Часть 5 В лисьей норе

Примечание: Часть диалогов выделена жирным цветом - валирийский. В конце главы я сознательно ушел от метода - валирийский ( в скобках перевод). Буду благодарен за мнение - как удобнее читать. Глава 5 В лисьей норе POV Маэрис В дверь постучали три раза, негромко, с неровными паузами. После второго удара прошло столько времени, что Маэрис было решил, что передумали или ошиблись. Третий был совсем тихий. Он лежал на спине и смотрел в потолок. Тело, вырванное из сна, ещё не согласилось с головой: глаза машинально искали трещину, которая тянулась над его кроватью на Ридале от стены до стены, похожую на русло ручья, — восемнадцать лет засыпал под ней. Потолок был гладкий, белый, сводчатый. Свет на стене — рыжий, густой, вечерний. Часа четыре прошло, а то и все пять. Маэрис сел, и всё, что три часа терпело седло, загудело разом. По внутренней стороне бёдер, от паха до колен, тянулась тупая, злая боль; каждый сантиметр болел отдельно и по-своему. Поясница не хотела разгибаться. В крестце хрустнуло — сухо, отчётливо, — чуть полегчало, но задница горела так, будто он провёл утро на раскалённом камне. Копчик пульсировал с персональной злопамятностью ушиба. Первый день верхом в жизни, и, если повезёт, последний. Встал, держась за кровать, подождал, пока ноги перестанут гудеть. На Кэлиракс за двенадцать лет он не натер ни одной мозоли. Её чешуя ложилась под тело, мышцы дракона двигались в такт, бёдра и поясница знали всё сами. Лошадь же… четыре ноги, каждая шагает невпопад. Всего три часа ему хватило, чтобы возненавидеть этот вид транспорта. Прикрыв глаза, Маэрис потянулся по связи к подруге. Кэлиракс была там — он почувствовал её, когда выдохнул и перестал думать о боли. Лежит где-то далеко, на камнях, сытая; от неё шло ленивое довольство, какое бывало после удачной охоты и долгого лежания на солнце. Он послал ей лёгкое «я тут», и она ответила, не просыпаясь, — чуть шевельнувшись на краю его сознания. Стук повторился снова. — Sȳrī iksis? (Всё в порядке?) — голос из-за двери был незнакомый, низкий, с хрипотцой. — Kessa. Sȳrī. (Да. В порядке.) — Маэрис откашлялся; его собственный голос после сна был севший, чужой. Дверь отворилась, пропуская нежданного гостя. Человек за ней заполнил проём не ростом, а шириной — плечи покатые, литые, из тех, что всегда шире любого прохода. Голова сидела на шее почти без перехода; скулы тяжёлые, широко расставленные. Кожа тёмная, оливковая, с тем желтоватым подтоном, который бывает у людей, проживших всю жизнь под открытым небом. Волосы чёрные, стриженные почти под корень, и слева, над виском, там, где они не росли, белел давний шрам — тонкий, гладкий, уходивший за ухо. Одежда простая: короткая тёмная туника из грубого льна, перехваченная кожаным поясом, на ногах — стоптанные сандалии с толстой подошвой. Ни оружия, ни украшений. Руки висели свободно — тяжёлые, жилистые, с широкими запястьями и белыми полосками мелких шрамов поперёк костяшек. — Tossō, (Тоссо) — сказал он, ткнув себя в грудь двумя пальцами. Потом заговорил медленно, раздельно, роняя каждое слово отдельно, с паузой, будто проверял — понятно ли: — Āeksio... gaomagon... lo jaelā. Skoro jaelā — ivestragon. Nyke kesīr. (Господин... помогать... если нужно. Что нужно — сказать. Я здесь.) Валирийский давался ему с трудом — согласные выходили мягче, чем нужно, окончания путались. Маэрис кивнул. Тоссо не ушёл, не поклонился, не шагнул в сторону — стоял, вес на обеих ногах, плечи опущены, лицо спокойное, пустое. Слуги в этом доме кланялись, мельтешили, уходили. Этот не собирался никуда. Маэрис посмотрел на него — на шрам, на руки, на стоптанные сандалии. Посмотрел на дверной проём за его плечом. Из-за плеча Тоссо показался Гарро — Маэрис не слышал, когда тот подошёл, увидел только: стоит, кланяется, говорит. Длинно, певуче, на лисийском. Из потока Маэрис выхватил «bantī» — вечер — и «magister», и что-то, похожее на «hāedrio», может быть «сад». Остальное скользнуло мимо, округлое, непойманное — лисийский проглатывал окончания и сливал слова, ухо не справлялось. Но руки Гарро показали: вниз, за мной. Косы, заплетённые девушками, пережили сон — одна ослабла, он подтянул. На сундуке лежала его одежда, выстиранная, сложенная. Рядом, прислонённая к стенке сундука, стояла Ривейна в ножнах — кто-то из слуг поставил аккуратно, не бросив, не положив, именно поставил, прислонив к дереву так, чтобы не упала. Маэрис взял её. Привычная тяжесть в ладони, изгиб ножен; обмотка рукояти — драконья кожа, грубая, шершавая — легла в пальцы как влитая. Тёмно-синяя сталь мелькнула в щели между ножнами и горлом, когда он поправил хват. В полёте он носил саблю за спиной, в петле; на Ридале — в руке, от стены до площадки и обратно. Пояс, оставленный рядом с ножнами, был непривычным: он провозился с ним, пристёгивая, подтягивая, — пряжка давила на бедро в незнакомом месте, ножны висели чуть впереди и ниже, чем за спиной, покачиваясь при каждом шаге. Неудобно. Но без неё он не уходил из комнаты. Тоссо проводил саблю взглядом — неторопливым, спокойным. Гарро посмотрел тоже, молча вытащил из-за пояса тонкий плетёный шнур и протянул Маэрису, показав на рукоять и ножны. Маэрис не стал возмущаться. Чужой дом, другие правила. Да и логично это было с точки зрения хозяев. Он взял шнур, обмотал рукоять и горло ножен тремя витками, затянул. Гарро кивнул и удовлетворившись пошёл к лестнице. У кровати стояли сандалии из мягкой кожи, с многочисленными ремешками и плотной подошвой. Сандалии почти идеально, не жали, не болтались, ремешки обхватили ступню точно. Кто-то, видимо посмотрел на его ноги и подобрал пару. На Ридале у него была одна пара башмаков из козьей кожи, перешитая Горосом дважды, потому что нога росла, а коз на острове было мало. Маэрис пошёл за Гарро. Тоссо двинулся следом — три шага позади, ровно, мерно. У поворота к лестнице навстречу попалась женщина с кувшином на плече — пожилая, сухая, смуглая, в льняном хитоне, застиранном до того серого, который когда-то был белым. Шла уверенно, привычно, но, увидев их, качнулась к стене и прижалась спиной, опустив голову так, что подбородок ткнулся в грудь. Маэрис кивнул ей машинально, как кивал Маэлле, когда та тащила ведро по нижней тропе. Женщина не подняла глаз. Маэлла бы подняла. Маэлла бы фыркнула и сказала что-нибудь вроде «чего вылупился, помоги лучше». На левом запястье у женщины, там, где хитон задрался от тяжести кувшина, мелькнул тёмный знак, вбитый в кожу, с краями чуть светлее, как у старого ожога. Дальше — лестница, вестибюль. Свет из проёма в потолке стал гуще, рыжее. На стене — гобелен, тот же, с золотым крылом дракона на бордовом поле. Сегодня Маэрис разглядел больше: под крылом фигура в доспехе, рука поднята ладонью вперёд, за ней — ряды копий, уходящие в глубину ткани. На дальнем плане что-то красное с чёрным — пожар или закат, не разобрать. В нижнем углу нитки истёрлись и обнажили грубое серое полотно. Потом Гарро свернул в боковой проход, узкий, с низким потолком, и они вышли в сад. Вечерний воздух лёг на кожу — тёплый, лёгкий. Жар отпустил, но камни дорожки ещё отдавали дневное тепло; Маэрис чувствовал его через подошвы сандалий. Закат лежал на верхушках деревьев медью — тяжёлой, рыжей, — листва по краям светилась. Он шёл за Гарро по дорожке из тёмного камня, между подстриженных кустов, и позволял себе смотреть по сторонам — медленнее, чем в городе, разборчивее. Деревья здесь росли другие: ниже, корявее, с серебристыми стволами и мелкими жёсткими листьями. Когда ветер перебирал их, крона делалась то тёмной, то светлой. Оливы — слово всплыло из отцовского свитка, и Маэрис обрадовался ему, как знакомому лицу в чужой толпе. Между стволами росло что-то мелкое, тёмно-лиловое; запах горьковатый, сухой — похожий на травы, которые мать сушила на чердаке, и непохожий одновременно. У развилки дорожек Гарро остановился, показал рукой — прямо, потом направо, — поклонился и ушёл. Тоссо отступил к стене, увитой ползучей зеленью, привалился плечом, скрестил руки на груди. Лицо скучающее, спокойное; разглядывал ноготь на большом пальце. Дорожка привела к фонтану — маленькому, не тому, что во дворе. Сначала он услышал журчание и решил, что где-то рядом ручей; потом увидел каменную чашу на коротком постаменте, округлую, с краями, позеленевшими от воды и времени. Из неё торчала бронзовая рыба — пузатая, с разинутой пастью и выпученными глазами. Вода лилась из пасти тонкой струйкой, чуть плескала о камень. Вокруг чаши — плоские плиты, между ними нестриженая трава. На бортике грелась ящерица: серо-зелёная, плоская, с хвостом длиннее тела, горло мерно раздувалось при дыхании. Глаза крошечные, чёрные — смотрели на Маэриса с достоинством существа, которое считает этот камень своим. Он шагнул ближе. Ящерица сорвалась, скользнула молнией по камню и исчезла в щели между плитами. — Ziry gīmī — ao dārilaros iksis (Она