыми, заваленными горшками, бельём и чем-то ещё, чему Маэрис не знал названия. Один дом врастал в другой, и было непонятно, где кончается первый и начинается второй. Лестницы между этажами были такие узкие, что Тоссо не протиснулся бы боком. Маэрис видел, как женщина тащила ведро наверх и останавливалась на каждой третьей ступеньке, упирая ведро в стену, и дышала, снова тащила. Лицо у неё было такое, будто она делает это уже десятый раз за утро и будет делать ещё десять раз до вечера. Из переулка слева воняло мочой — свежей, крепкой, Маэрис задержал дыхание и не вдохнул, пока не прошли. — Город рос вверх, — сказала Вайриса, перехватив его взгляд на балконах. — Порт зажат между холмами, строить было некуда, вот и лепят этаж на этаж, пока не рухнет. — И часто рушится? — В прошлом году три дома на Медной улице сложились ночью. Двенадцать человек остались внутри. Магистрат назначил расследование, расследование назначило виновного, виновный заплатил штраф — меньше, чем стоит вот этот лоток с мидиями. Через месяц на том же месте начали строить заново. В этот раз - четыре этажа. Вайриса сказала это без злости, с усталым знанием человека, который объясняет погоду, — солнце встаёт на востоке, дождь мокрый, дома в нижнем городе падают. Перешла к другому, не дожидаясь ответа, показала на жестяную вывеску с нарисованным кувшином: — «Синий кувшин». Хозяин этой таверны разбавляет вино морской водой и клянётся, что это рецепт бабки. Бабка жива, ей семьдесят, она приходила к отцу жаловаться и утверждала, что понятия не имеет, о чём речь, и что внук — бесстыжий лгун, каких свет не видел. — девушка задорно хихикнула. Маэрис слушал и отставал. Не нарочно — ноги сами замедлялись, глаза цеплялись. Старик на пороге чинил сеть, и узел был незнакомый, а пальцы Маэриса, привыкшие к сложным узлам Гороса зудели попробовать, развязать и завязать самому, — но старик уже остался позади. Женщина выплеснула воду из окна третьего этажа, кто-то внизу заорал, она крикнула что-то в ответ, явно нецензурное, с четвёртого этажа донесся смех. Мальчишка тащил связку рыбы за хвосты, держа их через мизинец. Маэрис мысленно отметил, что на бы через указательный, меньше скользит, Горос так учил. Восемнадцать лет он видел четыре лица. Горос, Маэлла, отец, мать. И своё — в ведре с дождевой водой, размытое, чужое, но свое не в счет. Здесь за один перекрёсток промелькнуло лиц больше, чем за всю жизнь на Ридале, и каждое — другое, и ни одно не повторялось. Толпа опять навалилась на третьем повороте. Грузчик задел его плечом, даже не посмотрев. Тележка проехала по ноге — Маэрис дёрнулся было в сторону, но поздно. Возничий крикнул что-то справедливое и матерное, потому что он действительно стоял посреди дороги, задрав голову: между карнизами было натянуто бельё — рубахи, штаны, что-то жёлтое, длинное, похожее на парус, — и с него капала вода, мерно, в медный таз, стоявший на подоконнике. Вайриса вернулась за ним. Уперла руки в бёдра, подбородок вздёрнут. Маэрис, к своему стыду, даже не заметил, когда она ушла вперёд. — Идём. Если тебя переедут, отец расстроится, а мне придётся объяснять совету магистров, почему единственный в Эссосе всадник дракона погиб под тележкой с навозом. Маэрис посмотрел на тележку. На навоз. — Это была бы очень глупая смерть. — Самые частые смерти. — сказала Вайриса и пошла дальше, не оглядываясь, словно знала, что теперь он пойдёт следом. И он, к слову, пошёл. На причале Маэрис остановился и какое-то время просто дышал — после тесноты улиц простор ударил в лицо, как ветер на Ридале, когда выходишь из-за скалы. Вода блестела. Мачты кораблей стояли причудливым частоколом. Он видел всё это сверху, с Кэлиракс, в первый день — мачты как щетина, точки людей, корабли с ноготь размером. Снизу оказалось совсем другое. Мачты были живые, обвешанные верёвками, с людьми на реях, которые перекрикивались и ходили по перекладинам босиком, как по полу. Корабли качались и скрипели, от них пахло смолой и мокрым деревом. Маэрис никогда не видел кораблей до Лисса, потому что к Ридале не заходил никто по абсолютно понятным причинам. Корабельные канаты были толщиной в его руку. На палубе ближнего мелькнул голый торс матроса, загорелый до черноты, с татуировкой на плече. Под левыми рёбрами потянуло — Кэлиракс, далёкая, сонная, перевернулась на другой бок в своей бухте. Вайриса показывала корабли, и каждый был для неё не просто корпусом на воде, а историей. — Военные — вон те, с бронзовыми таранами, три палубы вёсел, не подходи к ним без дела. Вон те, украшенные — торговые, помельче, побогаче, с цветными парусами. Вон там из Волантиса — тот, с тёмными бортами и облупленной носовой фигурой, с первой партией хлопка, который отец ждёт вторую неделю. — Вайриса щебетала певчей птицей, явно увлекшись ролью провожатого. — Отец, кстати, довольный опаснее сердитого, сердитый отец молчит и считает, а довольный начинает рассказывать, как в молодости сам разгружал корабли, а это неправда, но ты попробуй скажи — и она покрутила пальцем у виска с таким выражением, что Маэрис засмеялся, хотя понял из сказанного едва половину. Он следил за тем, как она показывает рукой, щурится на солнце, перебирает бахрому платка, наматывая на палец и отпуская, наматывая и отпуская. Потом она поймала его взгляд на своих пальцах. Бахрому отпустила и убрала руку. Маэрис же отвернулся к кораблям, но Вайриса уже шла к следующему причалу. Пришлось бежать догонять. У лотка с рыбой торговец заговорил с ним — быстро, по-птичьи, обращаясь почему-то именно к нему, а не к Вайрисе, может, принял за покупателя, может, просто зазывал всех подряд. Маэрис решил попробовать. Собрал фразу из того, чему научился за утро, и выдал: — Tōmon... ēdrurīs? Eman... kostā? Торговец уставился на него. Посмотрел на Вайрису. На охрану. Снова на него. И захохотал — хлопнул ладонью по мокрому прилавку, чешуя разлетелась в стороны, мальчишка-помощник за его спиной прыснул и спрятался за бочку. — Что я сказал? — Ты спросил, сколько стоит его жена и можно ли попробовать. Маэрис закрыл глаза. Открыл. Торговец всё ещё хохотал, утирая глаза тыльной стороной ладони — той самой, которой только что хлопал по рыбьей чешуе. — Рыбу. Я хотел просто спросить про рыбу… — Я поняла. Он тоже понял. Но согласись, его версия лучше, и он будет рассказывать её до конца недели. Торговец посмеиваясь протянул жареное на палочке — блестящее от масла, золотистое, с хрустящей корочкой. Золотой зуб во рту, жест свободной рукой — бесплатно, мол, бери. Маэрис взял и откусил. Хрустящее, солёное, с чем-то незнакомым — травой, кислым, острым на кончике языка. Горос во всём, что касалось еды, ошибался. Маэрис осознал это именно сейчас, с палочкой жареной кефали в руке, на причале чужого города, и это было одновременно смешно и несправедливо по отношению к Горосу, который кормил их как умел. Голова гудела. Слишком много всего навалилось сразу — голосов, лиц, запахов, и каждый требовал внимания, и ни одному не хотелось отказать. Восемнадцать лет изоляции, ветра и моря сказывались. Ему хотелось сесть у стены, закрыть глаза и просто посидеть минуту, одну минуту в тишине. Вайриса же уже шла дальше. Рыбный рынок он учуял до того, как увидел. Соль, чешуя, мокрый камень под ногами, и плечи опустились сами. Маэрис понял, что они были подняты к ушам всё утро — с первого поворота, с первого грузчика, с первой подворотни. Он подошел к ближнему и взял рыбу, не спрашивая, привычно, двумя руками, одной за голову, другой за хвост, перевернул, понюхал. Торговка дёрнулась — посмотрела на охрану, потом на Вайрису, та кивнула. Маэрис этого не видел, потому что уже отогнул жаберную крышку и смотрел внутрь. На третьем прилавке лежала крупная розовая рыба, разложенная веером на мокром камне, красиво, нарядно. Маэрис взял крайнюю, перевернул, надавил пальцем у хребта. Палец провалился и не вернулся. — Вчерашняя, — сказал он Вайрисе. — Может, позавчерашняя. Мясо не пружинит, палец тонет. И жабры бурые — у свежей красные, яркие. Эту есть можно, но лучше не надо. Торговец побагровел, заговорил быстро и зло, обращаясь к Вайрисе, потому что Маэриса, видимо, решил считать сумасшедшим. Сосед через прилавок — худой, жилистый, с лицом цвета вяленого мяса и руками, покрытыми чешуёй от запястий до локтей, — заржал так, что его услышали через три ряда, и хлопнул ладонью по своему прилавку, где рыба ещё шевелила хвостами в мокрой тряпке. Маэрис подошёл к жилистому. Серебристая рыба, тяжёлая, с яркими жабрами и чистым, не мутным глазом. Взял, подержал, кивнул. Чешуя забилась под ногти, руки воняли, и это было единственное за всё утро, что ощущалось нормально, — привычно, правильно, как дома. Вытер руки о штаны, и жилистый заорал что-то через ряд багровому, тот ответил коротко, одним словом, и Маэрис не понял ни слова, но по тону догадался, что это было явно не приветствие. — Откуда ты это знаешь? — спросила Вайриса, и в голосе её было что-то, чего раньше не было — не любопытство, а внимание, настоящее, острое, как у человека, который увидел знакомую вещь в незнакомом месте. — Я жил на острове восемнадцать лет. Кроме рыбы, водорослей и коз особо есть было нечего, — сказал Маэрис, коротко пожав плечами. — Пришлось научиться. Она кивнула и не стала переспрашивать, за что он был ей по-человечески благодарен. На дальнем прилавке лежала рыба, которой