Разговор

Стоял тёплый вечер накануне отъезда. Вещи уже были собраны, и Макалаурэ в последний раз проходил по лагерю между начатых строений. Было жаль оставлять его. Конечно, с этим местом было связано немало плохих и не самых приятных воспоминаний - к тому моменту, когда поселение на том берегу пришлось оставить, он ещё далеко не отправился, так что при взгляде на свою палатку он порой чувствовал, как тело снова охватывала мелкая дрожь. Там в первые недели, когда Лаурэ едва мог вставать, а раны не успели ещё зажить, с них отдирали присохшие бинты, зашивали заново разошедшиеся порезы, впраляли суставы, за которые не решались браться до того, как тело окрепнет достаточно. Не раз и не два ему приходилось прятаться в ней, когда приходили кошмары, а братьев позвать он не успевал или же не решался. Все же обычно, если они продолжались слишком долго, то его находили, выговаривали, чтобы в следующий раз приходил и как можно быстрее, кутали во что-нибудь теплое, поили чаем с ромашкой и разными травами. Это Макалаурэ помнил тоже. Терпкий медовый вкус во рту, колючая шерсть у шеи и левого запястья там, где рукав рубашки кончался, аккуратные, ласковые даже, прикосновения. Часто объятья поверх пледа или одеяла, поцелуи в макушку, всегда чуть щекотные, но уже привычные, голоса вокруг и разговоры. Перед сном его редко оставляли одного. Если Майтимо не успевал прийти и возвращался в палатку только тогда, когда Макалаурэ уже спал, то всегда заходил кто-то их младших. Тьелко всегда приводил Хуана, ложившегося в ногах тёплой тяжестью или садившегося у тюфяка на землю и давашего своему хозяину и Лаурэ гладить себя, сколько они захотят. Курво приходил редко, но его рассказы о лагере и нововведениях усыпляли быстрее всего. На такую реакцию Атаринкэ не сердился, а, уходя, всегда оставлял свечи зажженными, чтобы темнота не заполняла все полностью. Морьо сидел молча, заняв место за столом, и считал что-то в своих бумагах. Только время от времени подходил спросить, не нужно ли чего-нибудь. Из близнецов чаще бывал Тельво. Вдвоём мелкие не приходили почти никогда, вероятно по просьбе Майтимо - оба вместе вели бы себя слишком шумно. Он или негромко рассказывал слышанные от Питьо предания, которые тот коллекционировал и делился охотно и сам в свои посещения, или читал вслух из книг, которые находил у себя. В такие моменты страх и боль исчезали, как казалось Макалаурэ, насовсем. Было спокойно и уютно вслушиваться в речь, неважно чью, смотреть на звездочки свечей. Вечера ему нравились. Все же каждый раз при пробуждении, когда он оставался один, а остальные были заняты лагерем или еще спали, мысли возвращались к уже надоевшим ходу и вопросу: кто он теперь? И зачем? Когда впервые он стал задавать себе эти вопросы Макалаурэ не помнил. Вероятно, еще в первые дни в сознании, когда он уже понял, что выживет, но еще не знал, насколько сможет оправиться. Как его примут, как он будет теперь жить? Прежде все было просто. Музыка не была только тем, что он любил и чему посвящал время. Он сам был музыкой. Каждая нота отдавалась в теле радостью, протекала из самой души, застывая совершенной в воздухе. Кано чувствовал, как из самых глубин сердца рождаются мелодии и песни, приходившие звонкими переливами извне, и внутри него уже звуки, избравшие его для своей жизни, для того, чтобы обрести её, строились так, как их должны были произноситься и чередоваться. Макалаурэ не любил считать себя творцом своей музыки - все песни и ритмы были созданы им, но взяты были из мира вокруг. Звонкие переливы ручья ложились на струны верно, как на опору, шум моря красил синевой слова подслушанные в шепоте ветра и золотом солнца начинал смеяться. Перед глазами обретали реальность образы, согласовывались с созвучиями и аккордами, с помощью которых их можно было передать другим. Не все песни он писал. Слова обычно были заготовленны, но