поняла — ты повелитель драконов). Голос — справа, женский, молодой. Маэрис обернулся быстрее, чем следовало: сандалия проехала по мокрому камню, нога уехала вперёд, тело качнулось. Он взмахнул рукой, нашёл равновесие, выпрямился — и замер. За кустом с лиловыми цветами, на каменной скамье, полулёжа, — девушка. Одну ногу подобрала под себя, другую вытянула вдоль скамьи, босую: сандалия валялась в траве. Книга раскрыта на колене. Закатный свет пробивался сквозь листву олив пятнами — золото на серебре волос, тень на плече. Серебристые волосы, длинные, собранные в узел на затылке — не тугой, не парадный; пряди выбились на шею, на ключицу, одна прилипла к виску. Маэрис увидел их и на секунду подумал — валирийка. Потом она подняла глаза. Зелёные. Яркие, густые, горящие — цвет изумрудов из сундуков, которые отец хранил в подвале поместья на Ридале. Маэрис мальчишкой доставал их из тёмного бархата, подносил к свету — камни вспыхивали, и он не верил, что так бывает. Глаза горели так же: чистым, мокрым, живым зелёным, и в закатном свете в них стояли рыжие искры. Он ждал сиреневых — как у матери, как свои. Зелёные — и он забыл, зачем шёл. Она отложила книгу на скамью, корешком вверх, не заложив страницу. Маэрис машинально подумал: запомнила место или ей всё равно. Качнулась, опустила ногу, села ровнее — и он увидел лицо целиком. Узкое, со скулами высокими, чёткими. Подбородок чуть острее, чем полагалось бы для мягкости. Кожа тронутая солнцем на переносице. Брови темнее волос, чуть приподнятые, будто она ждала, что он скажет что-нибудь забавное. Губы — она приоткрыла их, собираясь говорить, и Маэрис обнаружил, что смотрит на них дольше, чем нужно. — Vairȳsa, — сказала она. Голос ровный, негромкий, с мягким лиссенийским придыханием на согласных. Показала на себя ладонью к груди. — Vairȳsa Rogār. Ñuha kepa — magister Lysandrō. (Вайриса. Вайриса Рогар. Мой отец — магистр Лисандро.) Закрыла книгу, положила рядом — не заглянув на страницу, не заложив. Потом встала, легко, одним движением, и стоя оказалась ниже его на полголовы. На ней было платье из тяжёлого тёмно-зелёного шёлка, с тонкой золотой нитью по краю ворота и вдоль подола — не хитон, не лён, не то, что носила прислуга. Ткань ложилась мягко, свободно, обозначая каждый изгиб: линию плеча, ключицы, грудь — округлую, полную, мягко поднимавшуюся при дыхании, — талию, бедро. Вырез глубокий, ниже ключиц, ещё ниже — и Маэрис отвёл глаза, но не сразу, и вернул их на её лицо, зная, что она видела. Руки тонкие, с гладкими запястьями — ни мозолей, ни царапин, ни тёмных вбитых меток. — Maerys, — сказал он. Голос хриплый; кашлянул, уши загорелись. — Maerys Zaldriōn. — Gīmigon (Знаю), — она улыбнулась одними уголками. — Kepa ivestragon — ao māzigon hen Ēssoso drējie. Hēnkos dāriot (Отец рассказывал — вы прибыли из-за моря. Старой крови). Помедлила. Подняла глаза к небу — над оливами проступала первая звезда, бледная, робкая. — Se ziry sōvēs... zaldrīzes (И с ней летает... дракон), — тише, отдельно от остальных слов, с придыханием, с каким произносят то, что долго хотели произнести вслух. — Kessa (Да), — сказал Маэрис; голос на этот раз не подвёл. — Kelirakx. Ziry ñuha raqiros. Ābrazȳrys daor, ondos daor. Raqiros. (Кэлиракс. Она моя подруга. Не оружие, не инструмент. Подруга.) Вайриса не засмеялась. Смотрела — голова чуть набок, зелёные глаза неподвижны, внимательны. — Raqiros, (Подруга) — повторила она, и слово в её произношении прозвучало иначе — мягче, теплее, с округлёнными гласными. — Bona sȳrī issa (Это красиво). Тишина. Горьковатый запах лиловых цветов. Плеск воды из пасти бронзовой рыбы. Он понял, что не знает, куда деть руки. Повесил вдоль тела. Сложил на груди. Левая легла на рукоять Ривейны — машинально, привычно, просто потому что руке нужно было куда-то деться. — Āeksio Maerys, (Господин Маэрис.)— голос Гарро из-за живой изгороди. — Magister bantī havor (Магистр ожидает к ужину). Вайриса обернулась к нему. — Garro, nyke jurnegon āeksiot magisterot. Rūhagon iksis (Гарро, я сама провожу господина к отцу. Всё хорошо), — и после паузы, ровнее: — Kepa gīmī. (Отец знает.) Гарро поклонился — глубоко — и ушёл. Шаги по камню, тише, тише. Вайриса повернулась к Маэрису и шагнула к нему. Взяла под руку — пальцы легли на предплечье чуть выше локтя, лёгкие, прохладные, уверенные. — Nyke jurnegon aōt. Kepa aderī iksis (Я провожу. Отец уже ждёт), — сказала она и повела по дорожке вправо, к террасе. Маэрис шёл рядом. Её пальцы лежали на его руке, и он чувствовал каждый по отдельности — через ткань хитона, через кожу. Левое предплечье стало горячее правого; он был почти уверен, что это заметно. Между плитами дорожки белел крошечный цветок, проросший в щели. Маэрис смотрел на него, пока шли, — на дорожку смотреть получалось, а на Вайрису уже нет: каждый раз, когда поворачивал голову, глаза соскальзывали к вырезу платья, приходилось дёргать обратно, и она это видела. За поворотом показалась терраса — каменный парапет, огоньки лампадок, запах жареного мяса. Дорожка вывела их к широкой каменной лестнице — пять ступеней, — и терраса открылась вся, разом. Маэрис остановился на верхней ступени. Площадка нависала над склоном холма каменным языком, широким, открытым на юг. Пол — мозаика, мелкая, тёмная: бордовый и золотой, узор из переплетённых линий, который уходил под ковры — толстые, тёмно-красные, с длинным ворсом, брошенные внахлёст. На коврах три широких ложа — низких, деревянных, с изогнутыми подлокотниками, заваленных подушками. Парчовые, бархатные, вышитые серебром и золотом, — в таком количестве, что ложа под ними едва угадывались. Пальцы Вайрисы сжали его предплечье — мягко, но определённо. Потянула вниз. — Māzigon (Идём), — и он шагнул, и терраса раскрылась дальше. Стол между ложами — низкий, из тёмного дерева; по краю вилась серебряная инкрустация, и если приглядеться — крылья, хвосты, изгибы длинных тел: драконы, сплетённые так тесно, что не разобрать, где один, где другой. По углам террасы — кованые жаровни на высоких бронзовых ножках; угли в них тлели рыжим, и от углей шло мягкое тепло, хотя вечер был тёплый и без них. Вдоль невысокого каменного парапета — масляные лампадки в бронзовых плошках, а между ними — ползучая зелень с мелкими белыми цветами, от которых тянулся тонкий сладковатый запах. За парапетом — темнота, и в ней огни. Маэрис решил сначала, что звёзды отражаются в воде, — потом разглядел крыши, переулки, тёмные провалы улиц. Лис рассыпался по склону: гуще у порта, реже к окраинам. Мачты, факелы, блики на чёрной воде. Дальше — море, и над ним небо, уже тёмное, в первых звёздах. Лисандро полулежал на дальнем ложе, опираясь на локоть, бокал в руке. Увидев их — Маэриса и дочь рядом, её руку, только что соскользнувшую с его локтя, — приподнялся, и на губах развернулась улыбка, медленная, знающая. — Rytsas, āeksio Maerys,( Добрый вечер, господин Маэрис) — сказал он. — Nyke ūndan — zaldrīzes mirre gīmī skori dōrī āeksȳr issa. Ñuha tala — ñuha āeksȳrion sȳriot (Говорят — дракон всегда чует, где самое ценное сокровище. Моя дочь — лучшее из моих.) Вайриса, уже опускавшаяся на ложе, бросила на отца взгляд — быстрый, привычный, в котором были и упрёк, и смех, и что-то ещё, что бывает только между дочерью и отцом, который слишком часто шутит об одном и том же. — Kepa (Отец), — сказала она ровно. Лисандро рассмеялся — негромко, довольно — и поднялся навстречу Маэрису. Двигался легко, мягко; протянул руку, указывая на ложе. — Sindity, kostilus. Ñuha lenton līrinon aōt (Садись, прошу. Мой дом рад тебе), — и повернулся к арке, за которой шевелилась белая ткань. — Se kosti — ñuha ābrazȳrys, Melara. Hēnkir ñuha jēdro se ñuha lenton — ziry issa ñuha tōma, ñuha rūha, ñuha sȳndror skori mirre ōdrio. Melara, bisa issa āeksio Maerys hen lentor Zaldriōnot — dārilaros se iā raqiros.