он не знал, — тёмная, длинная, с шипами вдоль спинного плавника. Потрогал тыльной стороной пальца, осторожно — шипы были похожи на те, что попадались в приливных лужах на Ридале, а те жгли так, что рука опухала до локтя. Поднёс палец к носу. Горьковатый запах, резкий, с металлическим привкусом на языке. — Ядовитая, — сказала Вайриса за его плечом. Маэрис кивнул. Он уже понял. Пряный квартал обрушился на него как удар молотом по носу. Перец, гвоздика, что-то горькое и ещё что-то сладкое, всё это одновременно. Воздух стал таким густым, что его казалось можно было жевать. Маэрис чихнул, ещё раз. На третий раз женщина за прилавком отшатнулась от него на полшага. Он хотел извиниться, но вспомнил, что случилось с его последней попыткой лиссенийского. Решив все-таки попробовать, он выдавил что-то, от чего женщина рассмеялась, а Вайриса закрыла лицо обеими ладонями и покачала головой. — Что я сказал на этот раз? — Лучше не знать. Правда, Маэрис. Лучше не знать. Вайриса достала из мешочка на поясе корку — тонкую, оранжевую. Протянула ему. — Дыши. Маэрис поднёс корку к носу. Яркий запах, мягкий, обволакивающий, и от него в груди шевельнулось что-то тесное, горячее — не здешнее, не с Ридалы, откуда-то из другого времени, из времени, когда его носили на руках и голос над ухом пел что-то без слов. Или ему казалось, что пел. Или ему казалось, что носили. — Апельсин, — сказала Вайриса. Маэрис убрал корку в карман. Живот заурчал — громко, отчётливо, напоминая нерадивому хозяину, что пора бы и подкрепиться. Женщина за прилавком посмотрела на него с сочувствием и протянула что-то завёрнутое в лист, горячее. Маэрис растерянно взял, женщина же с улыбкой махнула ему рукой, мол иди, и не попросила денег. Вскоре он стоял перед мешками — открытыми, полными, с горками порошков, зёрен и стручков. От каждого шёл свой запах, непохожий на остальные. Десятки ароматов. Он не знал ни одного. Соль. Восемнадцать лет у него была только соль. Вайриса заговорила. — Шафран — красные нити, тоньше волоса, дороже серебра, привозят из Кварта. Когда-то, до Рока, шафраном красили одежды драконьих лордов — только их, и больше никого, и за использование шафрана простолюдином отрубали руку, а иногда и голову, смотря по настроению лорда. Потом ваниль — чёрный стручок, липкий, от которого у Маэриса закружилась голова и захотелось сесть. Сесть было некуда, вокруг мешки и чужие ноги. — Мускат — круглый, твёрдый, тёплый на ладони. Анис — звёздочкой, горький, с привкусом, который остался во рту до вечера. Вайриса говорила точно, со знанием, и видно было, что она выросла среди торговцев и среди мешков, знает, откуда что везут, сколько стоит, и кто мошенничает, а кто нет. Маэрис нюхал, когда она протягивала, запоминал, путал, нюхал снова, и квартал разбирался на части, на отдельные запахи с отдельными именами. Мир становился чуточку понятнее, и в какой-то момент он обнаружил, что давно уже не нюхает мускат, который она дала ему в ладонь, а просто стоит и смотрит на неё — на то, как двигаются её губы, когда она произносит названия, как щурятся глаза, как пальцы перебирают шафрановые нити. — Что? — спросила Вайриса. Маэрис открыл было рот. Закрыл. Она же уже шла дальше. За спиной Тоссо сказал торговцу два слова — негромко, спокойно, — и торговец, который начал было что-то говорить, замолк. Шли все дальше. Подошвы саднили, каждый камень мостовой отпечатывался отдельно, и жарко было так, что рубаха прилипла к спине. Вайриса рассказывала про улицу, по которой они шли: раньше здесь стояли красильни, стены до сих пор в разводах, вон то синее — индиго, его вварили в камень тридцать лет назад, и с тех пор ни дождь, ни щётка, ни проклятия хозяев не смогли его вывести. Площадь открылась за лотками — внезапно, как дверь, которую распахнули в лицо. Посреди площади стоял деревянный помост, низкий, вытертый тысячами ног до тусклого блеска. На помосте стояли люди. Голос Маэрис принял сначала за зазывалу — хриплый, тягучий, с ударениями через каждые три слова, тот же ритм, что на рыбном рынке. Числа. Потом он понял, что числа — это цены. Потом понял, за что. Мальчик стоял с краю. Босой. Лет семь, может восемь, трудно было сказать — худоба старит. Штаны обрезаны из взрослых, подвёрнуты до колен, левая штанина длиннее правой, и никто не подровнял, никому не было до этого дела. Мальчик вертел головой — влево, вправо, влево, — и Маэрис ждал, что он найдёт кого-нибудь в толпе. Мать. Отца. Старшего брата. Кого-нибудь, кто пришёл за ним, кто стоит в стороне и ждёт. Мальчик никого не нашёл. Перестал вертеть головой. Посмотрел на свои босые ноги. К помосту подошёл покупатель — невысокий, в чистой одежде, с бритым затылком. Взял мужчину из второго ряда за челюсть и повернул голову. Большой палец под ухом, указательный на скуле, поворот направо, поворот налево. Тот же хват, которым Маэрис час назад держал розовую рыбу на третьем прилавке — тем же движением, с тем же выражением на лице, выражением человека, который оценивает товар. Тоссо шагнул ближе, положил свою огромную ладонь Маэрису на плечо. Когда он обернулся, то молча протянул ему флягу. Маэрис благодарно кивнул, и приложился. Пил долго, жадно, не отрываясь, вода текла по подбородку на рубаху. Должно было быть стыдно, но было всё равно. — Треть города, это рабы — сказала Вайриса. Негромко, стоя рядом, глядя не на помост, а на него. — Так было во времена Валирии, так осталось после, и будет дальше. Ему вспомнились виноградники. Его первый день в Лиссе, дорога, ряды лоз, согнутые спины, железные кольца на щиколотках. Мальчишка с рубцами на спине у фонтана, которого он видел из седла. Тогда Раттаро качнул головой: не надо. Маэрис послушался и поехал дальше, потому что не хотел осознавать то, что само просилось. Сейчас он стоял на площади, и видел, как людей, оценивают как ту рыбу, которую он час назад проверял на свежесть. Далеко, в бухте, Кэлиракс шевельнулась во сне — он почувствовал через связь тёплое, сонное, ленивое. Подруге снилась рыба, и рыба была большая, а мир её был простым. Здесь на площади мир был сложным, и в этом сложном мире мальчик с кривыми штанинами стоял босой на вытертом помосте и смотрел на свои ноги. — Служанки, — сказал Маэрис. — Те, что в доме. Которые меня сегодня одевали. Они…? Вайриса повернулась к нему. Не сразу поняла — он видел, как она моргнула, собирая мысль. — Да. Рабыни. — Как их зовут. Вайриса назвала. Три имени. Маэрис про себя повторил каждое — молча, губами, одно за другим, чтобы запомнить. Он прожил в доме несколько дней. Ел, что подавали. Носил, что приносили. Спал на простынях, которые кто-то стирал и расстилал. Ни разу не спросил, как зовут этих людей. Рабство… Горос бы сказал: сапоги чисти сам, мальчик. Он всегда говорил, каждое утро, стоя над ним с тряпкой и щёткой. Горос не был рабом. Но Горос ухаживал за ним многие годы. Молчаливый Тоссо стоял в трёх шагах, развёрнутый лицом к выходу с площади, как стоял до этого — между Вайрисой, Маэрисом и всем остальным. Шрам на его шее — тонкий, белый, полукругом от уха к кадыку — поблёскивал на солнце. Маэрис видел этот шрам, но ни разу не подумал о нём, а сейчас почему-то обратил внимание. Тоссо перехватил его взгляд. Секунду они смотрели друг на друга — молча, через три шага площади, через запах пота и рыбы, через голос зазывалы, который выкрикивал числа. Великан моргнул. Развернулся и пошёл прочь, уводя их с людной площади. За ним Маэрис, за ним Вайриса и охрана. В верхнем городе улицы стали шире, дома белее, и воздух пах уже не мочой и рыбой, а цветами и нагретым камнем. Женщина с корзиной цветов тащила ребёнка за руку, ребёнок упирался и тянулся к цветам свободной рукой — хотел не корзину, а один цветок, красный, который торчал сбоку. У стены старик ел что-то из глиняной миски, медленно, сосредоточенно, и ложка двигалась от миски ко рту и обратно с размеренностью маятника. Ему снова хотелось пить. И не хотелось думать об увиденном сегодня. О людях в цепях, и о том, что их оценивают как рыбу на свежесть. Их встретил фонтан на маленькой площади в верхнем городе — каменный лев с отбитым ухом, тонкая струйка чистой воды из пасти. Маэрис подошёл, подставил ладони, набрал воды и начал жадно пить. Вода была тёплая и отдавала камнем. У основания фонтана мужчина стоял на коленях и тёр мрамор тряпкой, круг за кругом, методично, не поднимая головы. На его щиколотке поблёскивал медный браслет с замочком. Маэрис бросил на замочек долгий взгляд, вытер рот от капель. Прищурился, но пошёл дальше. Кипарисы вдоль дороги давали тень, и затылок, горевший с самого причала, понемногу остывал. — Тоссо раб? — спросил Маэрис. — Был, — сказала Вайриса. — Отец выкупил его восемь лет назад и дал свободу. — И он остался? — Да. Шрам у Тоссо на шее. Ровный, полукруглый, от уха к кадыку. Восемь лет без железа на коже — а шрам остался. — Если хочешь, спроси его, — сказала Вайриса раньше, чем Маэрис успел открыть рот. Он посмотрел на неё. Девушка не улыбалась, не объясняла, не добавляла ничего, просто сказала — спроси. Как будто прочитала, о чём он думает. Он бросил взгляд на молчаливого Тоссо и покачал головой. Сам не знал почему, но спрашивать мужчину о таком, почему-то не хотелось. Да и вряд ли он бы ответил. На развилке у верхних террас Маэрис остановился. Внизу остались крыши нижнего города, причал, мачты. Направо