22:4

      — Ты разве не санитар? Шатенка в голубой сорочке медленно идёт в его сторону, растеряно оглядываясь по сторонам, удивляясь, видимо, отсутствию дверей в кабинках. Наверное, кто-то из новеньких, нет, скорее всего кто-то из новеньких, кого только что привезли — никто другой бы так не столбенел. В последние месяцы к ним внезапно начали заселять женщин. Вроде как, в женском отделении больше не было места — не то чтобы он интересовался. У них и самих не было — менее удачливые спали на кроватях прям в коридорах. Леви, сидящий на подоконнике, по привычке поднимает сигарету над головой и, на всякий пожарный, выставляет перед собой ногу.       — Не дам, — говорит он, не сводя с неё глаз. — Даже бычок не дам, проваливай. И вообще-то, — добавляет он сердито, — это мужской сортир.       — Вроде как это единственный сортир. — Она пожимает плечами. — Так что? Я видела, как ты всё утро мыл полы в разных палатах. Убедившись, что она не собирается покушаться на сигареты, Леви подбирает по себя ногу и снова затягивается. «Без очков она, наверное, ещё симпатичнее», — думает он и тут же машет головой, пытаясь прогнать эту мысль.       — Не санитар, — говорит он и гордо добавляет: — Они мне позволяют работать. И даже платят за это. Он трясёт перед ней пачкой, говоря: «Во», и обратно прячет её под резинку пижамных штанов. Она не кажется впечатлённой, наоборот — удивлённо вздёргивает брови и безмолвно открывает рот, как выброшенная на берег форель. Как-то, лет десять назад — а может и больше, — они с дядей ловили таких в Норт-Платт и кидали в ведро: они так же глупо размыкали рот и выпучивали глаза, воняя кровью и речной тиной. От возникшего, как наяву, запаха крови желудок начинает мутить, а руки — чесаться. Леви ещё раз аккуратно затягивается, стараясь не докурить до фильтра, и прислоняется спиной к холодному оконному стеклу.       — Они заставляют вас работать? — с ужасом спрашивает она, подходя ещё ближе.       — Нас, — поправляет Леви и холодно улыбается. — Мы по твоему отличаемся?       — Нас, — цедит она, скрещивая руки на груди. — Мы должны ещё и работать? «Точно новенькая, — думает он, осторожно туша сигарету о потрескавшийся подоконник, — и видимо впервые здесь». Другие бы радовались такой возможности — можно выторговать сигареты, лишнюю порцию или даже какую-то магазинную еду, а особо добреньких даже уговорить купить что-то конкретное типа книжки или настольной игры. Леви складывает бычок в пачку на потом и спрыгивает на пол. Говорит:       — Тебе могут разрешить, если будешь хорошо себя вести. — Подходя к выходу, добавляет: — Лучше оставляй входную дверь открытой. Из-за пропущенного завтрака желудок сворачивается бантиком, как некоторые завязывают черенки у вишни языком — кто-то показывал ему подобный фокус, но Леви не помнит кто и было ли это на самом деле: некоторые события стёрлись из памяти под чистую, как и некоторые дни, недели и даже года, превращая прошлое в один огромный пузырь из протёртых кусочков пазла. Он наизусть помнит какие-то страницы из Библии, несколько серий антикварного роуд-шоу, но не помнит справа или слева находится его палата. Где вообще находится это «право» и «лево». В спину доносится:       — Подожди! Леви оборачивается, наблюдая, как она подбегает к нему, больше даже не пытаясь изобразить на лице спокойствие или любопытство — скорее чистая паника. Как и у всех здесь в первое время, а у некоторых — на постоянной основе: у любителей поныть «а когда меня выпишут?» после поджога машины или вырезания собственного кадыка.       — А тебя за что сюда упекли? — спрашивает она, нервно бегая по нему глазами. — Кому ты не угодил? «Из тех, кто думает, что мир весь настроен против неё», — приходит к выводу Леви, хмыкая. Может, у них есть что-то общее — мания преследования или типа того. Он подходит ближе и стучит указательным пальцем ей по виску — она даже не дёргается, будто не боится, что он мог бы придушить её прямо сейчас.       — Всё это время, что мы разговариваем, очкастая, — говорит он, — я слышу пение птиц. Она на это распахивает глаза ещё шире и вздёргивает брови, будто в неверии — это даже забавно выглядит, почти как в мультиках. Ещё одна заблудшая душа. Леви выходит в коридор, а она семенит следом, спрашивая, как его зовут.       — Леви, — говорит он и тормозит, замечая, что они прошли уже несколько метров. — Ты же из наблюдательной? «И правда похожа на только что выловленную форель», — думает он, смотря, как она хмурится, то и дело размыкая и смыкая губы. Очаровательное создание.       — И этой палаты? — уточняет он, указывая рукой на общую для всех только что поступивших или требующих особого наблюдения комнату. Она поспешно кивает. — Тогда пиздуй обратно, пока не заметили, что ты тут шляешься.       — А ты тогда почему тут шляешься? И снова идёт следом, вынуждая останавливаться. Леви закатывает глаза в раздражении: кто-то вообще удосужился объяснить ей правила? с каких пор он должен этим заниматься? Ему, в конце концов, за такое не платят, да и вообще — будто своих дел у него мало. Своих дел у него, конечно, не мало — их вообще нет, и тем не менее — на такое он не подписывался. Но становиться, хоть и косвенно, причиной её страданий было бы грехом.       — Потому что я не из этой, — говорит он, медленно проговаривая слова на случай, если не поймёт с первого раза. — А ты из этой. Я могу шляться где захочу, а ты нет, пока тебя не переведут. Ну, бывай.       — И что мне за это будет? — спрашивает она, преграждая ему дорогу, как маленький назойливый таракан, который почему-то смотрит на него сверху вниз. — Это же всё неправильно, я же не заключённая.       — Неугомонная, — вздыхает он, поглядывая в сторону двери. — Чем дольше ты тут стоишь, тем быстрее узнаешь. Я бы посоветовал поторопиться. Она смотрит на дверь так, будто надеется, что сейчас она взорвётся вместе с этой больницей, и ей не придётся никуда идти. К её сожалению, это не сработает: он пробовал проворачивать этот трюк множество раз, и даже у него ничего не вышло. К тому же, наверняка он не единственный — скорее всего, прямо сейчас подобный фокус пытаются исполнить минимум половина пациентов — из тех, кто ещё не потерял веры и не отрубается от утренних колёс. Может, несколько сотрудников занимаются тем же самым — он не был бы удивлён. Не удержав в себе сострадание, Леви говорит, что наверняка это ненадолго, если её состояние не тяжёлое.       — Я не сумасшедшая, — цедит она, опуская голову. Зачем-то пытается одёрнуть рукава сорочки, которые слишком короткие — чуть ниже локтя — для подобных манипуляций. Такими темпами у неё выйдет разве что порвать на спине завязки, удерживающие её на теле, и предстать в коридоре в одном неглиже. Впрочем, не то чтобы он отказался от такого зрелища — он очень даже за и очень даже старается не представлять это прямо сейчас.       — Ага. — Леви кивает. — Я тоже. Её возмущённый взгляд вызывает какое-то подобие умиления, хотя того и гляди кинется, как маленькая злобная собачонка, прямо в шею. Может, теперь она представляет, как он сам взрывается, но не на того напала — с Леви подобные фокусы не работают. Да и скорее всего, это тоже уже кто-нибудь пробовал, а он всё ещё жив-здоров.       — Я не шучу, — сообщает она с таким обиженным видом, словно ожидала от него лично врученную в руки выписку и тысячу извинений. — Меня тут вообще быть не должно.       — Ага. — Леви снова кивает. — Ну чеши давай, хватит меня донимать.       — Меня, кстати, Ханджи зовут, — говорит она, и в этот же момент у неё за спиной открывается дверь. «Слава господу, что там сегодня Мэтт», — думает Леви, проглатывая панику, тревогу и облегчение одновременно при виде его выплывающей из палаты фигуры, хмуро оглядывающейся по сторонам. Конечно, именно её ищет: натыкаясь на них взглядом, он, всё так же хмуро, движется в их сторону, и, конечно, Мэтт скорее всего ограничится словесным предупреждением и назидательным качанием головой, но мало ли кто там может сидеть вместе с ним, да и если Бог заложил ему в голову какую-то идею, значит, не просто так. Леви хватает её за запястье, когда Ханджи начинает оборачиваться в сторону Мэтта, и тянет на себя, опять удивляясь отсутствию у неё на лице хоть какого-то замешательства или испуга — могла бы постараться ради приличия.       — Что тут происходит? — грозно спрашивает Мэтт, и те, кто его не знают, может и правда купятся на это наигранное раздражение — Ханджи, например, именно это и делает, отступая ближе к нему на несколько шагов. — Зоэ? Я тебя потерял. Что ты тут делаешь?       — Да господь с тобой, Мэтт, — цокает Леви, качая головой. — Я её еле уговорил пообщаться, иди отсюда.       — Вижу, — сухо отвечает Мэтт, бегло осматривая её сверху донизу. — Скорее еле напугал. И что ты уже ей наплёл? Он тебе ничего не сделал? — последнее взволновано спрашивает уже у неё, мгновенно меняя гнев на благосклонность. Леви сердито пялится на него, получая в ответ только вопросительно поднятую бровь. Говоря по правде, он очень даже возмущён: чем, скажите на милость, он заслужил подобные подозрения? Он уже давно даже ни с кем не дискутирует (что, почему-то, всегда трактовалось как признак агрессии), не спорит, в целом ведёт себя приличнее некуда, если не считать периодических злобных огрызаний. Да, возможно, на прошлой неделе он чуть не подрался в комнате отдыха с одним из пациентов, чуть не отлетев в острое отделение, но — господь свидетель! — не он первый начал.       — Ничего я не делал, — обиженно ворчит Леви, шаркая тапком по полу. — Я лет пять женщину не в халате не видел, тебе жалко что ли?       — Посмотри по телику, — советует Мэтт. — Тебе не положено. — Он переводит взгляд куда-то ему за спину. — Ты уже получил таблетки?       — Вот иду.       — Вот и иди, — строго говорит Мэтт, похлопывая его по плечу. Добавляет, снова обращаясь к Ханджи, сразу меняя голос на что-то, отчего хочется утонить у него про родство с лабрадорами: — А ты — пошли со мной. Ханджи, на это время замершая на месте, в ответ сама вцепляется в его ладонь, которая вот-вот покроется испариной от подобных манипуляций. Леви делает глубокий вздох, надеясь запомнить хоть чьи-то прикосновения на ближайшую вечность, отцепляет её от себя, напоследок сжав руку в знак поддержки, и еле слышно говорит:       — Иди, очкастая, он тебе голову не откусит.       — Леви, — нетерпеливо бросает Мэтт, угрожающе упирая руки в бока. — Я кому говорю? Леви повторяет: «Иду-иду», выставляя перед собой ладони, смотрит, как утомлённо Мэтт качает в ответ головой, словно замучался с ним, как после попыток не дать целому отделению коллективно уснуть до отбоя, и с чувством выполненного долга оборачивается, когда Мэтт и Ханджи скрываются за дверью палаты. Очередь, которую он тщетно надеялся пропустить, всё ещё гигантской нескладной многоножкой топчется около раздачи — за головами даже не увидеть, кто там на дежурстве. Ощущение, что с каждым днём людей становится только больше, — ответов на вопрос, в честь чего их многолетний почти-мирный почти-покой за последние недели так нагло разбередили новыми лицами, у него нет, и едва ли кто-то другой их предоставит. Ему даже не скажут, что за дерьмо высыпают из мензурки в рот прямо сейчас, если он спросит.       — Открой рот, — равнодушно требует Николь — мисс Миллер — и лезет в лицо шпателем. От одного её взгляда яйца сжимаются в крошечную горошину: вечно безразличная ко всему происходящему медсестра, от которой постоянно пахнет хлоркой и формальдегидом — разве что забавные кляксы-веснушки на бледных щеках делают её хоть немного похожей на живого человека. С ней он старается не пересекаться чаще положенного, а при встрече на всякий случай закрывает глаза — чтобы было сложнее залезть ему в голову. Всё равно нет смысла притворяться дружелюбным — сколько он себя помнит, Николь — мисс Миллер! — днями сидит на сестринском посту, томно вздыхает, глядя в сторону окна, и изредка переплетает жирную рыжую косу, игнорируя любого, кто рискнёт подойти — если конечно, её не довести: в плохом настроении она дёргает за короткие волоски клюющих носом пациентов, особенно дедов, чтобы не уснули после вечерних лекарств раньше времени — не мешали потом по ночам своими