(А вот — моя жена, Мелара. Во всех моих делах и в моём доме она — моя опора, мой покой, мой спутник во всём, что важно. Мелара, это господин Маэрис из дома Залдрион — всадник и, надеюсь, друг.) Из-за белой ткани вышла женщина. Одного возраста с Лисандро, может чуть моложе. Волосы тёмные, с серебряными нитями, стриженные по плечи — короче, чем у всех женщин, которых Маэрис видел сегодня. Платье тёмно-синее, закрытое до горла и до запястий, без вышивки, без золотой нити — среди парчовых подушек и бронзовых жаровен она выглядела единственной вещью на террасе, которая отказалась быть нарядной. Глаза зелёные, как у дочери, но темнее, глуше. Взгляд прошёлся по Маэрису — лицо, хитон, Ривейна на поясе — быстро, цепко, и что-то в этом напомнило ему Маэллу, когда та прикидывала, годится ли бревно на дрова. Маэрис встал прямо, поклонился — коротко, точно, правая рука к груди: поклон валирийского дома. — Rytsas, dāria Melara. Kirimvose hēnkos aōha lenton se aōha bantīgon. Iksan jorrāelza hēnkos aōha pirtir (Приветствую, госпожа Мелара. Благодарю за ваш дом и ваш вечер. Я польщён вашим гостеприимством), — сказал он, и фраза вышла гладко, церемонно — отец вбивал эти обороты по вечерам, после свитков, для залов и пиров, которых Маэрис никогда не видел. До сегодняшнего вечера. Мелара посмотрела на него — секунду, не дольше. Бровь чуть приподнялась. — Gīmigon sȳrī, āeksio. Aōha muña ēdrūsa aōt sȳrī (Хорошо воспитан, господин. Твоя мать учила тебя правильно), —сказала она, и голос был ровный, низкий, без лиссенийской певучести. Потом прошла к ложу мужа, устроилась рядом, расправила подол, подтянула подушку. Маэрис опустился на ложе справа от Лисандро. Подушки приняли его — мягкие, глубокие, — и всё, что болело от седла, наконец замолчало. Ривейна в ножнах мешала; он устроил её вдоль бедра, рукоятью к руке — шнур на рукояти чуть ослаб, он машинально подтянул. Подушка под поясницей была тёплой от жаровни. Вайриса уже устроилась на левом ложе — на боку, подпирая голову рукой. При свете лампадок серебро её волос стало рыжим, а зелёные глаза потемнели; лицо из сада и лицо на террасе были разными лицами. Бокал стоял на полу рядом; другой рукой она лениво перебирала бахрому подушки. Босые ступни — сандалии сброшены у ножки ложа. На безымянном пальце — тонкое серебряное колечко, без камня; оно поблёскивало, когда пальцы перебирали бахрому. Тишина — короткая, лёгкая. Ветер тронул пламя лампадок, тени прошлись по мозаике. Откуда-то снизу, из города, долетел далёкий смех — и растаял. Из арки появились слуги — четверо, с бронзовыми подносами. Расставляли блюда на низком столе быстро, тихо. Запах добрался первым. Горячий, мясной, сложный — и под ним что-то пряное, сладковатое, от чего рот мгновенно наполнился слюной. Маэрис сглотнул и стал смотреть, стараясь не пялиться. Большое бронзовое блюдо — тёмные куски мяса в густой подливе цвета перезрелых вишен, с веточками зелени. На длинной белой тарелке — тонко нарезанное, светлое, почти розовое, выложенное веером, с листьями и золотистым маслом. Целая птица на отдельном подносе — маленькая, золотисто-коричневая, блестящая, обложенная оранжевыми дольками. Хлеб — нескольких видов: белый круглый, плоский с посыпкой, совсем маленькие золотистые булки с травами в тесте. Сыры на каменной доске: белый, мягкий, растекающийся к краям; жёлтый, плотный; тёмный, твёрдый, с резким запахом, который Маэрис учуял через весь стол. Маслины в глиняной плошке. Мисочки с красным, зелёным, белым — ни один продукт он не мог назвать. Лисандро взял нож, вскрыл горлышко тёмного пузатого кувшина одним движением и наклонил над бокалом Маэриса. — Lysēnȳ lōtinon — ñuha gūrogon, ñuha tōmoti, ñuha jēdro. Bisa iksis daor hēnkos ēdrūdari — bisa iksis hēnkos raqirot se hēnkos bantīgon skori bantī issa tolmiot sȳrī (Лиссенийское красное — мой урожай, мои лозы, мой год. Это не для торговли — это для друзей и для вечеров, когда вечер того стоит). Тёмная струя потекла в бокал — густая, медленная. Запах виноградный, тяжёлый, тёплый. Маэрис подождал, пока Лисандро наполнит бокалы — свой, Мелары, Вайрисы. Подождал, пока хозяин поднимет бокал, — так учили: гость следует за хозяином. — Naejot ao, āeksio Maerys, se naejot aōha Kelirakx — aōha raqiros, aōha sȳndror. Naejot bisa bantī se naejot mirre bantī tolī (За тебя, господин Маэрис, и за Кэлиракс — твою подругу, твою спутницу. За этот вечер и за все, что последуют), — сказал Лисандро. Маэрис поднял бокал — тонкое стекло, лёгкое, он боялся сжать — и пригубил. По языку прошло плотное, тёплое, горькое, и после горечи — долгая, разливающаяся сладость, и на самом дне что-то острое, пряное, от чего в горле стало жарко. Он замер с бокалом у губ. Ничего подобного во рту у него не было никогда. Второй глоток он сделал медленнее. — Sȳrī? (Хорошо?) — Лисандро наблюдал за его лицом. — Lykirī (Очень), — Маэрис поставил бокал. — Kirimvose, magister. (Спасибо, магистр.) Лисандро начал есть первым — потянулся к баранине, взял кусок. Маэрис подождал этот жест и последовал. Отрезал ровно, спокойно; нож в правой руке, мясо на тарелке. Отец настаивал: «Ты сядешь за стол с лордами, и они будут смотреть на твои руки раньше, чем услышат слова». Маэрис сидел за столом с магистром. Руки не дрожали, хотя желудок стянулся в тугой голодный узел. Мясо было мягким. Настолько мягким, что он чуть не прикусил язык от неожиданности — челюсть ждала сопротивления и не встретила ничего. Волокна расходились на языке сами; подлива — густая, тёплая, ягодная, с привкусом дыма — обволакивала нёбо. Он закрыл глаза. Открыл, потому что закрывать глаза за чужим столом — не то, чему учил отец. Отрезал второй кусок. Прожевал. Третий. Ел медленно, ровно, с прямой спиной, и только то, как плотно он прижимал локти к бокам, выдавало, чего это стоило — не хватать с блюда обеими руками и не запихивать в рот всё разом. Вайриса наблюдала за ним поверх бокала. Зелёные глаза, рыжие отблески лампадок в каждом. — Ao ipradas issa lȳr dārilaros arlȳ prūmio (Ты ешь как всадник после долгого полёта), — сказала она. — Prūmia — kessa. Yn daor sōvētan. Ondoso azantys istas, se ondoso azantys jēntas (Голодный — да. Но я не летал. Верхом ехал и лошади проиграл), — ответил Маэрис. Вайриса засмеялась, негромко, запрокинув голову; горло длинное, светлое. Маэрис посмотрел на него, потом на подливу в тарелке, потом опять на горло, и заставил себя потянуться за хлебом. — Ñuha tala gīmī ondoso sȳrī — iā sȳrior hēnkos ao, umbās (Моя дочь знает верховую езду — получше тебя, боюсь), — заметил Лисандро, и Вайриса закатила глаза — быстрый, привычный, дочерний жест. Маэрис попробовал птицу. Кожа хрустнула на зубах — тонкая, ломкая, — а под ней мясо было другим, чем баранина: легче, нежнее, с привкусом тех оранжевых долек — кислое и сладкое вместе, и он не знал, что это за плоды, и подумал, что надо спросить, но не сейчас. Макнул хлеб в подливу. Мякиш — мягкий, белый, рыхлый — пропитался мгновенно и разваливался во рту. Мелара ела молча, аккуратно, не поднимая глаз от тарелки. Отрезала маленькие куски, подносила ко рту, промокала губы салфеткой после каждого второго. Ни одного лишнего движения. — Ivestrā nyke, āeksio, — Лисандро отломил кусок хлеба, макнул в масло, — skoros aōt ūndas isse Lys sīr? Ao ūndas ñuha dāria hēnkos ondoso, hēnkos bsjiot, hēnkos dōrot. Yn ao — hen Ēssoso, hen drējie. Ao ūndas Lys ēdrūdī — se Lys iksis daor hēnkos ūndotāpī. Skoros istas daor hae aōha prūmion gīmitas? (Что в Лисе тебя задело? Ты видел мой город с коня, из седла, с дороги. Но ты — из-за моря, издалека. Ты увидел Лис впервые — а Лис не похож на свитки и книги. Что оказалось не таким, как ожидал?) Маэрис прожевал. Отпил вина — маленький глоток, осторожный; после второго бокала тепло в теле стало гуще, устойчивее, и мышцы, которые весь вечер ныли от седла, наконец отпустили. — Tolȳ (Много), — сказал он. — Mirre istas tolȳ — ābrar, ēngos, gūrogon, rūklon. Nyke gīmitan bony hen kepa ūndotāpī — yn ūndotāpī iksis daor ūndegon. (Всего было много — людей, языков, товаров, торговли. Я знал об этом из отцовских свитков — но читать не значит видеть.) Помедлил. Подлива на тарелке загустевала, оранжевая долька от птицы лежала на краю — он не знал, едят ли её отдельно или она для красоты. — Se nyke ūndas bona — rūklon hēnkos ābrar. Bē rūklon. Hēnkir dōrot — sīmoni ābroti. Riñītsos hēnkir ēdrūs, hēnkos hontes hēnkir sȳndroso. Nyke gīmitan bona hēnkos ūndotāpī. Ūndegon — istas daor hae gīmigon. (И я видел другое — торговлю людьми. Не только торговлю. На улицах — железо на людях. Мальчишка у фонтана, с рубцами на спине. Я знал об этом из свитков. Увидеть — оказалось не то же, что знать.) Он сказал это ровно, без нажима, глядя на бокал. В отцовских свитках было про рабство — но в свитках не было запаха, и глаз. Тишина — две секунды, три. Вайриса перестала крутить бахрому. Лисандро не отвёл глаз. Не изменился в лице. Отпил вина и поставил бокал — мягко, точно. — Āeksio Maerys, (Господин Маэрис) — сказал он, и голос стал чуть ниже, чуть медленнее. — Ao ūndas sȳrī — se ivestrā sȳrī, se bona drējī iksis. Nyke daor ivestragon aōt — bona sȳrī issa, hēnkos bona iksis ñuha dāria, ñuha ānogar, ñuha nāpāstar. Nyke ivestragon aōt — Lys issa skori issa, se skori istas, se skori sagon kostā. Se mirre bony — daor ēdrūdī gīmigon, daor ēdrūdī ūndegon. Yn gīmigon — kessa. Lo ao jorrāelā ūndegon — nyke jurnegon aōt, hēnkos mirre bony.(Ты видишь ясно — и говоришь прямо, и это ценно. Я не скажу тебе, что это хорошо, потому что это — мой город, моя кровь, моя ноша. Я скажу тебе — Лисс таков, каков есть, и каков был, и каким может стать. И всё это — непросто увидеть, непросто понять. Но узнать — да. Если захочешь увидеть — я покажу тебе, всё.) Маэрис кивнул. Ответить было нечем. — Kirimvose, magister, (Спасибо, магистр.)