тропа шла вверх, к вилле Рогаров. Налево — к холмам, к побережью. Связь тянула налево, тёплая, настойчивая, как всегда, когда Кэлиракс была голодна и ждала. — Мне к…, — сказал Маэрис. Вайриса кивнула так, будто ждала этого с обеда. — Я с тобой. Маэрис посмотрел на неё — мокрые от пота пряди у висков, серебряные на солнце, шафрановые пятна на пальцах, изящные ноги в пыли мостовой. День был длинный. — Ты говорила, что это далеко… — Я знаю, где бухта, Маэрис. Я здесь выросла. Тоссо за спиной переступил с ноги на ногу. Вайриса не обернулась. Они шли по южной тропе мимо оливковых террас — солнце уже стояло низко, тени от деревьев легли поперёк дороги длинными полосами. Вайриса сняла сетку с волос, убрала в карман; волосы рассыпались по плечам, серебристые, тяжёлые, и Маэрис отвернулся к оливам, потому что смотреть на оливы было проще, а объяснять себе, почему проще, он не собирался — не сейчас, не на тропе, не при Тоссо, который шёл в трёх шагах позади с лицом, на котором не отражалось ровным счётом ничего, но Маэрис подозревал, что Тоссо замечает всё, включая то, куда именно он, Маэрис, старается не смотреть. Трое охранников отстали в городе — двое ушли к вилле, один остался у развилки. — А эти? — спросил Маэрис. — Эти не пойдут. Тоссо, конечно, пойдёт, потому что Тоссо ненормальный, — сказала Вайриса. Тоссо не возразил. Лишь белозубо усмехнулся. Тропа пошла круто вниз, стала каменистой, под ногами захрустел мелкий щебень. Маэрис оступился, съехал на полшага, выровнялся. Новые сапоги, которые ему дали утром — мягкие, хорошие, но на камнях держали хна порядок уже, чем его старые, стоптанные, в которых он облазил всю Ридалу от берега до верхних скал. Море открылось за холмом — не порт, не забитая мачтами гавань, а открытое, настоящее, синее до самого горизонта. Пахло солью, водорослями, нагретым камнем. Похоже на Ридалу, но теплее — без той резкости, от которой в ноябре лопалась кожа на руках. Связь тянула. Ближе с каждым шагом. Кэлиракс уже знала, что он идёт — через связь шло нетерпение, голодное, рваное, и ещё — что-то вроде упрёка, если дракон может упрекать, а Кэлиракс определённо могла. Тоссо остался на гребне — силуэт на фоне неба, неподвижный, с ладонью на рукояти меча. Маэрис за три дня так и не сказал ему ничего, кроме «спасибо» за флягу на невольничьем рынке. Надо бы поговорить. Но это как-нибудь потом. К тому же Маэрис справедливо опасался, что великан просто промолчит. Спустился по камням первый. Вайриса за ним — цепко, привычно, хватаясь за выступы. Серебряные волосы мотались по спине. Кэлиракс ждала на плоских камнях у воды, лазурная на тёмном базальте. Она уже стояла, когда они вышли из-за скалы — почуяла через связь задолго до того, как Маэрис увидел чешую. Гребень поднят, голова развёрнута к тропе, глаза — золотые, с вертикальными зрачками — смотрели прямо на него. Потом переместились на Вайрису. Зрачки сузились. — Стой здесь, — бросил Маэрис, не оборачиваясь. Вайриса остановилась. Маэрис пошёл к Кэлиракс один — не быстро, не медленно, ровным шагом, как ходил к ней с шести лет, когда она была размером с телёнка и кусала его за пальцы, не больно, но обидно. Она опустила голову, ткнулась мордой ему в грудь — горячая, шершавая, знакомая каждой чешуйкой. Гул прошёл через ладони, через рёбра, через весь позвоночник. Маэрис прижался лбом к её морде, закрыл глаза. Через связь хлынуло: наконец, наконец, где был, голод, голод, голод, и ещё — кто это с тобой, кто пахнет цветами и солью? — Подожди, — сказал Маэрис вслух, мягко похлопав подругу по носу — Сначала сумки. Кэлиракс фыркнула — горячий пар в лицо, солёный, пахнущий рыбой. Переступила лапами, мотнула головой: голод. — Знаю. Сумки — и пойдёшь. Пещера была в двадцати шагах от воды — невысокий вход в скале, широкий, с песчаным полом. Кэлиракс нашла ее вчера, и судя по обгорелым костям, даже трапезничала здесь пару раз. Она вошла первой, развернулась внутри, легла — и загородила вход собой, высунув голову наружу. Глаза на Вайрису. Гребень — чуть поднят. Не враждебно, но бдительно. Как хорошая сторожевая, которую не учили быть сторожевой, но которая сама решила, что вот этот вход — её. Маэрис протиснулся мимо неё в полутьму. От стен шёл жар — она спала здесь одну ночь, и камень уже впитал тепло. Пахло дымом, рыбой, чем-то мускусным, густым, драконьим. Сумки. Пальцы нашли пряжки на боку седла — одну, вторую, третью. Привычно, на ощупь, как делал каждый вечер на Ридале перед отлетом, когда расседлывал её перед ночёвкой в пути. В дороге сюда снимал седло на каждом привале — она не могла спать с ним, ворочалась, ворчала, царапала ремни когтем задней лапы, как кошка, которой наступили на хвост. А здесь, в Лиссе, уже третий день не снимал: пещеры не было, оставлять на открытых камнях вещи — не хотел, носить в виллу — Лисандро, так у слуг будут вопросы. Поэтому оставил седло и сумки на подруге, надеясь на то, что к ней то воры точно не сунутся. Кэлиракс терпела. Не жаловалась — через связь шло только лёгкое раздражение, глухое, фоновое, как зуд от застёжки. Первая сумка — тяжёлая, с острыми углами. Свитки прадеда в промасленном кожаном чехле: журналы, записи, карты. Дедовы пометки на полях. Отцовские записи наблюдений за Кэлиракс, дополненные его корявым почерком. Маэрис проверил чехол — сухой. Вторая сумка: мешочек с валирийскими монетами — старыми, золотыми с переливами серебристого металла, с профилем, которого Маэрис не узнавал, потому что прадед не подписал, и дед не удосужился. Огниво. Рыболовные крючки в тряпице. Моток бечёвки. Пучок сушёных водорослей, перевязанный бечёвкой — от них пахло Ридалой, солью, ветром, домом. Маэрис поднёс к носу, вдохнул. Убрал обе сумки под выступ, задвинул камнями. Седло стащил с Кэлиракс — тяжёлое, неудобное, провонявшее потом и кожей. Кэлиракс, почувствовав, что ремни ушли, выдохнула — протяжно, утробно, со звуком, от которого песок на полу пещеры рябью пошёл. Повела шеей, потянулась, расправила чешую вдоль хребта — каждая пластина встала дыбом на секунду и улеглась обратно. Маэрис знал этот жест; так она делала после каждого расседлывания, с первого раза. Облегчение. Как снять тяжёлые сапоги после целого дня. Через связь послал ей: иди, охоться, лети. Не словами — образами, ощущениями, как они всегда разговаривали. Открытое небо. Ветер. Добыча. Кэлиракс рванулась из пещеры — камни посыпались с потолка, песок взвихрился — и выскочила наружу, на свет. Расправила крылья на камнях. Маэрис вышел следом, щурясь и отплевываясь от поднятого драконицей песка. Вайриса стояла там же где он её оставил — на камнях, поодаль, скрестив руки на груди. Ветер трепал ей волосы — серебряные на фоне тёмных скал. Она смотрела на Кэлиракс с восхищением. Маэрис ее понимал, как никто другой. Восхищение — это единственный способ смотреть на двадцатиметрового дракона, который расправляет крылья в десяти шагах от тебя. Выражение лица у неё было не испуганное, чего можно было ожидать от никогда не видевшей дракона девушки, а какое-то голодное, жадное, с приоткрытым ртом. Кэлиракс взлетела тяжело, с разбега по камням — когти оставляли борозды, хвост хлестнул по воде, крылья ударили вниз, вверх, ещё раз. Набрала высоту над бухтой, развернулась на юг, ушла. Лазурная точка на фоне облаков — потом и точки не стало. Маэрис сел на тёплый камень. Вайриса села рядом — не вплотную, на расстоянии вытянутой руки. Молчали и слушали как волна билась о берег, как громко кричали чайки, как ветер шевелил сухую траву между валунами. Маэрис подобрал плоский камешек, покрутил в пальцах — гладкий, тёплый от солнца, хорошей формы, с плоским краем для отскока. Бросил боковым, как учил Горос: не кистью, а всей рукой от плеча, камень должен лететь низко, почти горизонтально. Пять отскоков. На Ридале выбивал семнадцать — личный рекорд, Горос не верил, пока не увидел, а когда увидел, сказал: «Замечательно, мальчик. Теперь иди чисти рыбу, потому что рыба сама себя не почистит, а камни от тебя никуда не денутся». — Пять, — сказала Вайриса. — Вода слишком спокойная. Нужна лёгкая рябь, тогда камень отскакивает чище. — Конечно. Виновата вода. Маэрис посмотрел на неё. Вайриса улыбалась — углом рта. Он подобрал второй камешек, протянул ей. Вайриса бросила. Два отскока. Камень булькнул и утонул. Она посмотрела на воду с тем выражением, с каким, подозревал Маэрис, она смотрела на любую вещь, которая осмеливалась не подчиниться с первого раза. — Кистью не надо, — сказал Маэрис. — От плеча. И ниже. Вайриса бросила ещё раз. Три отскока. Хмыкнула, ругнулась, словом, которого Маэрис на лиссенийском не знал, но по тону догадался. Через связь пришли ощущения — далеко, высоко: ветер, холмы, земля внизу мелкая, пёстрая. Стадо белыми точками на зелёном. Потом — азарт, резкий, хлёсткий, от которого у Маэриса дёрнулась правая рука и зрачки расширились, хотя он сидел на камне и смотрел на спокойную воду. — Нашла, — сказал он спокойно. Вайриса повернулась к нему. — Откуда ты... — Чувствую. Она охотится. Через связь — падение, стремительное, свистящее, земля летела навстречу. У Маэриса сжало живот, как всегда, когда Кэлиракс пикировала; за двенадцать лет он так и не привык к этому ощущению, потому что тело верило, что падает, хотя разум знал, что сидит на камне. Удар. Мычание, оборванное. Через связь — удовлетворение, тяжёлое, горячее, плотное. — Она