мелодии часто возникали уже во время игры, когда не оставалось времени на их запоминание и оставалось только следовать за ними. Теперь же звукам приходилось искать новый сосуд. Макалаурэ видел во снах снова и снова, как смыкались пальцы на его горле, поднимали голову, нажав на углы челюсти. Ещё одна рука тянула за волосы, намотанные на кулак в тёмной перчатке. Рот открывался резким рывком за подбородок. Горло отпускали. Так он стоял, казалось не минуту и не две, пока с выступа рядом не брали чугунного кувшина, полного густого, похожей уже оттенком на маки расплава. И медленно стекавшие капли раскаленного металла опускались с шипением на язык и глубже, в горло. Он лился и лился, пока не перекрыл дыхание. Губы оплавились, по щекам изнутри и снаружи вздувались пузыри ожогов. Что тогда не дало ему умереть? Иначе, как магией, объяснить то, что боль и раны удалось перетерпеть он не мог. Как и то, что застывший металл вынули изо рта до того, как воздух не кончился в легких. Пить не получалось ещё несколько дней. Но все же жажда заставила глотать воду вместе с обгоревшими кусочками плоти, сохранившей железный привкус, правда, возможно, уже из-за крови. Играть как прежде на арфе он больше не мог, но это почти не тревожило. Лаурэ впервые осознал это в тот же миг, как и то, что плен кончился, и пережить утрату оказалось проще. Впервые эта мысль мелькнула на самой грани сознания, и Макалаурэ даже удивился, что это может сейчас волновать его. Другие проблемы связанные с отсутствием руки позже оказались куда более существенными. Гнев на брата, не сумевшего освободить его иначе, исчез быстро, если был вообще. Макалаурэ не знал, из чего именно сделали сплав для наручника, но вероятно было, что распилить его ничем не удалось бы в любом случае. Временами он был уверен, что Майтимо жалеет об этом даже больше него самого. Сперва старший немало времени тратил помогая с насущными делами - одеться, вымыться, расчесаться, а позже уже с тем, чтобы научиться справляться с одной рукой. Он также был правшой, так что Лаурэ с трудом сдерживал улыбку, когда Нельо сам пытался понять, как удобнее всего держать перо и карандаш в левой руке, не говоря уже о мече. В итоге все же найти верный хват у них получилось почти в одно время. Но с обеими потерями он смириться не мог. Раз раньше Макалаурэ считал себя музыкой, то теперь ему казалось, что он исчез. То, что было его жизнью, пропало навсегда. Рассказывать о своих мыслях было стыдно. Братья наверняка сказали бы, что, независимо не от чего, любят его, и что это бред и что не может быть такого, чтобы кроме его песенок в нём не было ничего и что утрата дара все равно лучше, чем жизни. Вот только слова бы их помогли мало. - Кано! Вот ты где бродишь. Выглядишь, как призрак этого озера. Я слышал, тут когда-то какой-то синда утонул, бродит теперь везде и ищет, кого бы ещё утянуть. Тьелкормо подошёл неторопливо, улыбаясь своей шутке и, убедившись, что Макалаурэ обратил на него внимание, демонстративно закатив глаза из-за того, что конкретно этому брату он регулярно сообщал, какое именно имя предпочитает, но тот продолжал усердно его избегать, заговорил наконец по существу. - Финдо приехал, говорит, что хочет с тобой перед нашим отъездом повидаться. Нельо его впустил уже, так что златовласка ждет тебя в палатке сейчас. Заметив, как нахмурился Лаурэ при словах "златовласка" и "повидаться", Тьелко усмехнулся и предложил на всякий случай альтернативы. - Если совсем не хочешь его видеть, могу сказать, что ты занят был. Правда, потом от Нельо оба огребëм за то, что союзы не укрепляем, но... Вздохнув и не дослушав брата, Макалаурэ быстро, насколько позволяли порой ещё поднывавшие суставы, пошел к палатке. Финдарато сидел на одном из стульев у стола, читая первый попавшийся на нём лист. Он был одет в тёмно-зелёную длинную тунику, больше похожую на платье, в цвет