— сказал он. — Se ao — skorion jaelā? (А ты — чего хочешь?) — Лисандро подлил вина в бокал Маэриса, неторопливо. — Gīmigon jaelān — skori ao prūmā, skori ao ūndā, skori ao jaelā gaomagon. Ao māzis hen Ēssoso — se kesā. Se skori dārys māzis tolī drējie — ziry jaelā bona hēnkos prūmion, daor hēnkos ōdrikion. (Мне любопытно — чего ты хочешь? Хочу понять — что ты думаешь, что ты видишь, что хочешь делать. Ты прилетел из-за моря — и остался. И когда человек проделывает такой путь — он хочет чего-то, не просто так.) — Ūndegon (Увидеть), — ответил Маэрис. — Hen Lys naejot Myr, naejot Tyrosh, naejot Volantis. Gīmigon lī ēngos — bony ēngos skori kesīr jaelās. Valyrio iksis daor aderē hēnkir Ēssoso. Ñuha kepa ēdrūsa nyke mirre skori gīmitan — ēngos, ānogar, gūrogon. Yn kepa ēdrūsa nyke hēnkos ūndotāpī se udrir. Nyke jaelā ūndegon bona hēnkos ñuhon mīsion. (Увидеть. Из Лисса в Мир, в Тирош, в Волантис. Выучить языки — те, которые здесь нужны. Одного валирийского в Эссосе мало. Отец учил меня всему, что знал — язык, кровь, ремесло. Но отец учил меня через свитки и слова. Я хочу увидеть это своими глазами.) — Sȳrī (Хорошо), — Лисандро кивнул — медленно, весомо. Мелара, не поднимая глаз, протянула руку через стол к стеклянному кувшину — не тому, с вином, другому — и налила Маэрису воды в низкий стакан. Молча. Стакан появился рядом с бокалом. Маэрис не замечал жажды, пока не увидел воду, — отпил и понял, что хотел этого с первого глотка вина. — Se Lys — sagon kostā aōha ēdrūdī zȳha. Ēngos, gūrogon, gīmigon — mirre bony nyke sagon kostā gaomagon aōt. Se raqiros — lo jaelā. Nyke ivestran aōt bisa aderē — se ivestran arlī: ñuha lenton issa aōha lenton, ñuha tōma issa aōha tōma, se ñuha lōtinon...(И Лисс может стать твоей школой. Язык, ремесло, знание — всё это я могу дать тебе. И дружбу — если захочешь. Я сказал тебе это однажды — и скажу снова: мой дом — твой дом, мои деревья — твои деревья, и моё вино...) — продолжил Лисандро. — ...issa ñuha lōtinon, se nyke daor bardugon ziry (...это моё вино, и я не собираюсь им делиться), — вставила Мелара, не поднимая глаз от тарелки. Вайриса фыркнула. Лисандро замолк с открытым ртом. Рука с бокалом повисла на полпути. Мелара смотрела на него поверх своего — спокойно, с выражением, с которым, вероятно, смотрела уже десятки лет. Лисандро закрыл рот. Открыл снова. Закрыл. Покачал головой — и рассмеялся, тихо, в кулак. — Ñuha ābrazȳrys, (Моя жена) — сказал он Маэрису, разведя ладонь в сторону Мелары, — issa ñuha rūha — se ñuha tōma sȳriot jēdrot (— мой покой и моё лучшее оружие). Мелара промокнула губы салфеткой. Ничего не сказала. Но уголок рта — левый — дрогнул. Маэрис почувствовал, как что-то в груди отпустило — он не замечал напряжения, пока оно не ушло. Он потянулся за сыром — белым, мягким. Положил на хлеб и откусил — солоноватый, нежный, с привкусом, похожим на запах мокрой травы после дождя. Отпил вина. — Āeksio Maerys, (Господин Маэрис)— подала голос Вайриса. Она перевернулась на живот, подперла подбородок обеими ладонями; локти в подушку, ноги скрещены в воздухе. — Kostilus — nyke jaelā gīmigon hēnkir ao se Kelirakx. (Пожалуйста — я хочу знать о тебе и Кэлиракс.) Палец крутил бахрому — намотала, отпустила. — Nyke ūndetan — hēnkir dārilaros se zaldrīzes issa pār. Ao rȳbā ziry, se ziry rȳbā ao? (Я читала — между всадником и драконом есть связь. Ты чувствуешь её, и она чувствует тебя?) На слове «pār» — связь, сопряжение — она запнулась. Чуть, едва. Слово из старой хроники; Маэрис знал его с детства, слышал от отца через день. Вайриса, видимо, прочитала и не была уверена, что использует правильно. Он поставил бокал на пол рядом с ложем. На Ридале никто не спрашивал. Горос ругался на Кэлиракс. Маэлла ворчала на неё, как на погоду. Отец записывал, измерял, задавал вопросы — но его вопросы были другими: точными, сухими, со свитком и пером. — Kessa (Да), — сказал Маэрис, и голос стал тише — тем голосом, которым он говорил с Кэлиракс на утёсе, вечерами, когда они были одни. — Pār issa. Yn daor hēnkos udrir — daor hēnkos ēngos. Hēnkos... embar. Lo ziry prūmia — nyke gīmī kesīr. (Связь есть. Но не через слова — не через язык. Через... море. Когда она голодна — я знаю, здесь.) — Он коснулся рёбер, слева, там, где жила связь. — Lo nyke ōdrikā — ziry rȳbā. Lo nyke rhaenā — ziry māzī. Mirre tubis, mirre bantī. Pār daor jorrāelā — pār issa. Hēnkos prūmia, hēnkos ānogar. (Когда мне страшно — она чувствует. Когда мне больно — она приходит. Каждый день, каждую ночь. Связь не выбирают — связь есть. Через сердце, через кровь.) Он говорил спокойно. Рука ещё лежала на рёбрах; он убрал её, положил на колено. Бокал в руке Лисандро остановился. Не поднялся, не опустился — замер на полпути. Пальцы на стекле побелели. Глаза — светло-сиреневые — не мигали. Лицо мягкое, внимательное, прежнее. Тело — неподвижное. Секунда. Две. Потом пальцы разжались, бокал продолжил путь. Лисандро отпил. — Gevie (Прекрасно), — сказал он негромко. — Gevie, āeksio. Nyke ūndan bantīgon hēnkos zaldrīzoti — hen ūndotāpī, hen āeksiot. Yn daor bisa. Bisa — iā ūndegon. (Прекрасно, господин. Я слышал истории о драконах — из хроник, из рассказов. Но не такое. Это — другое.) Мелара перестала есть. Смотрела на мужа — ровно, прямо, пока тот говорил. Когда он замолчал, опустила глаза к тарелке и взяла бокал вместо вилки. — Lo ao rhaenā — ziry māzī (Когда тебе больно — она приходит), — повторила Вайриса тихо. В зелёных глазах что-то мелькнуло. Прищур — быстрый, оценивающий — и тут же мягче, как будто решила не пугать — Bisa... nyke daor gīmitan bona sīr issa. (Это... я не знала, что так бывает.) На дальнем конце террасы мотылёк бился о стекло лампадки — мелкий, серый, упрямый. Маэрис следил за ним, потому что следить за мотыльком было проще, чем за зелёными глазами напротив. — Skoros issa bona tōma? (Что это за дерево?) — спросил он, кивнув на ближайшую оливу за парапетом. Вопрос не имел отношения к драконам — просто после вина держать вопросы внутри получалось хуже. — Ōlenna, — ответила Вайриса, и перешла на лисийский, легко, не задумавшись: — Olivāra. Hen pōnta gūrogon... hm... — поискала слово, не нашла, засмеялась. — Kepa, skoros issa «масло» valyrio? (Отец, как будет «масло» по-валирийски?) — Dōrys, — подсказал Лисандро. — Dōrys! Hen pōnta — dōrys gūrēnna (Масло! Из них давят масло), — закончила Вайриса и посмотрела на Маэриса: видишь, и я путаюсь. Маэрис улыбнулся. Ему было тепло — от вина, от еды, от вечернего воздуха, от того, что на этой террасе, среди подушек и лампадок, над чужим городом, кто-то засмеялся, потому что забыл слово. — Lī lōtinon? (Ещё вина?) — спросил Лисандро, уже наклоняя кувшин. Маэрис подставил бокал. Вечер размылся. Вино, смех Вайрисы, длинные истории Лисандро о штормах и торговых путях — как он потерял три корабля у Ступеней и выкупил их обратно за цену одного, как торговался с дотракийским кхалом через четырёх переводчиков и выиграл, потому что пятый переводчик был его. Мелара изредка вставляла — коротко, точно, и каждый раз Лисандро замолкал и слушал, а потом кивал и говорил «да, так и было», хотя секунду назад было иначе. Маэрис слушал, ел, пил. В какой-то момент перестал считать бокалы. В какой-то другой — перестал перекладывать нож из руки в руку и просто ел, и это было хорошо, и никто не смотрел, и баранина всё ещё была тёплой. Когда поднялся — ложе качнулось. Или ноги. Или и то и другое. Поклонился Лисандро — тот улыбнулся, положил руку на плечо, сказал что-то тёплое. Поклонился Меларе — та кивнула, коротко, без улыбки, но взгляд был мягче, чем за ужином. Слова вышли правильные — он помнил какие, но порядок уже расплывался. Вино. Вайриса стояла у парапета, спиной. Ветер шевелил серебро волос — прядь легла на шею, и она не убрала. Обернулась через плечо. — Geros ilas, āeksio. (Доброй ночи, господин) Улыбка — быстрая, лёгкая. Глаза — с рыжими точками от последней лампадки. Она задержала взгляд на секунду дольше, чем нужно для «доброй ночи», — и отвернулась к морю. Маэрис хотел сказать что-то — не знал, что — и не сказал ничего. Слуга повёл вниз, через сад. Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, солёный, с густой цветочной сладостью, от которой в голове стало ещё легче. Он шёл и одновременно не шёл — ноги несли сами, правильно, по привычке, а голова была где-то наверху, у парапета. Связь с Кэлиракс пульсировала под рёбрами — ровно, настойчиво, как второе сердцебиение. Не тревога, не голод. Что-то... бдительное. Как будто она сидела неподвижно и смотрела. Куда — он не мог разобрать. Вино мешало, и мысли плыли, и он послал ей — неуклюже, сонно — я здесь, всё хорошо, спи. Связь дрогнула — как будто она тоже легла, свернулась, прикрыла глаза. Комната. Узкое окно на море — внизу чернота, огоньки лодок, далёкий смех. Он снял Ривейну, положил на стул рядом с кроватью — рукоять к руке, как учил отец. Стянул хитон. Ткань пахла розовым маслом, дымом жаровни и чем-то ещё — чем-то тёплым, цветочным, чего он не узнавал. Лёг. Потолок плыл. Он думал о глазах Вайрисы с рыжими огоньками, о том, как она задержала взгляд, о её плече, где ткань платья соскальзывала, и она не поправляла, о подливе цвета вишен, о замершем бокале Лисандро, о том, как Мелара кивнула ему без улыбки, но мягко, — и заснул, не разобрав, что из этого было важным. POV Лисандро Шаги слуги и гостя стихли за поворотом дорожки. Лисандро стоял у парапета, бокал в руке. Вайриса ушла минуту назад — босые ступни по мозаике, хлопнула дверь. На ложе осталась забытая сандалия. Мелара не ушла. Молчала. Лисандро ждал — он всегда ждал, когда дело касалось Мелары. Тридцать лет назад он совершил ошибку — заговорил первым. Она не разговаривала с ним три дня. С тех пор — ждал. — Он голодал, — сказала она наконец. По-лисийски. Между собой всегда по-лисийски. — Мелара... — Я не закончила. Мальчик голодал — не сегодня, давно. Может, всю жизнь. Тело помнит — живот сводило от запаха, а он резал ровными кусками и держал спину, и локти прижимал, и ждал, пока ты начнёшь есть, и даже нож держал правильно. Потом закрыл глаза от вкуса баранины. Баранины, Лисандро. Не трюфелей, не устриц с шафраном — баранины. И тут же открыл, потому что за чужим столом нельзя. Кто-то его этому учил. На острове. В Дымном море. Где показывать ровные куски — некому. — Затем же, зачем мой отец учил меня кланяться магистрам, когда мы жили в двух комнатах над рыбным складом и от меня пахло треской. — Вот именно. Его готовили. Отец знал, что однажды мальчик сядет за чей-то стол. Вопрос — за чей. И вопрос — знал ли отец, за чей. Или просто надеялся, что стол будет. Лисандро допил вино. — Ты сейчас думаешь, — сказала Мелара, — что это неважно. Что важно — дракон. Я вижу по лицу. — У меня прекрасное лицо. — У тебя лицо торговца, который увидел товар и уже считает. — Я не считаю. — Ты считаешь с того момента, как он въехал в ворота. Лисандро поставил бокал на парапет. Медленно. Повернулся к жене. — Хорошо. Да. Считаю. И вот что насчитал, если хочешь знать. Мальчику восемнадцать. Один, без дома, без денег, без союзников. Из мёртвого рода, с мёртвого острова, о котором никто не слышал. У него — меч, воспитание, честное лицо и дракон. Первые три — приятно. Последнее — меняет всё. Один, без союзников, с драконом. Ты понимаешь, что это? Это огонь на палубе. Если не дать ему очаг — он найдёт себе дрова сам. И ему будет всё равно, чья это палуба. — И ты, конечно, знаешь, как построить очаг. — Я знаю, как не строить стены, в которые пламя бьётся. Мальчик сам сказал — хочет видеть, учиться, понять. Дай ему это — и он останется. Не потому, что заставили. Потому что ему хорошо. — Как тому мирийскому банкиру, которому было так хорошо в Лиссе, что он не заметил, как подписал двенадцать векселей? — Это было девять векселей. — Тринадцать. — ...возможно, тринадцать. Но банкир — не то. Банкир был жаден. А этот мальчик — голоден. Разница. — Объясни мне разницу. — Жадный берёт всё, что видит. Голодный — только то, что дают. И благодарен. И помнит, кто дал первым. Мелара молчала. Долго — может быть, пять ударов сердца. Лисандро знал — она не соглашается. Она перебирает. Проверяет каждое его слово на прочность, как он проверяет ткань — на разрыв, на свет. — Связь, — сказала она. — Да. — Дракон приходит, когда ему больно. Не по команде. Сам. — Да. — Ты понимаешь, что я сейчас скажу? — Что нельзя давить. — Нет. Это ты и так знаешь. Я скажу другое. Если мальчику станет плохо — по-настоящему плохо — не от голода, не от тоски, а от того, что кто-то его предал, или использовал, или сломал — дракон придёт не к нему. Дракон придёт к тому, кто сломал. И ты — со всеми своими стенами, стражей и умными словами — будешь стоять между своей дочерью и тварью, которая плавит камень. Тишина. Угли в жаровне осели. — Я слышу тебя, — сказал Лисандро. Тихо. Без улыбки. — Ты слышишь. Но ты уже решил. Ты решил в ту секунду, когда он сказал «через сердце, через кровь» — и у тебя побелели пальцы на бокале. Думаешь, я не видела? — Ты всегда видишь. — Я вижу, потому что смотрю на тебя. А ты смотришь на дракона. Лисандро не ответил. Мелара сложила руки на парапете. Кольцо — серебряное, простое, тридцатилетнее — тускло блеснуло. — Вайриса, — сказала она. — Вайриса сама взяла его под руку. Сама привела. Сама спросила про связь. Я не... — Ложа. — Что? — Напротив. Друг. Друга. Пауза. — Ладно, — сказал он. — Ложа я расставил. — И розовое масло в его комнате. И тёмно-зелёный хитон, который так удачно подошёл. И дорожку через сад мимо фонтана с жасмином, а не через двор, где сушится бельё. Рассказать ещё, или ты сам вспомнишь? Лисандро открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Хитон был просто... у нас не было другого его размера. — У нас четырнадцать хитонов для гостей. — ...синий ему бы не пошёл. Мелара смотрела на него. Ровно. Терпеливо. С тем выражением, которое за тридцать лет не изменилось ни разу — выражением женщины, которая вышла замуж за самого опасного человека в Лиссе и ни разу об этом не пожалела. — Знаешь, что странно? — сказал Лисандро. — Мне он понравился. По-настоящему. Это мешает. — Ещё как мешает. Тебе нравятся все, кого ты хочешь использовать. Но обычно тебя это не смущает. — Обычно мне не нравятся их глаза, когда они закрывают их от вкуса баранины. И собственный голос прозвучал странно, гораздо мягче, чем он рассчитывал. — Рабство, — сказала Мелара. — Ты не ответил ему. По-настоящему — не ответил. — Я сказал — покажу всё. — Это не ответ. Это приглашение. Ты пригласил его смотреть — но не сказал, что он увидит. А увидит он много, и не всё ему понравится. И если он придёт к тебе через месяц и скажет: «Магистр, я хочу, чтобы рабы в вашем доме были свободны» — что ты ответишь? — Через месяц он этого не скажет. — А если скажет? Пауза. Лисандро смотрел на огни внизу. Порт, мачты, блики. — Знаешь, что меня поразило? Не то, что он сказал про рабство. А то, что он замолчал после. Не стал развивать, не стал давить. Сказал — и ждал. Смотрел на бокал. Мальчик, который умеет сказать и замолчать — это редкость, Мелара. Проповедники не замолкают. — Проповедники не приезжают с драконами. Они приезжают с драконами, когда перестают быть проповедниками. Лисандро не ответил. Не сразу. Ветер с моря шевельнул ползучую зелень на парапете; белые цветы качнулись, и запах — тонкий, сладковатый — стал гуще. Он стоял и слушал, как эта фраза укладывается в голове, поворачивается, встаёт на место. — Покажу ему город, — сказал он наконец. — Остальное — сам. — «Остальное сам», — повторила Мелара. — Это значит — учителя, языки, торговля, право. Верфи, рынки, порт. И всё это — под твоим присмотром, в твоём городе, с твоими людьми. «Сам», Лисандро? — Ты никогда в жизни не давала мне договорить. — Ты никогда в жизни не давал никому «увидеть самому». — Может быть. Но план — не клетка. Это... направление. Куда дует ветер, куда... — Ты сейчас сравниваешь живого мальчика с парусником. Или с грузом? — С попутным ветром, если дашь договорить. — Не дам. Мелара повернулась к забытой сандалии на ложе. Подняла. Повертела в руках — маленькая, кожаная, стоптанная с внутренней стороны. Вайрисина. Положила обратно. — Ты видишь дракона, — сказала она. — Я видела мальчика. Восемнадцати лет, который закрывает глаза от баранины. Не сломай его. И не дай своей дочери сломаться. Ушла. Шаги — тихие, ровные — затихли в доме. Лисандро стоял. Не двигался. Не потому, что холодно — потому что слышал её слова. Все. Каждое. И знал, что она права. И знал, что сделает по-своему. И знал, что она это тоже знает. — Раттаро. Тишина. Потом — шорох, справа, снова не оттуда, откуда ожидал. Раттаро стоял у колонны, руки сложены на груди. Пальцы — привычное мелкое движение по рукаву. — Магистр. Лисандро облокотился на парапет. Ждал. — Зверь устроилась хорошо, — начал Раттаро. Негромко, не торопясь — как человек, который пришёл с готовыми ответами и ждёт правильных вопросов — Западная бухта, третья пещера от мыса. Глубокая, сухая, вода под боком. Выбрала сама — у зверя, надо сказать, неплохой вкус. Днём охотилась над проливом — рыбаки видели тень. Мои люди на гребне. Козы, сети, всё как полагается. Пауза. Не та, за которой следует «но». Та, за которой следует что-то интересное. — Любопытная вещь, магистр. Зверь охотилась днём — спокойно, сыто, не торопясь. Мальчик в это время спал у вас в доме. А вот ближе к закату, когда он проснулся и пошёл к вашему столу — охота прекратилась. Вернулась в пещеру, села у входа. И сидела. Мои решили — устала, отдыхает. Но отдыхают обычно с закрытыми глазами. А у этой — открытые. И смотрела она не на море, не на пролив. На гребень. Туда, где ваш дом. Лисандро не перебивал. — Просидела так до тех пор, пока мальчик не лёг спать. Тогда вышла, ушла в пролив, вернулась через час. Сытая и спокойная. Как будто... отпустило. — Она ждала, — сказал Лисандро. — Человек, который стоит у двери и ждёт, пока хозяин выйдет от