бреднями и шатанием по палатам, а смирно спали по кроваткам, не отвлекая никого лишний раз. Леви морщится — не везёт с самого утра: эта скорее вырвет ему язык и заставит проглотить вместе с колёсами, чем позволит припрятать. И это даже с условием, что он научился незаметно просовывать таблетку в ямку от выбитого зуба, прямо рядом с зубом мудрости. Но хотя бы не растёрла в порошок — а значит, так быстро не растворится. У палаты его ловит Оскар — чтобы «поболтать». Кроме как болтать, шатаясь вперёд и назад по длинному коридору, делать тут, говоря по правде, особо нечего, вот только Оскар — немой. Вернее, почти немой: спустя минут десять молчания или его, Леви, монолога, он может внезапно выдать пару вполне осмысленных фраз, а иногда способен даже на небольшой разговор. Оскар — эмигрант из Польши, и чаще всего он разговаривает либо чтобы поругаться на свою родину (вроде как, она его «бросила», хотя, вроде как, Оскар вполне добровольно сам её бросил), либо на свою великую любовь, Lubov, которую оставил там же. Ещё Оскар любит дёргать за рукав халата, игнорируя его раздражение, и следовать по пятам, как новорожденный утёнок за уткой.       — Не сейчас, — просит Леви и едва слышно цедит «блять», случайно ударяясь о ножку кровати, криво стоящую в коридоре. Он пинает её в отместку и сдвигает обратно к стене. Оскар явно не впечатлён его решением — хмурит лицо, от чего оно всё покрывается множеством складок, словно тоненькими гусеницами, и лупит своими почти прозрачными глазами через толстенные линзы очков.       — Леви, — ошеломлённо говорит Оскар. Он осуждающе качает головой и чешет нос — на что Леви закатывает глаза, — но всё же отходит от него и заглядывает в палату напротив через слегка приоткрытую дверь: стоит так несколько секунд, потом отступает к стене, потом возвращается и заглядывает снова. Ну, главное, чтоб не начал дрочить посреди коридора — было бы прискорбно лишиться такого приятного собеседника, пока он будет думать над своим поведением, привязанный к кровати. У заветной двери сортира никого не наблюдается, как и внутри него. Леви боязливо оглядывает коридор, высматривая, может ли кто его заметить и пойти следом, в случае долгой отлучки: мисс Миллер слишком отвлечена Фрэнком — долговязым пацаном, едва достигшим совершеннолетия, вечно расчёсывающим кожу на шее и ладонях до крови. Он пытается закрывать голову предплечьями и отказывается открывать рот: все знают, что Фрэнк ни за что не согласится добровольно принять что-то из чужих рук, как и то, что Фрэнк прилежно пьёт любые лекарства — мисс Миллер тоже знает это, но мисс Миллер не то чтобы ебёт, что хочет Фрэнк. Скорее всего, мисс Миллер вообще ничего и никто не ебёт. Мэтт не показывает носа из наблюдательной палаты, и кого-то третьего не хватает — пост, за стеклянной оградой, пустует, но остаётся только надеяться, что устраивать осмотры в туалете не стоит в списках дел на ближайшие полчаса. Леви проскальзывает за дверь, оставляя её слегка приоткрытой, — чтобы снаружи не было ничего видно, но при этом не выглядело подозрительным, — и забегает в последнюю кабинку около окна. Ему пиздец, если кто-то спалит, ему такой пиздец — но за последние пару месяцев никто так ничего и не заметил, что лишь лишний раз доказывает, что он всё делает правильно. От висящего над головой таймера все внутренности горят, как утопленные в маринаде, — его дёргает почти каждую секунду от любых шорохов за дверью и даже от скрипа собственных тапочек по плитке, и ничего из этого, блять, не помогает — рвотный рефлекс в его организме давно забыл, что должен быть рефлексом, особенно, при пустом желудке, требуя ошеломляющих усилий хоть для какого-то результата. Из ошеломляющего у него, кажется, пока только царапина на нёбе. Распахивающаяся дверь с быстро приближающимися шагами — и Леви чуть не валится лицом в толчок, едва успевает спрятать покрасневшую руку в запахе халата, теперь чуть не выблёвывая собственное сердце, подскочившее до глотки, как лампочка при выбитых тридцати баллах на King of Hammer в Диснейленде. Не то что бы он в курсе, какие аркадные автоматы есть в Диснейленде, но раз что-то подобное было в их захолустье в Сейлеме, штат Миссури, то наверняка есть и там. Обернувшись, он опять видит стоящую за спиной Ханджи.       — Что, очкастая? — сердито спрашивает Леви, отходя к окну. — Пришла посмотреть, как я ссу?       — Вроде как это общий туалет, а не твой. — Она пожимает плечами и, подходя к нему ближе, признаётся: — Я видела, как ты сюда зашёл и долго не выходил. Думала, что ты снова куришь.       — Там скучно, — добавляет она, прислоняясь спиной к стене, и отводит взгляд куда-то в пол. — И никуда не выпускают особо. Что ты тут делал? Леви от подобной вопиющей наглости чуть не давится воздухом.       — Думал о Диснейленде, — говорит он, направляясь быстрым шагом к раковине, обжигается ледяной водой. — Говорят, там больше всего призраков в мире, чёрт подери, любой, кто туда приедет имеет огромный шанс встретиться с ними, представляешь? Достаточно просто попасть туда, и наверняка наткнёшься на какого-нибудь, можешь себе представить это? Леви оборачивается, намереваясь спросить, не видела ли она случайно чего-то подобного, но неожиданно обнаруживает Ханджи прямо у себя за спиной и раздражённо говорит: «Не подкрадывайся». Некоторое время назад у них лежал Алан — недолго, месяца три, не больше, — и рассказывал, что видел свою жену в зеркале в ванной. Алан говорил: «Но она умерла за неделю до этого, её не могло быть там». Алан был абсолютно нормальным и ему можно было доверять. «Она стояла, почти прозрачная, понимаешь, и лицо у неё было почти белое, с огромными распахнутыми глазищами, как это возможно?» — вот его собственные слова. Они нехило поругались, потому что Леви утверждал, что если бы она умерла, то он не мог видеть её в зеркале, а Алан придерживался противоположного мнения, пока вдруг не заявил, что это был временный психоз, и теперь он это понял.       — Первый раз слышу об этом, — говорит Ханджи и лукаво добавляет: — Хочешь встретиться с призраком?       — Нет. — Он качает головой, вытирая мокрые руки о подол халата. — Мне надо встретиться с ними, чтобы доказать, что их не существует. Диснейленд самый надежный вариант.       — Но как ты это сделаешь, если их не существует?       — Господи, — говорит Леви, облокачиваясь плечом на стену. — В том и смысл, что я их не встречу, очкастая, потому что их нет. Если я приеду туда и никого не увижу, это доказывает, что их не существует. Если Бог присутствует только в воображении, тогда мы можем представить лучшее существо — то, которое присутствует и в реальности, но мы не можем вообразить что-то лучше Бога. Вот так это работает. Ханджи не выглядит особенно впечатлённой. Леви разглаживает халат и скрещивает руки на груди.       — Ансельм Кентерберийский, — добавляет он.       — Вот как? — спрашивает она и поправляет очки, надавливая пальчиком по центру оправы. — Но я не про это спрашивала. Тебе не нравится пить таблетки? «Сука», — думает Леви, и чуть позже: «Она откуда-то знает». Нет даже смысла оправдываться — её не обманешь. Может, их вообще не просто так привозят? Он ещё раз бегло осматривает её с ног до головы, но не находит ничего специфического — чего-то, что могло как-то выдать в ней недоброе. Он уже забыл про таблетки, забыл, что ничего не получилось, и теперь с этим придётся разве что смириться — хотя он и упадет, он не будет окончательно повержен, ибо Господь поддерживает руку его.       — Следишь за мной? — спрашивает он, стараясь не выдать никаких подозрений в голосе. Ханджи явно пытается улыбнуться, но она вся настолько варёная, что получается это довольно паршиво. У неё как будто всё получается паршиво и вяло — она постоянно то начинает поднимать руку в каком-то жесте, но почти сразу её опускает, не доводя до конца, хотя с утра мельтешила перед ним подпалённым мотыльком.       — Вот ещё, — отмахивается она, отводя взгляд, и на этот раз валится к стенке кабинки. — Тебя было слышно.       — А ты не подслушивай, — огрызается он. — И чё ты хочешь за это? Едва ли ему удастся предложить что-то более ценное, чем таблетку артана — за неё тут хоть мать, хоть родину сдадут, а уж его подавно. Но раз она новенькая, скорее всего купится на его предложение.       — В смысле?       — Ну, — говорит Леви, закатывая глаза, — что тебе нужно, чтобы ты никому не рассказывала? Он жалеет, что открыл рот даже не успев до конца договорить, от одного только взгляда на Ханджи: над ней, разве что, только фейерверки не взрываются, и она в пару шагов приближается вплотную, начиная шептать на ухо:       — Слушай, помоги мне…       — Придержи коней, — говорит он, тут же отшатываясь назад от резкого запаха каких-то свежих цветов и цитрусов — чего он давно не чувствовал, и, сейчас, его начинает потряхивать от усилий, которые приходится прикладывать, чтобы не зарыться лицом в её волосы. — Ты же, блять, не настолько наивная, чтобы думать, что я тебя отсюда вытащу? Всё здесь пахнет дерьмом — от коридоров и палат до сортира и комнаты отдыха, запах дерьма давно стал фоном, на котором развиваются абсолютно все происходящие события — разговоры, еда, игры в настолки и даже сон. Чаще всего он привык почти не замечать его, но сейчас, на контрасте, рвотный рефлекс даже вспоминает, как ему нужно работать.       — Меня и так выпустят, — уверенно говорит Ханджи, снова подходя ближе. — Это всё ошибка, и как только об этом узнают мои друзья, они всех на уши поднимут.       — Ага. — Леви кивает. Он уверен, что слышал точно такое же предложение раз сто. — А от меня чё надо?       — Я из движения «Демократичная психиатрия», слышал про такое? В общем, помоги мне написать статью.       — Журналистка? — кисло спрашивает Леви. Она активно кивает. «Блять, — думает он, — лучше б попросила шоколадку».       — Мы выступаем против принудительной изоляции в закрытых лечебницах и растущей карательной психиатрии в политических целях. Разоблачаем нечеловеческие условия и жесткое обращение с пациентами. — Она невесело усмехается, обнимая себя руками. — Вот почему я здесь. Эти гады просто посмеялись надо мной, объявив мой последний репортаж бредовой идеей, и сослали меня сюда же. Всё это место… этот ад… — продолжает она и ударяет ногой несчастную кабинку, — …оно совмещает в себе буквально всё.       — Говоришь, как листовка, — отвечает он. Леви не может понять верить ей или нет, всю эту историю она могла выдумать от начала и до конца, либо выдумать, но искренне в неё верить, либо действительно говорить правду, но последнее звучит очень абсурдно — у них тут нет ничего из перечисленного, и больше всего это похоже на бредовую идею. Такую же бредовую идею, только про своё происхождение от какого-то инопланетного разума, который до сих пор наблюдает за ним, любит рассказывать Артур — противный пузатый старик, стучащий по столу кулаком после каждого слова, что находится здесь даже дольше него самого. Сколько бы Леви не пытался достучаться до его разума — это никогда не приносило результатов, но он всё равно не сдаётся: Артур — его личное испытание, которое ему до́лжно преодолеть, чтобы найти способ вывести Артура на путь истины — на то воля Его. В любом случае, у Леви, как у жертвы наглого шантажа со стороны Ханджи, нет никакого выбора и нужды в вере её словам, чтобы принять решение. Но он, всё же, аккуратно подмечает:       — У нас тут нет нихрена такого, про что ты рассказываешь. — Её взгляд тут же становится недружелюбным, и Леви поспешно добавляет: — Разве что с тобой произошло какое-то недоразумение, очкастая. Но все люди блуждающие овцы, потерпи немного и тебя выпустят, как только это осознают. Злится она, кажется, ещё сильнее прежнего.       — Нихрена нет, говоришь? — шипит она, практически как змея — разве что не высовывает раздвоенный язык и не кусает его в артерию. — Да я здесь всего пару часов, но уже скоро и правда с ума сойду, шутишь? Нет нихрена, — повторяет она и начинает раздражённо ходить взад-вперёд. — Меня не выпускают из палаты, будто я заключённая, заставили выпить какую-то херню и даже не сказали что это, только посмеялись надо мной, а заставили выпить только потому что я, видите ли, задавала им вопросы, это нормально по-твоему? Отобрали половину вещей, отобрали мобильник, даже халата не выдали, чтобы нормально прикрыться, не положено, говорят. — Последнее она произносит, явно передразнивая Николь — получается у неё вполне неплохо. — Вот скажи, почему у меня, например, отобрали книжку? Книг можно брать сколько угодно — у них есть огромных книжный шкаф, и никто читать не запрещает. Леви так и говорит:       — Не знаю, очкастая, не должны были. Если я тебе её верну, мы в расчёте? В принципе, не составит труда выпросить её вместо курева за помощь на кухне или уборку. Обидно, конечно, потому что осталось всего пару сигарет, но их, может быть, получится у кого-нибудь стрельнуть.       — Блин, да не в этом проблема вообще, — говорит Ханджи с каким-то отчаянием и забирается на подоконник, упираясь локтями в колени. — Ты не понимаешь что ли? Почему её вообще отобрали?       — Говорю же, не знаю, не должна были. — Чуть подумав, он добавляет: — Если только она не в твёрдой обложке.       — А какая, блин, разница, в какой она обложке?       — Понятно, — утомлённо выдыхает Леви. Он чуть было не поверил, что к ней и правда относятся несправедливо. — Их нельзя выносить из комнаты отдыха, попроси, и её положат там в шкаф. Сможешь приходить и читать сколько угодно.       — Ты сейчас издеваешься надо мной? — спрашивает она, роняя голову на ладони. — Это же абсурдно.       — Ничего не абсурдно, — спорит Леви и заглядывает в коридор, проверяя, не подслушивает ли их кто-то. — Вдруг ты решишь выколоть себе глаз. Тебе, кстати, лучше свалить, пока Мэтт не пошёл тебя искать.       — Он не пойдёт, — бубнит она едва слышно, вынуждая его отлепиться от двери и подойти к окну. — Мы договорились, что я могу выйти, если не буду отходить далеко. Так ты мне поможешь? При одной только мысли об этой авантюре и к чему она может привести, его разве что только в холодный пот не бросает. Но если Ханджи расскажет кому-то про таблетки, то он окажется в остром отделении под капельницей быстрее, чем успеет пожалеть об отказе сотрудничать с ней. А за этот маленький бунт, скорее всего, максимум переведут в наблюдательную палату и лишат всех привилегий, разочаровано покачав головой, да и то, только если Ханджи им эту статью под нос засунет, пока тут находится. И, говоря по правде, было бы о чём писать, чтобы это хоть кого-то волновало. «Можно подумать, у меня есть выбор», — раздражённо думает Леви и говорит:       — И чё от меня требуется? Театрально хлопнув в ладоши, Ханджи спрашивает, почему ему не нравятся таблетки. Как это вообще, блять, связано со всем её предыдущим представлением Леви не особо понимает — это кажется до одури подозрительным, будто она свою разоблачающую статью собралась писать лично про него по чьему-то заказу. «Может так и есть?» — размышляет он, но быстро отказывается от этой идеи — никому бы это не всралось, по крайней мере, не из-за таблеток.       — Мне от них дерьмово, — признаётся Леви и, решая, всё же, честно выполнить свою сделку, добавляет: — Ну и они бесполезные.       — Бесполезные? — переспрашивает она и отводит взгляд куда-то ему за спину. Он, на всякий случай, тоже оборачивается, но никого там не находит. — А почему ты вообще здесь? Чем ты болен?       — Я же тебе уже рассказывал, — с досадой говорит Леви. — У меня в голове поют птицы, а иногда это неразборчивый шум, будто стоишь посреди галдящего коридора в толпе, и никакие лекарства не помогают.       — Только это?       — Ага.       — И так всё время? Даже сейчас?       — Всё время и даже сейчас, — говорит Леви. Ханджи задумчиво смотрит на него, прикусывая губу, и, спрыгнув с подоконника, оборачивается к окну.       — Везде эти решётки. — Она вздыхает. — И как ты с этим живёшь?       — Привык не обращать внимания. — Леви лишь пожимает плечами. — В принципе, ничего страшного.       — А в чём тогда смысл лечения, если не помогает? Ты говорил врачу, что тебе плохо от них? И зачем тебя вообще держать здесь, если ты и так адаптировался?       — Я сказал тебе, что таблетки не помогают, — протестует Леви. — А больница как раз помогает. Ханджи снова поворачивается в его сторону и щурится, осматривая таким внимательным взглядом, что Леви невольно сам опускает глаза, проверяя, всё ли в порядке с его внешним видом. Из-за линз её глаза и так кажутся очень маленькими, а теперь вовсе превратились в две крохотные щели, окаймлённые пушистыми ресницами, словно множеством крохотных лапок, из-за солнечных лучей, отбрасываемых на её лицо, почти золотистого цвета. «Попроси её снять очки», — думает Леви и говорит:       — Сними очки.       — Что? — Ханджи удивлённо вздёргивает бровь. Леви раздражённо вздыхает:       — Я говорю, сними очки. Можешь?       — Ну ладно, — говорит она и послушно снимает их. — Так что ты имел в виду? В смысле, больница тебе помогает? Леви с трудом отводит от неё взгляд («Действительно, ещё симпатичнее»), чтобы проверить за окнами, и внимательно осматривает помещение. Отходит от подоконника — на что Ханджи тут же спрыгивает с него и начинает идти следом, — мимолётом заглядывает в кабинки и в коридор. Леви мнётся: он, вообще-то, не хотел бы рассказывать, он об этом рассказывал только Оскару, но в Оскаре Леви уверен — а Ханджи он видит второй раз в жизни и подвергается жёсткому шантажу с её стороны. Что-то ему подсказывает, что она безобидная, но просто так довериться этому было бы глупо. С другой стороны — он должен быть честен, раз у них уговор. Леви раздражённо вздыхает. Отвратительная безвыходная ситуация.       — Короче, я тебе пока не могу рассказать, — предлагает Леви компромисс. — Но это не совсем связано с лечением, в другом смысле помогает. В общем… — Он закусывает губу, решая сколько, всё же, можно ей рассказать, и добавляет: — Я тебя немного понимаю, очкастая, — говорит он, подходя к ней ближе, и шепчет на ухо, вздыхая чуть больше необходимого: — Некоторым свиньям тоже не нравилось, чё я говорил. А тут никто не может меня достать. Эти стены вокруг, — он, для наглядности, обводит пальцем всю комнату сортира, — они могут и защищать тех, кто находится внутри. Она, разве что, только рот от удивления не распахивает. Рассерженно говорит: «Я так и знала», а потом ещё раз повторяет: «Я так, чёрт возьми, и знала». В этот же момент дверь прямо перед ними распахивается — Леви чуть не выпрыгивает из собственной кожи от неожиданности и пытается глубоко вздохнуть, проталкивая бешено скачущее в глотке сердце обратно на своё законное место. Входит Оскар. Оскар смотрит на Ханджи, Леви смотрит на Оскара, Леви думает: «Блять» и «Не надо было вспоминать об Оскаре».       — А теперь вали отсюда, — говорит он Ханджи, подталкивая Оскара в спину в сторону окна.       — Курить, — говорит он уже ему. — У меня есть, я тебе дам.       — Что с ним? — взволнованно спрашивает Ханджи.       — Очкастая, — говорит Леви, оборачиваясь, — съеби сейчас по-хорошему отсюда. Потом договорим. Слава господу, в Ханджи есть хоть что-то от послушания — она бросает ему на прощание «не забудь только», и выходит наружу. Леви запрыгивает на подоконник, смотря, как Оскар переводит взгляд с кабинки на него и обратно, думая о чём-то своём, пока сам выбирает — достать сигарету или они обойдутся бычком. Нет, вдвоём они им не обойдутся, думает Леви с грустью, и вытаскивает из пачки целую. Оскар, определившись со своими действиями на ближайшее время, подходит к нему и облокачивается о стену рядом.       — Женщины, — многозначительно произносит Оскар, медленно кивая головой.       — Ага, — говорит Леви, закуривая. Делает сразу несколько затяжек и передаёт ему сигарету. — И прицепилась же именно ко мне.       — Любка такая же, — говорит он, рассматривая сигарету в руках, прежде чем неспеша затянуться. — Всё равно ушла, дрянь. Кура. Ангел.       — Это ты ушёл, — поправляет Леви. — И что мне с ней делать-то?       — Я б её и так, и эдак, — жалобно говорит Оскар, шлёпая себя по животу. — Хо, хо-хо-о.       — Кого? — с подозрением уточняет Леви, забирая у него из рук сигарету. Оскар мечтательно улыбается и говорит:       — Любку. Следующие десять минут Оскар не произносит ни слова.