глаз и невысокие сапоги на каблуках. Избегая чувства вины, Макалаурэ старался как можно реже думать о переходе родичей по льдам, но теперь в голове невольно появилась мысль, что сапожки Финдо вероятнее всего нес все время с собой - переход они бы не выдержали. Зотистые волосы были собраны в несколько кос, свободно лежавших на спине. В валиноре арфинг любил вплетать в них цветы и травы, но теперь единственным украшением были несколько еловых веточек, издававших свежий запах смолы. О том, как он будет потом их выплетать, мысли Макалаурэ отмел также. На его шаги Финдо обернулся и замер на пару мгновений. В блаженном краю они с Кано дружили, хотя и нередко бывали соперниками. Из всех знакомых Лаурэ предпочитал общество Финдарато, поскольку с ним чаще всего мог обсудить интересовавшие его темы, не встретив взгляда в пустоту и немое удивление в попытках понять, о чем речь, сравнить мнение о вещах, в которых оба разбирались, поговорить о своих проблемах, не выслушивая позже нотации за то, что они вообще возникли. Все же теперь они не виделись уже больше пятидесяти солнечных лет. В последние годы в Форменосе, когда недоверие Феанаро к полубратьям дошло до абсурда, встречи закончились против воли обоих. Перед отплытием повидаться друзья не успели также, а в Эндоре оба оказались в разных лагерях, занятые каждый своими делами. И Финдарато смотрел на друга почти не узнавая. Лицо Макалаурэ не лишилось всей былой красоты - остались длинные, густые ресницы, внимательные и чуть грустные светло-серые, почти серебристые глаза, пушистые локоны, пусть и короткие, но такие же мягкие на вид, убранные в колосок и сколотые заколкой. Но раньше белоснежная кожа, начиная со лба и самой кромки волос и до шеи, была расписана отметинами и рубцами. Уже зажившие, старые, стягивали её, пряча мимику и искажая правильный контур губ, более свежие, ещё не успевшие побелеть, светло-красными линиями проходили по переносице и щекам. На Макалаурэ была надета рубашка с высоким воротом и длинными рукавами. От правого, сколотого снизу булавкой, Инголдо поспешил отвести взгляд, но встретился тут же с ответным - кузен также изучал его, но результаты явно нашел куда более утешительными. Лаурэ чуть улыбнулся, хотя и далеко не радостно, и сел на соседний стул, придвинул ближе лист, который друг положил на стол при его приходе, и взял карандаш. "Итак, ты хотел видеть меня. Зачем?" Вместо ответа Финдарато показал на стопку бумаги с левого краю стола. - Кано, это ты писал? Макалаурэ пожал плечами. На своей половине стола он хранил только свои бумаги, но вспомнить, что было конкретно в заинтересовавших гостя, не мог. - Тихий ветер шептал о потерях чужих, о утратах и горестях давних... Так, кажется, было. И прочее. Вопрос стал яснее. Роясь в на столе со скуки Финдарато без умысла наткнулся на бумаги к деловым не относившиеся. "Да, писал. И все же, зачем ты пришёл?" Теперь уже Финдо неловко усмехнулся, не зная подоходящего ответа. - Мрачно конечно ты пишешь... Но мне нравится. А пришёл.... Не знаю. Увидеться хотелось. Ты не говоришь разве больше? "Поразительная наблюдательность. Остальное может даже тоже увидел" -Увидел. Мне жаль, Кано. Правда, очень жаль. О том, что друг был в плену, Финдарато знал, но до сих пор не представлял себе последствий. И в его обществе уже начал чувствовать себя куда более неловко, чем представлял, тем более после оказавшегося настолько неуместным вопроса. "Спасибо за сочувствие. А тебя какая разница? Зато могу поздравить с титулом лучшего менестреля, вряд ли это так печально" - Ты правда считаешь, что я сейчас могу думать об этом? Наигранным возмущение не было, и когда Макалаурэ взглянул на покрасневшего от злости и смущения друга, то не смог скрыть удивления. Иронии Финдо либо же так и не научился понимать, либо же не научился принимать её спокойно. "Почему же нет? Я из игры вышел