незнакомых людей — его обычно называют телохранителем, — сказал Раттаро. — У этого телохранителя — крылья и привычка плавить камень. Но суть, если позволите, та же. Тишина. Лисандро потёр переносицу. — Город? — спросил он. — Город считает, — Раттаро чуть склонил голову. — Быстрее, чем вам бы хотелось. Люди Ваганора объявились в порту до полудня — двое, не прячась. Расспрашивали лодочников при свидетелях. Громко, небрежно, напоказ. Человек, который хочет узнать — прячется. Человек, который хочет, чтобы вы нервничали — расспрашивает громко. — Гонфалоньер? — К вечеру. Его человек интересовался именем гостя. Обычный протокол. Только этот протокол обычно не торопится — день, два, неделя. Сегодня же, уже к закату. Кто-то его подтолкнул. Ваганор, или кто-то, кто хочет, чтобы вы думали на него. Второе, на мой скромный взгляд, интереснее. — Дракона видели? — С моря, с порта, с верхнего рынка, с трёх холмов. Дракон, магистр — это не тот предмет, который прячут в рукав. К завтрашнему полудню будет знать каждый в этом городе, кто умеет считать. А в этом городе, как вам известно лучше моего, считать умеют все. Лисандро хотел два дня тишины. Получил полдня. — Дом? — спросил он. Раттаро чуть сместил вес — с ноги на ногу. — Тут не всё, магистр. Что нашёл, я расскажу, но хотелось бы больше. Залдрион. Один из сорока домов Фригольда. Хранители драконов — растили, выращивали, берегли. Не воины, не полководцы. В лиссенийских хрониках — ни строчки. Ни войн, ни альянсов, ни торговых дел. Тихий дом, магистр. Настолько тихий, что возникает вопрос — они не умели шуметь, или умели не оставлять следов? — После Рока? — Пепел. Как и остальные. Тридцать восемь домов из сорока — пепел. Таргариены — живы, но те на виду, весь мир знает. А теперь — ещё один. Два из сорока, магистр. Двести лет этот дом считался мёртвым — и вот мальчик. Живой. С драконом. Вопрос напрашивается сам. — Кто ещё. — Два из сорока — это уже не случайность. Если выжили двое — почему не трое? Просто остальные сидят тише. Внизу, на склоне, лаяла собака — долго, надсадно, потом замолкла. — Удвой людей на гребне, — сказал Лисандро. — Без оружия. Без факелов. Козы, сети, рыбацкий мусор. Сам все знаешь. Если зверь выходит — стоять. Не двигаться. Не бежать. Не смотреть в глаза. И главное — никто не подходит к бухте. Ни наши, ни чужие. Если кто-то из людей Ваганора окажется на том берегу — я хочу знать раньше, чем он сделает хотя бы шаг. — Конкуренты? — Конкуренты — моя забота. Твоя же, зверь и мальчик. Только это. Иди. Раттаро отлепился от колонны одним перетекающим движением — и пошёл по мозаике к лестнице. Настолько тихо, что через несколько шагов стало непонятно, был ли вообще кто-то у колонны. Лисандро остался один. По-настоящему один — без жены, без тени, без голосов. Внизу смеялся кто-то пьяный. Ветер нёс соль и оливы. Мотылёк у лампадки наконец затих — сел на бронзовый край плошки и сложил крылья. Лисандро думал о тихом доме, который все считали мёртвым. О мальчике, который закрывал глаза от баранины. О дочери, которая забыла сандалию. И о драконе, который перестала есть, когда хозяин сел за чужой стол. POV Маэрис Первым он почувствовал подушку — мягкую, набитую чем-то невесомым, с гладкой тканью под щекой. Одеяло — тонкое, пахнущее чем-то цветочным, чего на Ридале не росло. Слуги. Он помнил руки на застёжках — уверенные, безличные; тихий голос на лиссенийском, слова без смысла, просто звук. Голова болела. Тяжело, от висков к затылку, и за глазами давило, как горячие камни, которые забыли убрать. Откуда-то из-за рёбер, снизу, из того места, где связь с Кэлиракс ощущалась всегда — ленивое, сытое тепло. Дракон спала. Маэрис чувствовал это, как чувствуют далёкий костёр: не видишь пламя, но знаешь, что горит. Кэлиракс снились рыбы — он не видел картинки, но привкус был: солёный, живой, скользкий. Ей было хорошо. Рот был сухой, обложенный кислой плёнкой. Маэрис сел, и мир качнулся, и желудок напомнил о себе — не голодом, а чем-то злым, мутным, неопределённым. Свет из узкого окна лёг через пол белой полосой, в которой плавала пыль. Маэрис повернул голову — медленно, потому что быстро было нельзя — и увидел кувшин. Глиняный, узкогорлый. Рядом чашка, перевёрнутая вверх дном, чтобы не садилась пыль. Кто-то принёс ночью, бесшумно, пока он храпел в подушку, — а он подозревал, что храпел, — и выставил с расчётом на паршивое утро. Налил криво, руки не слушались, половина пролилась по подбородку, по шее, по голой груди. Вода была холодная, с лимонной горечью, от которой стянуло нёбо, и желудок наконец затих. Маэрис вытер подбородок ладонью, посмотрел на мокрые пятна на простыне. Отец в такие минуты щурился — молча, одним левым глазом. Этот прищур работал вернее любых слов. Маэрис был рад, что отец этого не видит. И тут же — не рад, совсем, потому что отец этого не увидит никогда. А потом подумал, что простыня, наверное, стоит дороже, чем коза, и что мысли у него сегодня идут в каком-то странном порядке, и что это, вероятно, тоже вина вина. В дверь постучали — тихо, костяшкой одного пальца. Вошли две служанки — те же, что вчера, те же, что в первый день. Маэрис так и не узнал их имён. Не решился спросить в первый раз, а потом стало неловко — сколько можно не знать, как зовут людей, которые тебя одевают? Обе молодые, темноволосые, смуглые, босые. В тонких серых хитонах, сквозь которые на свету проступало тело — к этому он тоже почти привык, почти. Та, что старше, несла таз с тёплой водой и что-то щебетала второй на лиссенийском — быстро, неразборчиво. Маэрис уловил «hāros» — волосы — и что-то про узел, который сбился. Младшая ответила со смешком, и обе посмотрели на его голову с выражением мастериц, оценивающих вчерашнюю работу. Старшая что-то сказала младшей и цокнула языком — коротко, деловито. Вчерашние косы сбились, это было ясно и без перевода. Маэрис стоял и позволял делать с собой что делают. Поднял руки — надели рубаху, лёгкую, песочного цвета. Шагнул в штаны, когда подали — с застёжками сбоку, которые старшая защёлкнула двумя движениями. Сапоги — мягкие, новые, невесомые после Горосовых. Всё это заняло минуты три. Вчера было дольше, потому что вчера он ещё пытался застегнуть застёжки сам, и старшая мягко, но решительно отвела его руки в сторону. Младшая зашла сзади с гребнем. Разобрала вчерашние косы — за ночь они сбились, свалялись — расчесала, мягко, от кончиков, не дёргая. Маэрис прикрыл глаза. Это было приятно — чужие ловкие пальцы в волосах, кедровое масло, тёплый нажим на кожу головы. Вчера понравилось, сегодня тоже, несмотря на то что каждое движение отдавалось в висках гулом. Три косы от висков, собранные на затылке — валирийский стиль. Пальцы быстрые, привычные. Обе девушки продолжали щебетать между собой, и Маэрис ловил слова, не понимая и не пытаясь — голова болела слишком сильно, и лиссенийский ускользал, как рыба из мокрых рук. Мыло жёсткое, хвойное, горькое — от него глаза защипало, а потом мир стал чётче. Маэрис плеснул водой в лицо, потом ещё раз, потом опустил голову в таз и держал, пока не кончился воздух. Помогло. Не сильно. Когда закончили, Маэрис сказал «спасибо» на лиссенийском — криво, с неправильным ударением, он это знал. Старшая улыбнулась — коротко, привычно. Младшая что-то ответила, быстро, и обе вышли. На полу у стены стояли сапоги Гороса — тяжёлые, просоленные, с потрескавшейся кожей. Рядом с новыми мягкими сапогами они смотрелись как бродячий пёс рядом с комнатной кошкой. Маэрис посмотрел на них, потом на свои ноги. Горосовы пока постоят. Ривейна лежала на стуле у кровати. Маэрис взял её, проверил — клинок в ножнах, шнур на гарде цел. Кто-то снял её с него ночью и положил рукоятью к кровати. Повесил саблю на бедро и затянул шнур. За дверью ждал Тоссо. Кивнул и пошёл по коридору. Маэрис — следом. Тоссо вёл его через коридоры, и Маэрис пытался считать повороты, но сбился на третьем, потому что откуда-то потянуло хлебом, и от этого запаха в животе заурчало так громко, что Тоссо чуть повернул голову — не обернулся, просто скосил глаза на долю секунды — и пошёл дальше. Мозаика на стене мелькнула синим и белым, рыбы, волны, ещё поворот, ступеньки вверх, и свет впереди — терраса. Без вечерних ламп терраса оказалась другим местом — проще, трезвее, с облупившейся терракотой на карнизе и длинной трещиной в мозаике пола. Муравей тащил хлебную крошку вдоль этой трещины, и Маэрис следил за ним, потому что следить за муравьём можно было, не поворачивая головы. Где-то гудели пчёлы — лоза на угловой колонне, густая, тяжёлая. На столе было много. Маэрис сначала увидел хлеб — три вида, и от одного, тёплого, с золотистой коркой, шёл запах, от которого желудок перестал злиться и начал просить. Потом — фрукты горкой, сыр на виноградном листе, что-то жёлтое и незнакомое, кувшины. Остальное он перестал разглядывать, потому что руки уже тянулись к хлебу. На краю стола сидела