летит обратно, — сказал Маэрис. — С добычей. Сейчас будет громко. На горизонте мелькнула точка — лазурная, растущая, быстрая. Кэлиракс заходила на бухту с юга, низко, тяжело; в когтях — корова, бурая, крупная, с болтающимися ногами и запрокинутой головой. Крылатая тень скользнула по камням, накрыла Маэриса, накрыла Вайрису, и стало прохладно на секунду, как от облака, когда оно закрывает солнце. С той лишь разницей, что это облако было лазурное, с когтями, и пахло кровью и огнем. — Пойдем, — Маэрис, взял Вайрису за запястье, отвёл к скале, за выступ. Она не дёрнулась, не упиралась — пошла сама, быстро, но не побежала. Кэлиракс бросила тушу на плоский камень у воды — удар был такой, что Маэрис почувствовал его через подошвы, а Вайриса схватилась за его плечо, коротко, машинально, отпустила. Корова не шевелилась — мёртвая ещё в воздухе, со сломанной шеей. Кэлиракс приземлилась рядом, тяжело, сложила крылья, посмотрела на тушу — и на Маэриса, и через связь Маэрис ощутил странное, совершенно отчётливое: смотри, вот, я принесла, ты видел? Гордость. Дракон гордился. — Вижу, — сказал Маэрис вслух, и Вайриса рядом посмотрела на него, потому что он разговаривал с двадцатиметровой ящерицей голосом, каким разговаривают с младшей сестрой, вернувшейся с первой охоты. Кэлиракс открыла пасть. Огонь шёл тугой, ровной струёй — не красный, не жёлтый, а синий в сердцевине, ослепительно-белый по краям, — и Маэрис, видевший это сотни раз, всё равно прищурился, потому что глаза не привыкают к такому свету, как бы часто его ни видели. Камень под тушей потемнел — медленно, от центра к краям, как мокрое пятно на ткани, только наоборот. Потом покраснел. Потом начал блестеть — гладкий, мокрый на вид, хотя воды рядом не было. Базальт. На Ридале из такого камня был сложен весь берег — серый, шершавый, с острыми краями, о которые Маэрис в детстве разрезал ступню до кости, и Маэлла зашивала, ругаясь, а шов остался до сих пор, белый, на левой пятке. А сейчас базальт оплыл и стал похож на стекло — тёмное, блестящее, горячее; жар от него шёл такой, что Маэрис за выступом скалы чувствовал лицом, как от открытой печи. Вайриса рядом с ним молчала. Маэрис покосился на неё — девушка стояла, прижавшись спиной к скале, ладони плашмя на камне, глаза широко открыты, и в этих глазах отражался огонь, синий, белый, лазурный. Рот приоткрыт. Не страх — Маэрис узнал бы страх, он видел его достаточно: на лице Гороса, когда Кэлиракс первый раз полыхнула по-настоящему, на лице отца, когда обрушилась восточная стена дома. Это было не оно. Это было что-то другое, чему Маэрис не знал названия, но от чего у самого на секунду перехватило дыхание. Кэлиракс повернула тушу лапой — деловито, привычно, как переворачивают хлеб на жаровне. Жгла с другой стороны. Жир шипел и капал на оплавленный камень — чёрные капли на блестящей поверхности. Чайки, которые кружили над бухтой, ушли далеко, высоко, белыми точками в синеве. Запах жареного мяса, густой, тяжёлый, смешанный с запахом палёной шерсти и чем-то металлическим, горячим — заполнил бухту, вытеснив соль и водоросли. Кэлиракс ела. Отрывала куски целиком, задирала голову, глотала не жуя. Кость хрустнула в пасти — Вайриса вздрогнула, Маэрис нет: за двенадцать лет привык к этому хрусту, как привыкают к скрипу двери. Половина туши исчезла за три минуты. Кэлиракс слизнула кровь с камня — длинный раздвоенный язык прошёлся по базальту, оставив мокрый след — доела остальное, облизала морду, зубы, чешую вокруг пасти. Посмотрела на Маэриса. Через связь: довольство, сытость, тепло. И ещё — опять вопрос: а эта, которая с тобой? Можно посмотреть? Маэрис вышел из-за выступа, подошёл к ней. Положил ладонь на морду — горячую, в крови, в жире. Вайриса стояла у скалы, не двигаясь. — Подойди, — сказал ей Маэрис. — Медленно. Не делай резких движений. Руки вдоль тела. Вайриса отлепилась от скалы. Пошла — медленно, шаг за шагом. Кэлиракс повернула голову, следя за ней одним глазом — золотым, с узким зрачком. Гребень чуть приподнялся. Маэрис через связь послал: свой, свой, не трогай. Кэлиракс ответила чем-то, что можно было перевести примерно как «посмотрим». Вайриса остановилась в пяти шагах. Кэлиракс опустила голову на её уровень — медленно, тяжело, сыто, — и Маэрис увидел, как Вайриса перестала дышать, потому что драконья морда, длиной в человеческий рост, с зубами, каждый из которых длиннее ладони, остановилась в двух шагах от её лица. Ноздри раздулись. Пар из ноздрей — влажный, горячий, пахнущий кровью, железом, мясом — откинул Вайрисе волосы со лба, и серебряные пряди метнулись назад, как от порыва ветра. Вайриса зажмурилась. Стояла так — секунду, две, три. Открыла глаза. Кэлиракс смотрела на неё в упор, золотой глаз — в изумрудный. Обнюхивала. Маэрис через связь чувствовал, как Кэлиракс разбирает запах: пот, цветы, соль, шафран, что-то сладкое — и под всем этим живое, тёплое, незнакомое, но не опасное. Любопытство. Дракон принюхивался к новому человеку так, как Маэрис утром принюхивался к специям на рынке — с тем же осторожным, жадным интересом. Кэлиракс подалась вперёд, ещё на полшага. Вайриса не отступила. Дракон коснулся носом её плеча — легко, осторожно, и Маэрис удивился, потому что «осторожно» и «Кэлиракс» редко встречались в одном предложении. Она обычно тыкалась мордой в грудь, так что он отлетал на два шага. А тут — коснулась. Как будто понимала, что эта — хрупкая. Вайриса подняла руку — медленно, очень медленно — и положила ладонь на морду. На чешую. Маэрис видел, как у неё дрогнули пальцы — мелко, быстро — и застыли. Кэлиракс послала через связь: тепло. Удивление. И — принятие, глухое, спокойное, как когда она соглашалась, что да, этот кусок рыбы достаточно прожарен, можно есть. Удовлетворив свою любопытство, Кэлиракс положила голову на лапы. Закрыла глаза. Маэрис выдохнул. Его руки дрожали — он заметил это, только когда посмотрел на них. Сжал в кулаки, разжал, разминая и пытаясь унять непрошенную дрожь. Вайриса повернулась к нему. Лицо у нее было ровное, спокойное, только зрачки расширены во всю радужку, чёрные на изумрудном. — Она пахнет железом, — сказала она. Голос девушки чуть хрипловатый, будто связки пересохли. — Кровью. И чем-то горячим, как камни у печи, когда их поливают водой и они шипят. Маэрис кивнул. — Это пройдёт. — Я не хочу, чтобы прошло, — ответила Вайриса. Время шло, они сидели около дремлющего дракона. Несмотря на вечернее время, жара не отпускала. Рубаха прилипла к спине. Маэрис стянул её, бросил на камни. Посмотрел на воду — тёмную, синюю, прозрачную до дна, с белым песком внизу и колышущимися водорослями. Сбоку заворочалась драконица и подняла голову. Кэлиракс тоже посмотрела на воду. Маэрис почувствовал через связь — тоску, горячую, жаркую, долгую. Три дня она не купалась. Три дня ходила с седлом, с сумками, с чужими запахами и чужим берегом, и ни разу не окунулась, потому что на ней были сумки, потому что хранила его свитки, потому что нельзя было мочить. А теперь — сумки в пещере, седло на полу, ремни сняты. Маэрис не сказал ни слова — послал через связь: вода, холод, свобода. Кэлиракс встала. Вся — разом, от лежащей туши до полного роста, и камни под лапами хрустнули. Посмотрела на воду. Посмотрела на Маэриса. Золотые глаза — огромные, с вертикальными зрачками, расширившимися от предвкушения. Через связь — радость, чистая, детская, оглушительная, такая, от которой у Маэриса самого рот расползся в улыбку, хотя он стоял на берегу в грязной рубахе и мокрых от пота штанах. Кэлиракс рванулась к воде. Не разбегом — прыжком, одним, с места, и земля вздрогнула от толчка, так что Вайриса схватилась за выступ скалы, а Маэрис крикнул «назад!» — но уже поздно: двадцать метров лазурной чешуи обрушились в бухту, и стена воды поднялась на высоту двух, трёх, нет, четырёх человеческих ростов, а волна ударила по камням, по берегу, по Маэрису, по Вайрисе, окатывая их с ног до головы, ледяная, солёная, с пеной и песком. Маэрис устоял, расставив ноги широко, сместив центр тяжести низко, как учил Горос, когда учил стоять в прибое. Вайриса не устояла: волна сбила ее с ног, окатив и провернув по гальке. Она села на камни, мокрая насквозь, волосы прилипли к лицу серебряной маской. Выплюнула воду. Посмотрела на бухту, где Кэлиракс — лазурная, огромная, сверкающая — плыла кругами, вспарывая воду, ныряла, выныривала, хлестала хвостом по поверхности, поднимая фонтаны, и фыркала паром, а пар стелился над водой, как утренний туман, только горячий, и от этого пара вода вокруг неё кипела мелкими пузырьками, и казалось, что бухта варится. Вайриса замерла на камнях, мокрая, с водорослью на плече, открыла рот. Закрыла. Открыла опять. — Она, — сказала. — Она... — Да, — сказал Маэрис. — Три дня не купалась. Хмыкнув, он сам скинул сапоги, и прыгнул с камня. Холод принял тело разом, целиком, так, что перехватило дыхание. Вынырнул, отфыркиваясь, и Кэлиракс уже была рядом — развернулась, подплыла, ткнулась мордой в плечо, опрокинула. Он ушёл под воду, выплыл, ухватился за гребень на шее — горячий даже в море, всегда горячий, сколько бы она ни плавала. Кэлиракс потянула его за собой, к выходу из бухты, набирая ход, и гребни скользили под пальцами, а Маэрис держался обеими руками, и хохотал, глотал воду, выплёвывал и хохотал снова. Драконица нырнула — неглубоко, на полметра, — и