явно. Финдекано, конечно, неплох, но ты все же лучше" Выражение лица Финдарато постепенно становилось всё более несчастным. - Но Кано... Почему же ты так? Ты пишешь стихи, хорошие... В ответ Макалаурэ продемонстрировал правое запястье. - Я вижу, играть ты не можешь, но... "Я вообще ничего больше не могу. Ничего, понимаешь? Со мной кончено уже. Так что..." Встретившись с зелёным взглядом, Лаурэ понял - не понимает. Но больше его удивило то, что он снова проболтался или же прописался, если быть точнее, Финдарато обо всех своих мыслях, во всяком случае, о самых мрачных. - Как, кончено? Что за странные вещи ты говоришь? Играть ты не можешь, да... Но ведь ты жив. Тебя любят, другие хотят, чтобы ты жил. "А я этого хочу не слишком" - Не хочешь? Перед продолжением он дождался кивка друга. - Но это ведь неправильно. Это не должно быть так. Неужели ты столько прожил лет без желания на это? Сообщать Финдо о том, что главной причиной было то, что в Ангмандо умереть было сложно, а братья оружия ему не доверяли, Лаурэ не стал. "Да, без. И не надо говорить, что любят. Это не твое дело, и, если так хочешь знать, я проблема для них. Из-за меня у них только больше дел. Кончено, я работаю, насколько силы есть, но все равно это не окупает. И я только рад буду, если не ненавидят. Надеюсь, ясно?" - Ненавидят? Привычка Финдо, похоже новообретенная, пересправшивать после каждого слова стала подбешивать, но кивок Лаурэ отвесил снова. - Да они тебя больше всего на свете любят! "С чего ты взял?" Макалаурэ с сарказмом поднял брови. Своим заявлением он надеялся заставить Финдарато оставить его семейные дела в покое, но, судя по всему, добился только большего интереса последнего. - Я же не слепой! Это видно прекрасно! "Откуда же?" - Хотя бы оттуда, что... кто тебе волосы заплел? Не сам же ты? "Не сам. Нельо плел" Для удобства на время отъезда старший настоял на том, чтобы помочь убрать волосы, но, поскольку завтра времени на это могло не найтись, заплел ещё этим днем. Макалаурэ не был рад этому, но спорить тогда не стал. - Вряд ли бы он стал бы плести, если бы иначе дело обстояло. Да и заколка в его цветах явно - медь, рубины. "Он считает, что должен" - Если бы дело было только в этом, думаешь он не нашёл бы, кому поручить? А рубашка - фланель ведь, верно, чтобы помягче была? А здесь ещё таких не делают. Но почти не ношенная. Тоже, наверное, кто-то отдал? "Курво. У него были несколько" - И ты думаешь он из чувства долга поступил так? "Нет, но" Последнее слово Макалаурэ зачеркнул. - И я о том же. Не можешь жить для себя, живи хотя бы для них. Нельо, случись что, себя винить будет. Наверное, неправильно конечно говорить так... Но все-таки, постарайся. Для них ты точно не стал пустотой без музыки. Значит кроме неё еще что-то было, что они видят, а ты пока что нет. "И что же?" - Поискать придется. Солнце уже клонилось к вечеру, и Финдарато пора было уезжать, чтобы до ночи добраться до своего лагеря. - Точно, чуть не забыл. Я кое-что придумал на досуге. Не знаю, как ты отнесешься... Он достал из сумки чуть помятый лист со странными значками. - Это, вроде как, способ записать музыку, точнее ноты. Строчки обозначают их, закрашенные или нет длину... Я снизу записал, думаю разберешься. Появившаяся на лице Макалаурэ ирония исчезла, сменившись благодарностью и плохо скрытым нетерпением. Он не знал, удастся ди использовать эти значки для записи своих идей, но если разобраться как следует, доделать их... Звучание нот он помнил достаточно, чтобы не слыша их ориентироваться... "Спасибо, Финдо. Правда спасибо. Как ты только это придумал?" - Не хотелось, чтобы моя музыка была только моей. А так ею делиться можно. Не играя раз за разом, пока не запомнят. До выхода из лагеря Макалаурэ проводил его. На прощание он ограничился пожатием руки, но взгляд говорил куда больше. - Надеюсь, ещё увидимся, Кано. Лаурэ надеялся также.