оса, рыжая, толстая, и занималась инжиром с таким сосредоточенным видом, будто инжир принадлежал лично ей. Лисандро сидел за столом, и ложе под ним чуть поскрипывало при каждом движении — магистр был большой человек, и мебель об этом помнила. Белый хитон с серебряной каймой, тонкий золотой браслет-рыбка на толстом запястье. Лицо свежее, выбритое, волосы зачёсаны назад. Перед ним стояла плошка с мёдом и блюдце с хлебными крошками — он уже позавтракал, или завтракал давно, или ел постоянно, Маэрис не мог определить. — Доброе утро, мой друг, — сказал Лисандро на высоком валирийском, и глаза его смеялись, хотя лицо оставалось сочувственным. — Присаживайся, присаживайся. Начни с воды и хлеба, остальное пусть подождёт. Лис за ночь никуда не делся, и я полагаю, что к полудню ты сможешь оценить его в полной мере, а пока — хлеб, Маэрис. Хлеб ещё никого не предавал, в отличие от вина, которое предаёт регулярно и с большим удовольствием. Маэрис сел. Налил воды — чашка стукнула о край кувшина, и звук отозвался в затылке. — Первое вино — это всегда урок, — сказал Лисандро, отламывая хлеб и обмакивая в мёд. — Моё первое случилось в четырнадцать лет, в портовой таверне, из кружки настолько грязной, что я до сих пор не уверен, принадлежал ли вкус, который я запомнил, вину или тому, что было в кружке до вина. Но я был молод, и мне казалось, что свобода — это именно так: сидеть среди рыбаков и пить из их кружек. К полуночи я пел песни, слов которых не помню, и это, вероятно, к лучшему, потому что портовые песни, Маэрис, редко бывают поэзией. — Он откусил хлеб. — А утром мать поставила рядом с моей кроватью ведро. Молча. Не посмотрела, не вздохнула, не произнесла ни единого слова. Просто ведро — глиняное, рыжее, с отбитым краем. Поставила и вышла. И, знаешь, я за свою жизнь выслушал немало речей — от магистров, от послов, от людей, которые полагали себя великими ораторами. Но ни одна из этих речей, ни одна, не была красноречивее того ведра. Что-то упало где-то в доме — далеко, глухо, потом голос, сердитый, на лиссенийском, и другой голос в ответ, примирительный. Кухня, наверное. Или не кухня. Маэрис не стал разбираться. Вайриса появилась из бокового прохода — быстрым шагом, босая на тёплой мозаике. Волосы ещё не высохли — серебро потемнело от воды, пряди липли к шее. Льняное платье без пояса. Она села, потянулась через стол, взяла персик и надкусила — жадно, как кусают, когда голодны и когда нет нужды думать, как это выглядит. Сок потёк по подбородку; Вайриса вытерла его ладонью и подняла глаза. — О, — сказала она, оглядев его лицо. — Лиссенийское красное. Я же предупреждала, что оно коварное. — Ты говорила, что оно мягкое, — сказал Маэрис. — Верно. Коварство и мягкость — в Лисе это часто одно и то же. Привыкай. — Она пододвинула к нему кувшин. — Пей побольше. Через час будет легче. Вчера, при лампадках, она была другой — серебро волос, блеск зелёных глаз, плечо, с которого соскальзывала ткань. Сегодня — мокрые пряди за ухом, персиковый сок на подбородке, платье, в котором спят. Три капли сока на подбородке. Маэрис отвернулся к парапету. Во рту горчило. Вчерашнее вино, подумал Маэрис, допивая воду. Лисандро ел неспешно — большими пальцами отламывал хлеб, обмакивал в мёд, отправлял в рот. Не торопился и не торопил. Когда Маэрис потянулся за персиком — заговорил. — Расскажи мне подробнее о Ридале, Маэрис, если голова позволяет. Вчера ты рассказывал об острове, о семье, и я слушал с большим вниманием, однако вечер и вино — скверные спутники подробного рассказа. Мне бы хотелось услышать ещё. Я человек любопытный, это, пожалуй, единственный мой порок, с которым я так и не совладал, хотя пытался неоднократно. Маэрис добавил немного к вчерашнему. Не факты — те он уже рассказал — а то, что приходит утром: как гулял ветер на верхнем ярусе башни, как промерзали стены. Как мать однажды зимой не вставала три дня, и он варил бульон из козьих костей, и бульон выходил жидкий, потому что коза была старая. Как проснулся с инеем на одеяле и решил, что умер, а потом Кэлиракс ткнулась мордой ему в бок, горячая, и иней растаял. О козах, которые были умнее, чем хотели казаться, — одна научилась открывать засов на загоне, и отец два дня не мог понять, кто выпускает стадо. Лисандро слушал. Не перебивал, не кивал. Задавал вопросы — не те, которых ждёшь: «Что видно из окна башни, когда небо чистое?» И, тише: «Отец — он смеялся когда-нибудь?» Последний вопрос застал. Маэрис подумал — по-настоящему подумал, вспоминая. — Редко. Но когда смеялся — громко. Козы шарахались, а Кэлиракс поднимала голову и смотрела на него, будто не могла понять, откуда этот звук. Лисандро улыбнулся. Вайриса бросила косточку в миску. Косточка стукнула о край, покатилась по столу, и Лисандро поймал её двумя пальцами, не глядя, и положил обратно. — Языки, — сказал он, и Маэрис не сразу понял, что тема сменилась. — Мы коснулись этого вчера, но мне бы хотелось понять точнее. Ты говоришь на высоком валирийском так, что мне порой кажется, будто язык выдержали, как хорошее вино, — ни капли не испортилось, только крепче стало. Лиссенийский ты понимаешь на слух, мы это вчера видели. Что-нибудь ещё? — Нет, это всё, что у меня есть. Понимать — предел. Говорить на лиссенийском не умею толком, вы сами слышали. Других языков нет, на острове было не с кем. — Что ж, дорогой мой, тогда с этого начнём, и начнём всерьёз, — сказал Лисандро. — Если ты намерен жить среди людей, тебе нужны их языки. Свобода, Маэрис, говорит на нескольких, и ни один из них, к моему сожалению, не высокий валирийский. — Он загнул палец — толстый, с золотым перстнем. — Лиссенийский диалект. До свободного. Без него ты не услышишь лучшую половину этого города — ту, которая торгует, сплетничает, рассказывает истории, ради которых стоит жить здесь, а не в каком-нибудь пыльном Пентосе, где даже вино наводит тоску. — Я понимаю больше, чем говорю, — сказал Маэрис. — Сегодня утром служанки обсуждали мои волосы. Я разобрал «hāros» и что-то про узел. Остальное — каша. — Вот именно, — Лисандро поднял второй палец. — Торговый язык. Его понимают от Браавоса до Залива Работорговцев. Грубый, упрощённый, однако без него в любом порту ты глух и нем. Маэрис налил себе ещё воды. Чашка была тёплая от солнца, и вода уже не такая холодная, как утром у кровати. — Твой высокий валирийский великолепен, Маэрис, но годится он для того, чтобы произвести впечатление на образованных людей, а образованных людей в портах, увы, немного. — Третий палец. — И портовый диалект — его поймут в любом вольном городе, от Тироша до Волантиса. Грубый, грязный, живой — на нём говорят докеры, матросы, торговки. — Это сколько языков одновременно? — спросил Маэрис. Голова заныла при одной мысли. — Три. Плюс твой валирийский — четыре. Не пугайся, лиссенийский и портовый диалект растут из одного корня. Через полгода они перестанут казаться разными языками и станут... оттенками одного. — А общий язык Вестероса? — спросил Маэрис. — Отец говорил, что мир шире одного моря, и никогда не знаешь, куда занесёт. Я бы хотел знать хотя бы основы на случай, если окажусь по ту сторону. Лисандро посмотрел на него. Помолчал — полсекунды, не больше. — Разумно, Маэрис. Весьма разумно. Вестерос далеко, но мир имеет привычку оказываться больше, чем мы полагаем. Мастер Эноссо знает общий — не блестяще, но для основ хватит с лихвой. А если захочешь глубже, в Лисе есть вестеросские купцы, с которыми можно практиковаться. Мне нравится, что ты думаешь дальше одного порта. В восемнадцать лет это встречается нечасто, и я это ценю. — Кто такой мастер Эноссо? — О, — сказал Лисандро, и лицо его приняло выражение человека, которого попросили рассказать о любимом предмете. — Мастер Эноссо — это старик с памятью, в которую можно заглянуть, как в колодец, и не увидеть дна. Он учил Вайрису, а до неё — детей трёх магистров. Зол невероятно. Требователен безмерно. Имеет привычку бить тростью по хребту, когда ученик произносит что-нибудь, что Эноссо считает личным оскорблением языка, а оскорблением языка он считает многое. Но через два месяца ты будешь торговаться на рынке так, что продавцы решат, будто ты всю жизнь таскал корзины с сардинами в рыбацком квартале. Муравей добрался до края стола с крошкой. Постоял. Развернулся и пошёл обратно. Маэрис следил за ним вполглаза — проще, чем за разговором. Вайриса фыркнула, не поднимая глаз. — Он преуменьшает. Эноссо однажды довёл посла из Тироша до слёз за то, что тот неправильно спрягал глагол «покупать». Посол потребовал извинений через магистрат. Эноссо ответил — через тот же магистрат, официальным письмом, — что оскорбление здесь не его замечание, а спряжение посла, и что если посол желает, чтобы его уважали в Лисе, ему следует для начала научиться грамотно формулировать, что именно он хочет купить. — И чем закончилось? — спросил Маэрис. — Посол выучил глагол за одну ночь. Не