потянула его за собой. Маэрис задержал дыхание, наблюдая через мутную зелёную воду, как её тело скользит внизу, огромное, лазурное, с прижатыми крыльями, с хвостом, который извивался, как у змеи. Красивая, невозможно красивая, чужая и своя одновременно. Ему было двенадцать лет, когда она впервые затащила его под воду, и он чуть не утонул, а она не поняла, почему он злится, потому что для неё вода была таким же домом, как и небо, а для него — нет. Вынырнув, он отдышался. Кэлиракс высунула голову рядом, посмотрела на него — близко, морда в морду, золотые глаза с расширенными зрачками, и через связь — чистое, абсолютное счастье, без слов, без мыслей, только: вода, ты, хорошо. Маэрис обнял её за морду обеими руками, прижался щекой к чешуе. Горячая. Мокрая. Солёная. Драконица развернулась к берегу, поплыла медленно — позволяя ему держаться, не дёргая, и Маэрис лежал на воде, рука на гребне, лицо к небу, и небо было синее, без единого облака, вода была холодная, чешуя подруги горячая, и это сочетание — холод снизу, жар сбоку — было таким знакомым, таким родным, что на секунду он забыл, где находится. Кэлиракс вышла на камни. Отряхнулась — всем телом, от морды до кончика хвоста. Вайрису, которая к этому моменту успела встать и выжать волосы, окатило во второй раз. Драконица посмотрела на неё. Наклонила голову. Через связь Маэрис почувствовал — интерес. Не к человеку. К реакции. Кэлиракс ждала, что Вайриса сделает. Как будто проверяла. Вайриса стояла — мокрая, в облепившем тело платье, с водорослью, которая переместилась с плеча на голову и торчала из серебряных волос, как перо из шляпы. Посмотрела на дракона. Посмотрела на водоросль. Сняла, подержала в пальцах, бросила в воду. — Ты мне нравишься, — сказала девушка. Серьёзно, глядя ей в глаз. — Но, если ты обольёшь меня ещё раз, я расскажу всему Лиссу, что дракон дома Залдрион боится медуз. Маэрис говорил, что ты боишься медуз. Маэрис не говорил. Но Кэлиракс, конечно, не понимала слов — она понимала тон, и тон был ровный, спокойный, без страха, и дракон, который три минуты назад проверял нового человека — наклонила голову в другую сторону, фыркнула тёплым паром Вайрисе в лицо, и легла. Маэрис стоял по колено в воде, мокрый, босой, и смотрел, как его дракон ложится рядом с девушкой, которую знает всего ничего, и думал: три дня. Три дня назад он знал пять имён за всю жизнь. А теперь Кэлиракс обнюхивает серебряноволосую дочь магистра, а дочь магистра угрожает дракону медузами, и всё это происходит на самом деле, и Горос бы сказал... Горос бы сказал что-нибудь про рыбу. Горос всегда говорил что-нибудь про рыбу и коз. Они сидели на камнях, пока солнце не ушло за холм. Втроём — Маэрис, Вайриса, Кэлиракс. Драконица лежала, растянувшись на тёплых камнях, мокрая чешуя подсыхала на закатном солнце и переливалась — лазурный, бирюзовый, зелёный, снова лазурный. Хвост свёрнут кольцом, кончик время от времени подёргивался, шлёпал по воде — без причины, просто так, как кошка подёргивает хвостом во сне. Вайриса подсела к ней ближе — сначала на расстоянии вытянутой руки, потом вплотную. Мокрое платье парило от драконьего жара. Кэлиракс приоткрыла один глаз, посмотрела — и через связь Маэрис ощутил что-то новое, чего не чувствовал от неё раньше: терпение. Не безразличие сытого зверя, а осознанное, спокойное терпение. Как будто Кэлиракс решила, что вот эта, с серебряными волосами и запахом шафрана, — можно. Можно рядом. Можно близко. Город зажигал огни на холме. Окно за окном, жёлтые точки на тёмном склоне, будто кто-то нёс свечу по огромному дому. Маэрис сидел, привалившись к тёплому боку Кэлиракс, и чувствовал через связь — покой. Настоящий, полный, без рваных краёв. Сытая, вымытая, расседланная, свободная. Впервые с Ридалы — полный покой. Маэрис закрыл глаза, и под веками было тепло, камень под ним был тёплый, Кэлиракс была тёплая, рядом Вайриса сушила волосы, от неё пахло солью и шафраном. Вайриса поднялась первой. — Маэрис, нам пора. Маэрис открыл глаза. Уже почти стемнело. Вайриса стояла над ним, протягивала руку — узкая ладонь, тонкие пальцы с шафрановыми пятнами, которые даже море не смыло. Он посмотрел на эту руку — секунду, может две, а потом взял, и девушка помогла ему встать. Ладонь у неё была тёплая, нежная, хрупкая, и он отпустил её не сразу. Повернулся к Кэлиракс. Она уже не спала — смотрела на него обоими глазами, золотыми, спокойными. Маэрис положил ладонь ей на морду, нагнулся. — Я вернусь, — сказал тихо, по-валирийски, в чешую. Через связь послал: утро, тепло, вернусь. Кэлиракс закрыла глаза. Хвост шлёпнул по воде — один раз, прощание. Они пошли вверх по тропе. Тоссо молча пристроился позади — как и не уходил, как будто три часа не просидел на гребне, глядя на бухту, где дракон плавит камень, жрёт корову и купается с хозяином. Лицо — каменное. Маэрис подумал, что хотел бы так уметь. На середине подъёма Вайриса сказала что-то. Маэрис не расслышал — ветер с моря, и тропа тут поворачивала, и скала отсекала звук. — Что? — переспросил. — Звёзды, — повторила Вайриса. — Посмотри. Их не видно из города, слишком много огня. А отсюда — видно. Маэрис поднял голову. Звёзды — яркие, острые, рассыпанные по черноте, как соль на тёмном камне. На Ридале небо было такое же, только больше — от горизонта до горизонта, без холмов и домов, одно бесконечное чёрное поле с белыми точками. Горос знал названия. Маэрис выучил половину и забыл две трети. — Вон та, — сказал он, показав на яркую, низко над горизонтом. — Мореход. Горос по ней проверял направление ветра. — У нас она — Лиссена. Первая жена первого магистра. Легенда, конечно. Но красивая. Помолчали. Ветер с моря нёс соль, тёплый воздух, далёкий запах жасмина с террас. Корка апельсина в кармане штанов — мокрая, размокшая от купания. Маэрис нащупал её пальцами. Запах остался — слабый, тёплый, упрямый. Не выветрился. Не вымылся. Держался. POV ЛИСАНДРО Третье письмо волантийскому триарху не складывалось. Первые два лежали в корзине для бумаг — одно зачёркнуто так густо, что перо прорвало бумагу насквозь, второе обрывалось на середине фразы «с глубоким уважением к вашей», а дальше клякса, потому что именно в этом месте Лисандро вспомнил, как выглядит «глубокое уважение» Горацио Несторио к чужим деньгам. За три недели Горацио прислал два ответа: полторы страницы сожалений, заверений, оборотов столь изысканных, что Лисандро, дочитав второе письмо, поймал себя на том, что восхищается — искренне, против воли, с раздражением на самого себя. Человек украл у него тысячу золотых, три недели жизни, не потратив ничего, кроме чернил и обаяния. Горацио следовало бы нанять на службу, если бы тот уже не числился триархом Волантиса, что, впрочем, для Горацио значило примерно столько же, сколько клятва верности значит для кошки. Мастер Бейго приходил с утра, топтался в дверях. От него пахло краской и кислым потом. Пальцы мяли шляпу — медленно, старательно, как мнут тесто, которое не хочет подниматься. Приходил опять за дополнительными средствами для красильни. Лисандро выслушал, задал вопросы, выдвинул ящик стола, отсчитал монеты. Бейго вышел с облегчением на лице. Лисандро же остался с лицом куда мрачнее — привычный обмен, который за двадцать лет магистрата стал чем-то вроде утренней зарядки, только вместо мышц работал кошелёк. Поясница ныла с самого утра, а к вечеру разгорелась — не острая боль, а тупая, давящая, будто кто-то вставил между позвонками горячую монету и забыл вынуть. Лисандро встал, прошёлся по кабинету — четыре шага от стола к стене, четыре обратно. На третьем повороте поясница стрельнула. Он замер у карты, пережидая, упираясь ладонью в стену, и смотря на булавки — красные, синие, жёлтые. Каждая означала корабль, долг, человека, возможность. Или всё четыре сразу, что в Лиссе случалось чаще, чем хотелось бы. Двадцать лет назад архитектор, которого Лисандро нанял перестраивать восточное крыло, стоял на этих самых плитах. Молодой, с горящими глазами, с чертежами, из которых торчали стрелки, цифры и юношеское честолюбие. Магистр, говорил он, приёмная комната должна дышать. Гость должен почувствовать масштаб. Нужен простор. Высота! Свет! Лисандро посмотрел на чертежи. Попросил перо. Вычеркнул три четверти комнаты, нарисовал в углу маленький прямоугольник. Архитектор побледнел. Лисандро сказал: вот теперь хорошо. Масштаб ему был не нужен. Ему нужно было, чтобы севший напротив не мог отодвинуть стул. Кабинет и вышел таким: стены из тёмного дерева, полки с реестрами до потолка — корешки пронумерованы рукой верного Раттаро, потому что собственный почерк Лисандро через неделю не мог разобрать даже сам Лисандро. Стол — тяжёлый, дубовый, со следами от чернильницы, которую он опрокидывал раз в сезон с завидным постоянством. Одна чернильница. Один подсвечник. Мелара однажды спросила, почему в его кабинете нет ни одной красивой вещи. Красивый кабинет, ответил Лисандро, рассказывает гостю, сколько хозяин тратит. А этот — стол, стул, реестры. Гость садится, смотрит по сторонам и понимает: хозяин не тратит. А зарабатывает. Жена тогда посмотрела на него, на стены, на реестры и папки. «Ты невыносим», — сказала она. Но больше не спрашивала. Раттаро появился так, как появлялся всегда: Лисандро стоял у карты, повернулся — Раттаро стоит уже у двери. Прислонившись плечом к косяку, перчатки в руке. Когда он