из-за трости — Эноссо достаточно умён, чтобы не бить послов, хотя, подозреваю, хотел. Он просто отказался продолжать занятие. Сел, сложил руки и молчал. Два часа. Посол сидел напротив, потел, спрягал глагол вслух, а Эноссо смотрел на него, как смотрят на рыбу, которая пытается залезть на дерево. Говорят, к утру посол спрягал без ошибок. Лисандро засмеялся — негромко, от души, наклонив голову вбок. Морщинки у глаз сделались глубже, и на секунду он перестал выглядеть человеком, который всё контролирует. Лисандро отсмеялся, промокнул глаза краем салфетки. Маэрис откусил хлеб — уже третий кусок, голод брал своё. — Летать я умею, — сказал он, и сам не понял, откуда взялась эта фраза, но она уже висела в воздухе. — Карты знаю, течения — основные, отец учил. Я не вслепую летел. Лисандро посмотрел на него. Чуть наклонил голову. — Тем лучше. Значит, есть на чём строить. Но море, Маэрис, — это не карта. Это течения, торговые пути, проливы, мели, сезонные ветра, которые решают, куда можно идти, а куда — только если ты очень храбр, что на море обычно означает «очень глуп». Знать небо хорошо. Но стоит узнать и море, хотя бы для того, чтобы понимать людей, которые по нему ходят. Вайриса подняла глаза от персика. Посмотрела на Маэриса — быстро, оценивающе, как смотрят, когда человек впервые показал зубы. Маэрис слушал и ждал — цену, условие, «в обмен на». Не дождался. Язык был чистый, вода пахла лимоном, и всё было в порядке, и он налил себе ещё, потому что пить хотелось постоянно. Лисандро поднялся — грузно, придержав подлокотник — и подошёл к парапету. Маэрис проследил за ним взглядом. Магистр стоял спиной, широкий, белый хитон на ветру, и смотрел вниз, на город. — Иди сюда, — сказал он. Маэрис подошёл. За парапетом лежал Лис — крыши, купола, мачты в порту, блеск моря. — Вот это, — сказал Лисандро, — нельзя понять из рассказа. Это нужно пройти ногами, продышать, впустить. Увидеть верфи — как строят корабли, которые ходят до Асшая, как пахнет свежее дерево, когда его кладут на шпангоуты. Постоять на Длинном причале, когда приходит волантийский караван — четыреста тюков, крики на шести языках, запах шафрана и кардамона, от которого кружится голова, даже если ты трезвый. Храм Торговли, где не молятся, а клянутся, и клятва, данная под его сводами, тяжелее любой бумаги с любой печатью. Рынки — рыбный, пряный, шёлковый, невольничий... — произнёс ровно, без паузы, и Маэрис отломил кусок хлеба, и крошки упали на мозаику, и он наклонился подобрать, и пока наклонялся — ...Садовый квартал, где растут деревья, которых больше нет нигде к западу от Кварта. Порт. Маяк. Крепостная стена, с которой в ясный день видно Дымное море. И, разумеется, перинные дома, которыми Лис знаменит от Иббена до Летних островов и которые являются такой же неотъемлемой частью нашей истории, как Храм Торговли, если не более... — Отец, — сказала Вайриса. Голос предупреждающий, глаза смеялись. Лисандро поднял брови с видом совершенной невинности, издав что-то среднее между смехом и стоном. — О, мой мальчик, — сказал он. — Нет. Не бань. Но я восхищён невинностью предположения. — Тебе расскажут, — сказала Вайриса сквозь ладонь — Не сейчас. — Тебе покажут, — поправил Лисандро. — Отец. — Я шучу, дорогая. Разумеется, шучу. Хотя, если быть до конца честным... — Отец. — Молчу, молчу. — Вайриса покажет тебе Лис, — сказал Лисандро, возвращаясь к столу. — Я вижу город из кабинета, по бумагам и цифрам. А она ходит по нему ногами и знает каждый переулок и каждую таверну, в которую приличной девушке заходить не следует. — Я не приличная девушка, — сказала Вайриса, не поднимая глаз. — Я дочь магистра. Это значительно хуже. Лисандро улыбнулся — с теплотой, которая на мгновение сделала его просто отцом. — С ней будет охрана, разумеется, — добавил он. — Дочь магистра не ходит по Лису без сопровождения, таков порядок. Четверо, может пятеро. Тоссо ты уже знаешь. Пчела загудела у виноградной лозы на колонне, низко, сердито. Лисандро проводил её взглядом, и когда повернулся обратно, лицо уже было другим — мягче, без улыбки. — Вчера ты рассказывал о Кэлиракс, и я, признаюсь, Маэрис, думал об этом. Не каждый день узнаёшь, что в бухте за твоим южным мысом поселился дракон. — Улыбка, мягкая. — Двенадцать лет ей, верно? — Двенадцать, всё верно. — Как ей здесь? После острова. — Ей хорошо. На Ридале тоже было неплохо — вулканический остров, тепло, рыба, простор. Но здесь другое. На Ридале она двенадцать лет видела одни и те же скалы, одну и ту же бухту, одних и тех же коз. Последний год начала жечь камни у берега — просто так, без причины. Выберет валун, дыхнёт, смотрит, как он трескается. Потом следующий. Я два года жил с ней один, и видел, как ей становится тесно. А здесь — корабли, чайки, огни на берегу ночью. Она перестала жечь камни. — Мне докладывали, что она устроилась в бухте за южным мысом, — сказал Лисандро. — Тихое место, глубокая вода. Я распорядился, чтобы лодки не заходили туда, пока она гнездится. Рыбакам объяснили — они люди разумные, спорить с драконом не принято. Ни одного вопроса о пламени. Ни одного — о том, как далеко она летает. Во рту было чисто. Маэрис ждал горечи и не дождался. — Почему вы всё это делаете? — спросил он. Лисандро не ответил сразу. Отломил хлеб, обмакнул в мёд, пожевал. — Всё это, — повторил Маэрис. — Учителя, город, бухту закрыли, рыбаков отогнали. Я прилетел два дня назад. Вы меня не знаете. Вайриса продолжала чистить персик, но медленнее. — Дорогой мой, — сказал Лисандро, — я магистр Лиса. Каждый день ко мне приходят люди — с просьбами, с предложениями, с угрозами. Каждому я решаю цену, и решаю быстро. Ты прилетел на драконе. На живом драконе. Последний раз дракона видели над этим городом... — Сто двадцать семь лет назад, — сказала Вайриса. — И тот дракон не задержался. А ты, Маэрис, — задержался. Юноша верхом на драконе, один, без армии, без свиты, голодный, в чужих сапогах. — Лисандро развёл руками — жест широкий, купеческий. — Что мне было делать? Не принять тебя? Город запомнит не то, что я сказал на совете магистров. Город запомнит, как я обошёлся с мальчиком на драконе. Это вложение, Маэрис. Но, — он поднял палец, — вложение, которое мне приятно делать. Я не хочу, чтобы ты думал, что тут только расчёт. Расчёт есть, да. Но ты мне нравишься, и это тоже правда. Маэрис кивнул. — Спасибо, — сказал он. — Ешь, Маэрис. Впереди длинный день. И будь осторожен с Вайрисой в качестве провожатой — она не делает скидок ни на возраст, ни на похмелье. Он пошёл к лестнице. Маэрис смотрел ему в спину — широкую, в белом хитоне. Вложение. Магистр сказал «вложение», не «гостеприимство» и не «долг». Слово застряло где-то между языком и горлом, и Маэрис проглотил его вместе с остатками воды. Между ними остался стол — плошка мёда, косточки, крошки. — Что за дракон это был? — спросил Маэрис. — Тот, сто двадцать семь лет назад. Откуда он летел? — Чёрный, без всадника, — сказала Вайриса. — Есть запись в Храме Торговли, с датой: развернулся над портом и ушёл на восток. Купцы решили, что знамение. Рыбаки решили, что купцы напились. Записали всё равно. Откуда летел — никто не знает. — Она доела персик. — Ты — не приснился. — Город, — сказала она, и голос зазвучал быстрее. — Начнём с порта и пойдём вверх. Длинный причал, рыбный рынок, пряный квартал. Если повезёт — застанем хвост волантийского каравана, они пришли два дня назад, но разгружаются до сих пор, потому что волантийцы спорят о каждом тюке, о каждой пошлине и о каждой царапине на каждом ящике. — С нами будет Тоссо и ещё трое, — сказала она. — Отец не выпускает без охраны. Привыкнешь. — Тоссо вообще когда-нибудь говорит? — спросил Маэрис. — Однажды он сказал «стой». На рынке, когда на нас ехала телега. Это был весь его словарный запас за тот день. Она встала, бросила косточку в миску. — Доедай и спускайся, я переоденусь и буду у ворот. Пошла к лестнице. На третьем шаге обернулась — свет ударил ей в лицо, и глаза вспыхнули тем невозможным изумрудным, который Маэрис заметил ещё вчера. Он отвёл взгляд, потому что замечать цвет чужих глаз за завтраком — занятие для людей, у которых нет похмелья. — И Маэрис, — сказала она. — Вечером, после города, ты ведь поедешь к Кэлиракс? В бухту? Он кивнул. Конечно, поедет. Он не видел её со вчерашнего утра, и связь тянула — мягко, ровно, как верёвка, привязанная к рёбрам. — Возьми меня с собой. Не близко к ней, я не дура. На берег. Я хочу увидеть. Она сказала это просто, и Маэрис не нашёлся, что ответить, кроме: — Ладно. Вайриса улыбнулась — быстро, одним углом рта — и исчезла на лестнице. Он взял виноградину, отогнав осу. Положил в рот, разжевал. С кожурой, потому что никто не объяснил, как правильно, а спрашивать он не собирался. Из-за рёбер — далёкое, сонное — Кэлиракс потянулась и снова уснула. Маэрис встал. Надо запомнить дорогу до комнаты, подумал он, а то опять поведут. Голова болела.