вошёл, вошёл ли вообще через дверь? Вопрос, от которого Лисандро отказался лет пятнадцать назад, примерно тогда же, когда отказался понимать, как Раттаро узнаёт новости раньше, чем они происходят. — Садись. Вина? То же, с обеда. Тёплое, но ещё не уксус. Раттаро не сел. Не выпил. Покачал головой. Эта их традиция настолько старая, что Лисандро уже не помнил, предлагает ли всерьёз или по привычке, как здороваются с мебелью. - Должен заметить, что ты никогда не пьешь мое вино. Мне в пору начать обижаться. Раттаро привалился к стене и молчаливо провёл пальцами по рукаву. Лисандро медленно отложил перо. Этот жест он научился читать раньше, чем слова, за ним следующие: Раттаро перебирал ткань, когда выстраивал порядок доклада. Чем дольше перебирал, тем тяжелее новости. В этот раз, он перебирал долго. Почти минуту. — Начинай, — сказал Лисандро со вздохом, мысленно приготовившись к проблемам. —Три вещи, магистр. Первая меняет расклад. Вторая — подтверждает. Третья — портит всё. Лисандро отложил перо. — Первая. Зверь рассёдлана. Мальчик снял поклажу, убрал в пещеру, зверь легла поперёк входа. Три дня он держал всё на ней — седло, сумки, что бы в них ни было. Не распаковывал. Сегодня — распаковал. Это не бытовая мелочь, магистр. Человек, который три дня живёт из седельной сумки — готов улететь. Человек, который разгружается — решил, что есть куда складывать. Он больше не в гостях. Он обживается. — Прекрасно…- Лисандро расплылся в довольной улыбке. — Хорошо, если он обживается у вас. Плохо, если у себя. Он выбрал пещеру, магистр. Не виллу. Не комнату, которую вы ему дали. Пещеру, со зверем в качестве замка на двери. Доверяет вашему столу и вашему вину. Вашим стенам — пока нет. Перчатки из левой руки в правую. — Вторая. Связь. Я перестал сомневаться. Зверь три дня не купалась — при бухте в двадцати шагах. Таскала сумки, терпела. Сегодня сняли седло — и она в воду, как... — Раттаро позволил себе усмешку, короткую, одним углом рта. — Наблюдатель на южном склоне выразился так: «Как ребёнок, которому разрешили». Тварь, которая плавит базальт одним выдохом, — ждала разрешения. Три дня. Это не дрессировка, магистр. Дрессированный зверь слушается из страха. Этот — из понимания. Разница стоит дороже, чем весь ваш южный флот. Лисандро кивнул, жестом призывая Раттаро продолжить. — Ваша дочь была в бухте. С мальчиком, пока зверь охотилась, потом — при звере. Детали вы услышите от неё, если захотите, а она захочет рассказать — я слышал, как она пересказывала вашей жене на лестнице, трижды, одними и теми же словами. «Железом и кровью и чем-то горячим, как камни у печи» — дословно, магистр. Я запомнил, потому что повторенное трижды — уже не впечатление, а формула. — Она не пострадала? — Промокла до нитки. Дважды. Но это скорее характеристика зверя, чем угрозы. — Подробнее! — Зверь её обнюхала, коснулась носом, позволила тронуть чешую. Мальчик стоял между ними всё время, рука на морде. Контролировал. Мой наблюдатель, человек немногословный, на слова тратится, как на пресную воду, — описал их так: «Собака впервые позволяет погладить, только собака весом с галеру». Ваша дочь вела себя... — Раттаро подобрал слово, — безупречно. Спокойно, никакой паники, подходила, когда мальчик разрешал, останавливалась, когда говорил останавливал. Зверь её приняла. Не полюбила — рано. Приняла. Это много, магистр. Зверь принимает того, кого принимает хозяин. Пауза — короткая, рабочая. — Третья. И ради неё всё остальное — присказка. На противоположном гребне над бухтой стоял чужой. Лисандро резко выпрямился в кресле и его глаза холодно сверкнули. — Мой человек на восточной стороне, а я держу пару с первого дня, — засёк блик. Мирийский глаз, линза, закатное солнце. Случайность: полградуса угла, и блика бы не было. Человек стоял очень грамотно, за выступом, не на краю, позиция с обзором всей бухты, снизу не читается. Когда понял, что замечен, спокойно ушёл. Не побежал. Через гребень, по камням, ровным шагом. Наблюдатель пошёл следом, но потерял на развилке южной дороги через десять минут. Там три направления, нырнул в одно из них. Заранее знал и подготовил маршрут отхода. Заранее изучил местность. — Есть описание? — Среднего роста. Тёмная одежда, без знаков. Руки чистые — наблюдатель видел, когда тот убирал трубу: снял с шеи, завернул в ткань, убрал за пазуху. Аккуратно, привычно. Профессионал. Таких в лицо не запоминают. — Чей он, выяснил? — Ваганор работает шумно и громко. Трое вчера в порту, без масок, с перстнем. Шум, его инструмент. Здесь этого не было. Малассио работает пером — он запросил бы через канцелярию, с печатью, за неделю до визита. Здесь запроса не было. Мирийский глаз, тихие ноги, чистые руки, изученная местность, грамотный отход. В этом городе так работает один человек. Утверждать не стану. Но мы с вами оба знаем, чьё имя сейчас у вас в голове, и оно совпадает с тем, что у меня. Лисандро протянул руку к кубку. Холеная рука замерла над столом — не дрожала, просто решила, что кубок подождёт. Лисандро сжал пальцы и разжал пальцы несколько раз. Потом все же взял кубок и отпил. Вкус вина оказался кислым, само вино теплым, но на вкус он не обратил внимания, что было верным признаком того, что голова работает быстрее рта. Ему хотелось встать, спуститься по лестнице и пройдя через двор обнять дочь. Сказать ей... что? Что она стояла перед пастью, от которой плавится камень, и у него сейчас немеют пальцы? Лисандро остался в кресле. В голове складывались и отметались десятки вариантов развития событий, как всегда, одновременно, потому что если бы он думал только об одном, то не стал бы магистром и, вероятно, был бы куда более значительно счастливее. Сейчас две вещи занимали его мысли. Первая: дочь. Точнее ее образ в четыре года и три ступеньки на лестнице в восточном крыле. Вайриса бежит через весь дом босиком, пятки шлепают по мозаике, влетает в кабинет. Он подхватывает её на руки, и она обнимает за шею так, что больно, смеётся ему в ухо, и от этого смеха он готов простить ей что угодно, включая разбитый кувшин, кота в бочке с мукой и все будущие катастрофы до конца времён. Вторая: четыре часа назад она положила ладонь на морду существа, которое плавило базальт своим дыханием. Лисандро-отец ненавидел второго Лисандро-политика — того, что сидел в задней комнате черепа, считал быстрее, чем первый успевал пугаться, и уже, уже, даже сейчас, прикидывал, что означает принятие дочери драконом для совета, для расклада, для дома Рогар. Этот второй Лисандро-политик был мерзавцем. Полезным, незаменимым мерзавцем, но от этого не менее мерзким — потому что пока Лисандро-отец хотел спуститься и обнять, второй подсчитывал будущую выгоду. — Удвой наблюдение на гребне, — сказал он. — И поставь ещё одну пару глаз — не на саму бухту, на подходы. Если Дорео посылал раз, пошлёт и второй. И мы знаем, что во второй раз он учтёт ошибку с бликом. Раттаро кивнул. — По корове... — Узнаю к утру. Деревня на южном склоне уже гудит. Пастухи видели тень и слышали мычание. Некоторые клянутся, что слышали крик зверя. Но тут, магистр, не поручусь — люди запоминают то, что хотят потом рассказать за ужином и в кабаке. — Найди хозяина. Заплати вдвое. За корову и за молчание отдельно. — Молчание стоит дороже коровы. — Молчание в Лисе всегда стоит дороже того, о чём молчат. Потому и работает. Раттаро переложил перчатки — последний жест, тот, после которого он обычно переставал присутствовать в помещении. Лисандро моргнул и протер глаза. Как обычно, Раттаро исчез и он не заметил как. Колонна, стена, тень — а тени уже нет, и воздух чуть холоднее, будто кто-то открыл дверь и закрыл. Оставшись один. По-настоящему один — без жены, без Раттаро, без отвлечения на письма и работу, Лисандро подошёл к карте на стене. Из нее торчали булавки — красные, синие, жёлтые, воткнутые под разными углами. Каждая означала корабль, долг, человека, возможность. Или всё четыре сразу, что в Лиссе случалось чаще, чем хотелось бы. Он вынул красную из рыбацкой деревушки. Повертел в пальцах. Воткнул левее, к побережью — туда, где бухта. Маленькая красная точка среди пустоты. Потом достал чистый лист. Написал наверху, мелким, кривым почерком, который через неделю не разберёт и сам: «Совет». Нарисовал три кружка. Подписал каждый. Ваганор. Имя всплыло первым — потому что Ваганор всегда всплывал первым, как жирное пятно на воде. Лисандро знал его с четырнадцати лет. Праздник урожая, фонтан на площади Лориссов, тридцать человек вокруг. Ваганор, тогда ещё не магистр, но сын магистра, наглый, широкоплечий, с отцовским перстнем на мизинце, который был ему велик, — толкнул Лисандро в фонтан. И рассмеялся. Все тогда рассмеялись, потому что Ваганорам тогда не перечили. Лисандро стоял по колено в холодной воде, с тиной на рукаве и хохотом в ушах, и запомнил одну вещь. Не воду. Не стыд. Он запомнил, что у Ваганора, когда тот смеётся, глаза закрываются полностью, на полсекунды. С четырнадцати лет Лисандро бил только в эти полсекунды отвлечения. Счёт за тридцать лет в совете шёл определённо в его пользу, хотя Ваганор, надо отдать ему справедливость, до сих пор не понимал, каким именно образом. Но Ваганор не стал бы ставить тихого человека с трубой на скалу. Ваганор послал бы десятерых — по городу, в открытую, в цветах дома, чтобы знали кто идет. Ваганор был грубым молотком. Человек с трубой на скале, то явно не молоток. Кружок зачеркнул наполовину. Не исключил, ведь Ваганор мог нанять кого-то умнее себя, такое случалось, раза два за тридцать лет. Второй кружок. Рядом пририсовал змею — кривую, с высунутым языком, больше похожую на червяка с амбициями. Рисовать Лисандро не умел; в перечне его навыков это соседствовало с вышиванием и игрой на арфе. Дорео Аммарис. Глава совета. Семьдесят два года. За все семьдесят два — ни один человек в Лиссе не мог бы с уверенностью сказать, чего Дорео хочет в любой данный момент. В южных садах Лисандро видел змей — чёрных, тонких, неподвижных, с янтарными глазами. Они лежали на камнях, и невозможно было определить, спят они или готовятся к броску. Разница выяснялась слишком поздно. Дорео был похож, с одной поправкой: змеи не улыбаются. Дорео улыбался всегда. На похоронах, на свадьбах, на советах, где решалась судьба флота. Одна и та же улыбка — тёплая, благожелательная, с прищуром, от которой у Лисандро каждый раз холодело между лопатками, как от сквозняка, который не можешь найти, но который есть. За тридцать лет он видел Дорео без улыбки один раз — когда умерла его жена. Улыбка вернулась через два дня. Лисандро тогда подумал, что Дорео собрал себя обратно быстрее, чем большинство людей собирает сумку. Потом подумал, что, может быть, он и не разбирался. Мирийский глаз, профессионал, изученная местность. Дорео. Он обвёл кружок дважды. Третий кружок, обвёл один раз. Малассио Кантарис. Лисандро уважал его — а это само по себе было редкостью, потому что уважение Лисандро выдавалось скупее, чем повышение жалованья, и примерно по тем же причинам. Но Малассио — с его негромким голосом, от которого в зале становилось прохладнее, с его кирпичными, безупречно уложенными аргументами, с его верой в баланс, порядок, равновесие, — Малассио был опаснее любого мерзавца в совете. Потому что мерзавца Лисандро понимал. Мерзавец — человек с ценником; нащупай цену, заплати или пригрози, и он твой, и он предсказуем. Малассио ценника не имел. Его нельзя было купить — не из гордости, а потому что он искренне не понимал, зачем. Нельзя было запугать — он боялся только одного: нарушения баланса. И дракон нарушал баланс самим фактом своего существования. Малассио не ставил бы шпиона на скалу. Малассио придёт на совет, встанет, скажет то, что думает, тихо, ровно, с кирпичной неотвратимостью стены, которую строят у тебя на глазах и которую нечем остановить. И будет прав. По-своему. Но прав. И это было паршиво. Лисандро посмотрел на три кружка. Подрисовал стрелки. Зачеркнул. Подрисовал другие. Булавка на карте — маленькая, красная, в пустоте побережья. Надо показать юношу. Выйти на совет первым и сказать: Вот он. Маэрис из дома Залдрион. Мой гость, под моей крышей. Дракон — его, полностью контролируем. Я за него отвечаю. Кто хочет обсуждать, говорите при мне, при всех. Или же ждать? Дать парню время. Научить его хотя бы не показывать каждую мысль на лице — а лицо у него открытое, каждая эмоция крупными буквами, как вывеска над рыбной лавкой. Дорео прочитает за минуту. Ваганор — за полминуты, потому что нюансы Ваганора не занимают. Но ждать, значило бы отдать инициативу и право другому право решать, когда мальчик с драконом станет новостью. Раттаро сказал: Дорео уже знает, или узнает в ближайшее время. Шпион на скале, это первый ход главы магистрата. Значит, Дорео собирает картину. Значит, скоро соберёт. А в Лиссе тот, кто первым выносил историю на площадь, потом и объяснял толпе, что она значит. Лисандро видел это трижды — с пошлинами на Ступенях, с мирийским зерном, с Пряным бунтом. Все три раза опоздавший проигрывал. Не потому, что его версия была хуже. Потому что площадь уже выслушала первую версию. Версию Дорео. Из окна донесся смех, который заставил магистра отойти от карты и выглянуть в окно. Два голоса. Первый Лисандро узнал бы из тысячи — в шторм, во сне, за закрытой дверью. Высокий, звонкий, с той нотой, которая появлялась у Вайрисы только когда ей было весело по-настоящему. Не для гостей, не для приличия, не потому что отец за ужином отпустил шутку, на которую положено улыбнуться. Второй — тише, глуше. С паузами. Каждый смешок выходил чуть удивлённым — как первый после долгой болезни. Двор внизу, сумерки. Мозаика потемнела и фонтан блестел. Вайриса сидела на бортике — босая, ноги скрещены, мокрое платье подсохло пятнами. Рассказывала что-то, активно махая руками, плечами, всем телом, как рассказывала с детства, когда слов не хватало. Левая рука — крыло. Правая — пасть. Так похоже на Вайрису в пять лет, когда рассказывала ему про рыбу, увиденную в порту, — размер рыбы рос с каждым пересказом, а глаза горели так, что у Лисандро перехватило горло. Маэрис стоял рядом, привалившись плечом к колонне. На лице юноши застыло тихое, осторожное выражение, с которым бродячая кошка сворачивается в тёплом углу и перестаёт прижимать уши. Вайриса взмахнула рукой, чуть не снесла кувшин на бортике. Замерли оба. Потом донесся смех, одновременный, и Маэрис запрокинул голову, и закатный свет вспыхнул в серебряных волосах. Лисандро-отец смотрел на них из тёмного кабинета, где пахло воском и чернилами, и второй Лисандро — мерзавец, счетовод, магистр — молчал. Потому что даже у мерзавца есть вещи, которые он не трогает. Не потому, что нельзя. Потому что потом с этим придется как-то жить. Дверь в кабинет открылась. Послышались легкие шаги, шорох подола по полу, кольцо натужно звякнуло о дверную ручку. Мелара никогда не входила тихо. Давала знать заранее, как дают знать о себе корабли в тумане: ты меня не видишь, но я иду, и курс менять не собираюсь. Жена подошла к окну и встала рядом. Внизу у фонтана Вайриса показывала руками что-то большое, потом горячее — подула на пальцы, тряхнула кистью. Маэрис наклонил голову, слушая. — Третий раз, — сказала Мелара. — Мне она рассказала на лестнице, дважды. Теперь — ему. Помолчала, тяжело вздохнула и продолжила. — Её глаза горят. И не от страха. Лисандро молчал. Мелара повернулась к нему — медленно, всем корпусом, как поворачивалась всегда, когда собиралась сказать что-то, от чего ему станет неудобно. — Она нашла что-то настоящее, Лисандро. Ей семнадцать лет, и она нашла что-то настоящее. Если ты сейчас стоишь у этого окна и думаешь о том, как это использовать для совета... — Я думаю о том, что четыре часа назад она стояла перед пастью здоровой твари их легенд. — Ты прав. Она стояла. Не убежала. Не закричала. Положила руку на чешую. — Ты говоришь это так, будто это хорошо. — Я говорю это так, потому что это правда. Хорошо или плохо — можешь решить на досуге, у тебя для этого впереди бессонная ночь. Лисандро покосился на стол. Три кружка, стрелки, зачёркнутые линии. Червяк с амбициями. — У тебя там Дорео? — спросила Мелара, кивнув на листок. — Когда-то я рисовал его лучше. — Ты никогда не рисовал его лучше. Рассказывай, что случилось? Лисандро рассказал. Не всё конечно, ведь Мелара не любила имён осведомителей и подробностей, от которых, как она выражалась, потом нужно мыть руки с песком, — но суть. Шпион на гребне. Корова. Деревня, которая гудит. Дочь перед мордой. Базальт, оплавленный до стекла. Мелара слушала молча, неподвижно, и Лисандро знал, что она запомнит каждое слово, а через час задаст один вопрос, которого он не предвидел, и вопрос окажется правильнее всех его кружков. — Я хочу представить мальчика совету, — сказал он. — Открыто и первым. — Он не готов. — Знаю. — Ты знаешь, и всё равно хочешь. Значит, случилось что-то, из-за чего ждать стало опаснее, чем торопиться. —Дорео собирает картину. Когда соберёт — выйдет с ней на площадь первым. А в Лиссе первый рассказчик — он же толкователь. — И ты хочешь оказаться толкователем. — Да. — А Маэрис? Молчание. Лисандро ждал. — Дорео раздавит его одной улыбкой, — продолжила Мелара. — Ваганор будет кричать на площади, что Рогар привёз в город оружие, и половина совета согласится, потому что они, обязательно увидят оплавленный камень и дракона. Малассио напишет петицию — тихо, аккуратно, профессионально, — и будет прав, Лисандро. — По-своему. — По-своему, но прав. Дракон нарушает баланс в городе. Баланс — это всё, на чём стоит Лисс. Ты знаешь это не хуже Малассио, ты просто не хочешь сейчас об этом думать, потому что юноша тебе нравится. Лисандро посмотрел на неё. Мелара все еще стояла у стола, пальцы на краю — длинные, сухие, без колец. Она снимала кольца каждый вечер и надевала каждое утро, и Лисандро тридцать лет просыпался под тихое позвякивание — кольцо за кольцом, палец за пальцем, ритуал, с которого начинался его день и который он ни разу не попросил изменить. — Мальчику восемнадцать, — сказала Мелара. — Ты помнишь, как он вчера ел баранину в первый вечер? Закрыл глаза. От вкуса. Потому что ничего вкуснее не пробовал за всю жизнь. Ему восемнадцать лет, а его жизнь до этого момента ограничивалась островом, рыбой, личным кладбищем и драконом. — И драконом, — повторил Лисандро. — Зверем, который плавит базальт. Который уносит взрослую корову. С многотонным чудовищем из легенд. И вот этого мальчика, с драконом, ты хочешь поставить перед Дорео? — Если я не опережу их, то Дорео увидит юношу, который не знает правил. Ваганор сразу увидит оружие. Малассио увидит угрозу балансу города. Пойми, Мелара. — Ты понимаешь это. А он? Наступило тяжелое молчание. Ветер с моря качнул лампу на столе, тень от подсвечника поползла по стене. — Вайриса мне рассказала, — продолжила Мелара, и ее голос стал ровнее, тише. Она говорила не для спора, а потому что должна была. — Он спрашивал, как зовут служанок. Тех, что помогали ему одеваться. Спросил, потому что два дня прожил у нас, не знал их имён, и ему стало стыдно. Ты понимаешь, насколько он невинен? Мелара оглянулась в окно. Двор теперь опустел — Вайриса и Маэрис уже ушли. На бортике фонтана одиноко лежал белый цветок, мелкий, из тех, что росли на лозах у колоннады. Вайриса обрывала их с детства, вертела в пальцах, разбрасывала. Садовник подметал каждое утро, молча, терпеливо, ни разу за семнадцать лет не пожаловавшись. — Он стыдится того, чего половина магистрата не замечает, — продолжила Мелара. — Он глуп? Нет. Он чист. Это разные вещи, и второе ломается быстрее. Мелара резко повернулась к Лисандро. — Вопрос в том, кто сломает. Ты можешь мягко. Объяснить за ужином, по-человечески, что происходит, зачем и почему. Или лучше это сделает эта змея Аммарис? На совете, при всех, с улыбкой, такой что мальчик выйдет из зала в золотых кандалах и веревкой на шее. И тогда он поймет - его приняли в Лиссе не потому, что кто-то о нём решил позаботиться, а потому что за спиной двадцать метров огня, и это единственное, что делает его ценным. Лисандро молчал. В окно потянуло ветром — тёплым, с моря, с запахом жасмина, который Мелара высадила вдоль восточной стены двенадцать лет назад, потому что «дом должен пахнуть живым, Лисандро, а не чернилами». — Он мне нравится, — сказал Лисандро. Просто, без предисловий, знал, что Мелара не терпела предисловий и всегда видела, когда за ними что-то прячется. — Мальчик, который ругает дракона за ворованную корову. Который спрашивает имена служанок. Который смеётся так, будто разучился и вспоминает на ходу. Палец постукивал по подлокотнику — привычка, от которой Мелара за тридцать лет не отучила. — Он мне нравится, и это мешает больше, чем шпион и все три магистра вместе. Потому что человек, который мне нравится, — это человек, которого будет трудно использовать. А мальчик с драконом, которого я не использую, — это мальчик с драконом, которого использует Ваганор. Или Малассио. Или Дорео. Или кто-нибудь, о ком я ещё не подумал, и это хуже всего. Мелара смотрела на него. Тридцать лет, а взгляд все тот же, что в саду её отца, между розовыми кустами и старой стеной, когда она выслушала его предложение руки и сказала: «Я знаю, кто ты, Лисандро. Знаю, что ты будешь делать с этим браком. Я выйду за тебя, потому что хочу. Но если когда-нибудь попробуешь сделать то же самое с нашими детьми — уйду. И заберу их с собой.». Тогда он думал, что преувеличивает. Теперь знал — нет, не преувеличивает. — Тогда не используй, — сказала Мелара. — Договорись с ним. Она развернулась и пошла к двери, но на полпути остановилась, решительно подошла к Лисандро и запечатлела короткий поцелуй на его щеке. — И вызови костоправа. Третий день ходишь как скрюченный горбун. Мне больно на тебя смотреть. Дверь за Меларой закрылась плотно и тихо. Так она закрывала двери всю жизнь, будто в доме спал ребёнок. Хотя этот ребёнок давно вырос и сидел на бортике фонтана — мокрая, с всклокоченным гнездом на голове и с горящими глазами. Лисандро был снова один. Двор был пуст, тихо журчал фонтан, с одиноким белым цветком на бортике, что серебрился в лунном свете. Он вернулся к столу и решительно отодвинул черновик волантийскому триарху — тому самому Горацио с его полутора страницами обаятельного воровства, — достал чистый лист. Написал вверху: «Совет. Повестка. Внеочередное». Первый пункт — пошлины на Ступенях. Старый, вязкий спор, от которого у всех магистров давно сводит скулы. Зато безопасный: пусть пожуют привычное, размякнут, пусть Ваганор покричит, а Малассио зачитает три параграфа, и все устанут в нужной мере. Второй — мирийские галеры у восточных островов. Мирийцы заставляли даже Ваганора с Малассио сидеть за одним столом без плевков. И третий пункт. Написал. Остановился. Перечитал заново. «Представление гостя дома Рогар. Маэрис Залдрион. Валириец, всадник дракона.» Два слова в конце. «Всадник дракона.» От них совет расколется, как орех под молотком, и каждый осколок полетит в свою сторону, а собирать будет нечем. Мелара сказала ему — договорись. Договариваться с мальчиком, который не знает, что сидит за игровым столом. Объяснять правила кайвассы человеку, которого уже посадили играть и который думает, что фигуры — просто красивые деревяшки. А Дорео, возможно, уже двинул слона. Может быть, даже давно. Завтра. Все будет завтра. До полудня Раттаро узнает по корове: чья скотина, сколько стоит молчание. После полудня — Маэрис. Это будет честный разговор. Без вина, без мягких историй, которые обволакивают, располагают, а потом оказывается, что ты кивнул и согласился, и не помнишь, на что именно. Тридцать лет Лисандро вёл такие разговоры, обволакивающие, мягкие, с вином. Ни одного стола не покинул без того, за чем пришёл. Но те столы были с людьми, знающими правила. И у них не было дракона. Маэрис, который в своей чистоте интересуется и спрашивает имена служанок-рабынь, заслуживает другого стола. А послезавтра — совет. Лисандро задул свечу. Убрал повестку в ящик — под ключ, привычка, которая в Лиссе была не паранойей, а гигиеной. Вышел в темный коридор, пахнущий воском и цветочным маслом, которое Мелара добавляла в лампы, потому что «жжёный жир — это не запах дома, Лисандро, это запах порта, а мы, слава богам, живём не в порту». Поясница ныла, а лестница была длинной. Где-то наверху, за двумя поворотами, Мелара уже лежала в постели с книгой, и свет из-под двери падал жёлтой полоской на каменный пол. Лисандро шёл к этой полоске, как ходил каждый вечер тридцать лет — по тем же плитам, мимо тех же стен, с тем же списком нерешённых дел в голове, только список каждый год длиннее, а ноги каждый год тяжелее, и когда-нибудь одно догонит другое, и тогда придётся выбирать, но не сегодня. Думал о юном валирийце, который смеётся в чужом дворе — осторожно, удивлённо, будто проверяет, можно ли. О дочери, у которой горят глаза. О драконе, который ждал разрешения искупаться. О Дорео, который, вероятно, ужинает сейчас в своём доме на северном холме, и улыбается, думая о том же, о чём думает Лисандро, только без ноющей поясницы. О том, что костоправ был нужен позавчера. О том, что Мелара, как обычно, права. Обо всём, кроме одного — кроме того, что он сделает, если ошибётся. Об этом Лисандро не думал. Не потому, что не мог. Потому что за тридцать лет понял: думать об ошибке до того, как она совершена, — это не осторожность, а паралич. А паралич в Лиссе убивает вернее любого яда. На верхней ступеньке остановился. Перевёл дыхание, сказывались проклятая поясница, лестница и возраст. Открыл дверь в спальню и жёлтая полоска легла на его ноги. Мелара, не подняла глаз от книги, ехидно прокомментировав: — Костоправ. — Завтра. — Сегодня ты сказал «завтра». Вчера сказал «завтра». Позавчера... — Мелара. — Костоправ, Лисандро. Он лёг рядом с женой. Поясница стрельнула — коротко, зло, но потом отпустила. Мелара перевернула страницу. Лисандро же уставился в потолок. Потолок в их спальне был расписан — давно, ещё при деде, птицы и виноградные лозы, краска кое-где облупилась. Мелара каждый год говорила, что надо обновить. Лисандро каждый год соглашался. Птицы облупливались дальше. — Она положила руку на дракона, — сказал он в потолок. — Да. — Ей семнадцать. — Да. — Когда ей было четыре, она засунула кота в бочку с мукой. — Я помню. — Кот был очень большой. — Я помню, Лисандро. — Бочка была маленькая. — К чему ты ведёшь? — К тому, что наша дочь всю жизнь засовывает вещи туда, где они не должны быть. Кота — в бочку. Руку — на дракона. Себя — Он замолчал, так и не закончив фразу. Мелара перевернула страницу. Молчала. Фонтан шуршал внизу, ветер играл в ставнях. Далёкий, едва слышный лай — та же собака, или другая, или всё тот же город, который никогда до конца не засыпал. — Она будет в порядке, — сказала жена, не отрываясь от чтения. Перевернула ещё одну страницу — и Лисандро подумал, что читает она быстро, слишком быстро, и что, может быть, не читает вовсе, а просто переворачивает страницы, потому что руки должны что-то делать, когда голова занята. — Ты уверена? — Нет, — сказала Мелара. — Но я её мать. Мне не нужно быть уверенной. Мне нужно быть рядом. Лисандро закрыл глаза. Птицы на потолке исчезли. Остались фонтан, ветер, запах цветочного масла из лампы, дыхание Мелары — ровное, спокойное, и шелест страниц, которые она переворачивала, не читая, в тёмной комнате, где свет свечей горел только для того, чтобы он мог найти дорогу к кровати. Заснул. Или думал, что заснул, — а на самом деле лежал с закрытыми глазами и слушал, как жена откладывает книгу, гасит лампу, ложится, и как в темноте её рука находит его руку — без слов, без поиска, точно, — и сжимает. Коротко. Один раз. Этого было достаточно. Примечание автора: Дорогие читатели, я знаю что темп пока медленный. Но смею заверить, что уже в следующей главе нас ожидает порядочный таймскип. По моим прикидкам, на арку Лисса у меня уйдет еще 2-3 главы. Далее... а далее попробуйте отгадать, куда занесет нашего наивного вьюношу, со взором горящим. С уважением, всегда ваш - Тихий Бард