22.0

      — Почему вас всех так интересует, как часто я сру, док? — бубнит Леви, даже не поднимая со стола головы — только катает по нему ручку, пока она не упирается в кончики пальцев, и в другую сторону — пока не докатывается до фотографии в рамке, стопорясь о неё. — Это какой-то не очень здоровый интерес. Леви предпочёл бы её снести, но выбить страйк не получается — едва ли получится сбить её, используя ручку как шар для боулинга, сколько бы сил он не прикладывал, но Леви не сдаётся: долготерпеливый лучше храброго.       — Доктор. Доктор Смит, — терпеливо говорит доктор Смит, поправляя галстук, и, тщательно проговаривая каждое слово, будто он глухой или слабоумный, добавляет: — Мне нужно, чтобы ты честно ответил на все мои вопросы, Леви, ты с этим справишься? Ручка снова врезается в рамку и медленно катится обратно в его сторону. По-хорошему, тут вообще не должно быть ни этой фотографии, ни этой ручки, ни этого сраного доктора Смита — всю неделю Леви ждал вторника, чтобы встретиться со своим лечащим врачом — прелестной миссис Синклер, энергичной краснощёкой женщиной за пятьдесят, с ярко-красным лаком на ногтях и чёрным-платьем в крупный горошек под халатом. Она всегда наливала ему вкусный чай с бергамотом и сахаром, показывала, какие рисунки для неё нарисовали другие пациенты, и любила вывешивать их на стены в кабинете. Спрашивала про все больничные сплетни и «что там у тебя новенького произошло за неделю?», и только вернувшись в палату до Леви доходило, что она незаметно задавала все свои тупые вопросы, на которые он, так же для себя незаметно, отвечал, а потом позволял ей проворачивать этот трюк на следующей неделе, потом на следующей, и так каждый месяц и каждый год. Она просила называть её «миссис», а не «доктор», и была самым стабильным, что было у него в жизни, а теперь на её стуле, в её кабинете сидит этот доктор Смит, ставит на её стол свои фотографии в рамочках и диктует с листочка свои тупые вопросы. Сколько будет 100-7? Что ты ел на завтрак? Ты сейчас злишься, Леви? Как звали твоего первого учителя? Что общего у сливы и вишни? А у карандаша и ботинка? Почему ты злишься?       — Это у вас какой-то пунктик на обращение? — спрашивает Леви. — Можем поговорить о вашем детстве.       — И что ты хочешь узнать?       — Где миссис Синклер, док? Доктор Смит вздыхает и натягивает на лицо улыбку. «Не верь ему», — думает Леви, ещё раз пуляет ручку в сторону рамки и, неожиданно, у него получается — ручка сбивает заднюю ножку и рамка падает на стол лицевой стороной вверх — он успевает рассмотреть только девочку лет десяти в оранжевом сарафане и джинсовой курточке сверху, она держит за руку мужчину, стоящего у неё за спиной, и доктор Смит поднимает рамку обратно, переставляя её на другую сторону стола.       — Лаки страйк, — говорит Леви.       — Доктора Синклер перевели в другое отделение, я уже говорил, — повторяет доктор Смит, подпирая голову ладонью. — Давай вернёмся к нашему разговору, я хочу, чтобы…       — И почему её вдруг перевели? — перебивает его Леви и отлепляется от стола, откидываясь на спинку стула. — Она работала тут годами, и тут её вдруг внезапно переводят именно сегодня.       — Думаешь, это как-то связано с тобой? Леви хмыкает.       — Нет, не думаю, — говорит он, скрещивая руки на груди. — Она просто ничего не говорила о переводе. Доктор Смит говорит: «Ладно» и начинает что-то активно писать на бумаге перед собой, так выставив предплечье, что оно полностью скрыло лист, при этом больше не задавая вопросов. Чтобы Леви такого не сказал, это явно не требует настолько долгих записей — он ждёт минуту, две, не выдерживает, спрашивает:       — Чё вы там пишете?       — Что, прости? — спрашивает доктор Смит, поднимая на него глаза. Смотрит, почти не мигая.       — Чё вы там, говорю, пишете? — повторяет Леви, сильнее сжимая ладонью локоть. — Чё я такого сказал?       — Хочешь посмотреть? «Змея, вот ты кто», — думает он, смотря на ничего не выражающие глаза доктора Смита. Он доверительно улыбается, замечая его жадное любопытство, и даже подталкивает лист ближе, словно аппетитное яблочко. Леви ужасно не хочет поддаваться на эти жалкие провокации, но он думает: «Тебе надо знать» и, закусив губу, кивает. Доктор Смит двигает лист ещё ближе, и Леви видит на нём множество маленьких абстрактных каракулей, отдалённо напоминающих попытку нарисовать цветы.       — Вы это специально, — цедит Леви, двигая листок обратно в его сторону.       — Мне просто стало скучно, — отвечает он примирительным тоном, пожимая плечами. — Ты не разговариваешь со мной и ничего не рассказываешь. Тебя напрягает, когда я что-то пишу? Мы можем отказаться от любых форм записи во время наших разговоров, если хочешь. «Рука настоящего мастера», — зло думает Леви. Леви очень хочет сказать «хочу», но Леви не дурак — доктор Смит только и ждёт этого, чтобы написать об ухудшении его состояния, сделать вывод, что ему, должно быть, перестало помогать лечение, и прописать новое, которое может оказаться капельницей или уколами, которых он никак не сможет избежать. Чего доктор Смит никогда не поймёт — что с миссис Синклер таких проблем у него не было (хотя она сама почему-то перестала делать при нём записи в один момент) и это всё никакой не симптом: смотря на доктора Смита, на его торчащие из коротких рукавов пиджака руки, на его искусственное лицо — такие лица, наверное, бывают у тех, кому полностью пересаживают кожу после встречи этих лиц с мясорубкой или огнём — и ничего не выражающие глаза, как у подстреленного оленя, Леви подсознательно чувствует, что ему нельзя доверять. «Он враг», — думает Леви и не может избавиться от этой мысли. Хорошо, он немного параноидален и подозрителен, но кто бы на его месте не? Если за вами следят, это никакая не паранойя, а здравый смысл. Сейчас, конечно, за ним никто не следит, но старые привычки умирают с трудом: у него, скорее, проблема Райнера — его старого-нового соседа по палате, морпеха, который так и не вернулся головой из Сомали, — только если Райнер скидывает его посреди ночи под кровать, Леви просто не может быть уверен, что этот врач хотя бы попытается понять его и поверить. Что это заинтересован в нём только как врач. Тем более, доктор Смит даже не пытается завоевать его доверие, как остальные врачи. Тем более, после внезапного исчезновения его миссис Синклер. Тем более, после слов Ханджи. Может, доктор Смит тут вообще из-за неё? Они решили не только запихнуть её в больницу, но и следить изнутри? Если, конечно, Ханджи говорит правду, в чём он пока не особо уверен. И вот, выбора у него опять по сути нет. Единственный верный ответ на вопрос доктора Смита — это «нет», но выдавливать подобное приходится с трудом. Вспоминается, как ему приходилось отвечать в старшей школе: Леви ненавидел, когда учителя спрашивали его о чём-то, даже если он прекрасно знал тему занятий и что отвечать — нет, проблема была в том, чтобы подняться со стула, возвышаясь над всеми одноклассниками, и начать что-то говорить, ощущая на себе внимание всего класса. Иногда у него из головы вылетали все верные ответы, а иногда он просто не мог произнести ни слова вслух, позорно садясь обратно на своё место, — особенно, если его вызывали к доске. Но просто так отказаться отвечать (или предоставить ответ в письменной форме) было нельзя — учителя и без этого его недолюбливали, и он об этом прекрасно знал. Ещё хуже было в колледже: в христианском колледже в Миссури, где Леви изучал богословие и теологию, он смог продержаться только год — последней каплей стала ночь, когда он проснулся с уверенностью, что прямо сейчас один из преподавателей саботирует его исследовательскую работу, а он ничего не может с этим сделать. Собственно, из-за того, что он попытался что-то сделать, его обучение и закончилось — потому что за нарушение комендантского часа были особо строгие наказания, а на дополнительные часы в типографии — где они оплачивали своё обучение в обязательном порядке, — у него не было сил.       — Леви? — говорит доктор Смит, закидывая ногу на ногу. — Ты о чём-то задумался?       — Телячья кожа очень мягкая на ощупь, — говорит Леви. — У овечьей постоянно расслаивается дерма, вы не видели на старых книгах? Чаще всего используется она, это такая морока. — Он качает головой. — Если отодрать кожу от переплёта, то под ней будут следы, прямо там, где был корешок — это от позвоночника. Леви кивает.       — Это… — тянет доктор Смит, — …интересно, Леви, не знал. Любишь изучать переплёты?       — Нет, — он отмахивается, — вы просто мне напомнили. Доктор Смит повторяет за ним: «Угу, вы просто мне напомнили» и говорит:       — Что ты решил насчёт моего предложения? Они все почему-то постоянно повторяют за ним фразы, как какие-то болванчики. Леви уже почти открывает рот, чтобы переспросить о чём он вообще говорит, но внезапно вспоминает про их разговор, про идиотские записи, и ещё секунд десять пытается представить, что будет, если он откажется: вот он чётко и ясно произносит «нет», доктор Смит — а он наверняка так и сделает, — будет специально постоянно писать что-то — или делать вид, что пишет — только чтобы подтвердить свою точку зрения, а Леви подавлять желание перевернуть нахер его стол и отнять все эти записи. Скверная картинка, но делать нечего.       — Да пишите сколько хотите, док, — буднично говорит Леви, снова пожимая плечами. — Вы просто с таким усердием чиркали свои цветочки, будто у вас запор.       — Вот и славно, — говорит доктор Смит, холодно улыбаясь, и кладёт перед собой ещё один лист. — Тогда давай как раз вернёмся к нашим вопросам. У тебя был стул на прошлой неделе? Леви кажется, что он скоро умрёт. Он терпит ещё десять минут этого разговора, и, когда наконец кончается его время, с чувством блаженного облегчения пытается тут же улизнуть наружу, но доктор Смит бросает ему на прощание: «До пятницы».       — Вы чё-то путаете, док, — говорит Леви, держась за стеклянную ручку двери. — Мы с вами встречаемся раз в неделю. По вторникам. Не по пятницам. Сегодня вторник. В пятницу мы с вами не встречаемся.       — Ты встречался раз в неделю с предыдущим врачом, — поправляет его доктор Смит. Леви оборачивается, но тот даже не поднял глаза от своих записей. — А мы будем встречаться два раза в неделю. «Кишки сейчас лопнут», — вот что думает Леви, шкрябая ногтём по ручке из множества стеклянных граней — что-то наподобие восьмиугольника, — пытаясь надавить на неё так, чтобы ноготь не соскальзывал на другую грань, когда он проводит по самому краешку. «Лопнут и зальют кровью весь этот кабинет, кому-то придётся всё это убирать, а потом доктора Смита за это уволят». Он пытается глубоко вздохнуть, но не может избавиться от этого ощущения. Тот, словно опомнившись, выпрямляется, оборачивается в его сторону и говорит:       — Леви, с большинством моих пациентов мы теперь будем встречаться два раза в неделю. По-хорошему, так должно было быть всегда. По-хорошему, у вас ещё должен быть клинический психолог и групповая терапия, но как видишь… — Он раздражённо выдыхает и дёргает узел на галстуке. — У тебя ещё остались вопросы? Леви цедит: «Нет», ещё сильнее сжимая ручку двери, на что доктор Смит говорит: «Тогда можешь идти». На скамье в коридоре его ждёт Мэтт и тут же поднимается с места, когда он выходит.       — Что, боец, — говорит Мэтт, хлопая его по плечу, — что-то не поделили с доктором Смитом? На плетённых кожаных браслетах Мэтта прицеплены железные кулоны — они забавно бренчат, когда он жестикулирует.       — Где миссис Синклер? — спрашивает Леви, обнимая себя руками. Чёрные точки на покрытии пола начинают, как обычно, складываться в разные узоры, если долго на них смотреть.       — Прости, Леви, — отвечает он, — я сам узнал только сегодня. Мисс Миллер ничего не сказала, когда провожала тебя сюда? Леви качает головой и поднимает взгляд, когда они доходят до отделения. Их отделение находится слева, за дверью с мутным стеклом, а напротив — острое, где Леви лежал только два раза, первый из которых при поступлении. Самое дерьмовое, что там есть, — это карцер: бетонная коробка два на два метра, куда его один раз посадили, за то что отвязал от кровати какого-то парня. Ну, или повторил это три раза, после того как его привязывали обратно. Тот никому не вредил — себе в том числе, — но мог выйти из палаты, из которой ему, почему-то, нельзя было выходить, а ещё безостановочно просил его отвязать и орал так, что болела голова. Прямо по коридору находится дверь наружу. Леви спрашивает:       — Когда мы пойдём на прогулку?       — Без понятия, — вздыхает Мэтт, проворачивая ключ со специальным замком. — Ты же знаешь, приказ нового заведующего, пока никаких прогулок.       — Я эту чушь уже месяц слышу, — жалуется Леви, проходя вглубь жёлтого больничного коридора. На него тут же оборачивается Николь, сидящая за постом, но быстро теряет всякий интерес, снова переводя взгляд на комнату отдыха. — Схерали вдруг такие запреты вообще.       — Вот как узнаю, тебе первому расскажу, — обещает Мэтт, подходит к Николь и добавляет: — Сходи позови сюда Артура. Нахальный смех Артура Леви слышит ещё до того, как заходит в комнату отдыха. Артур, шумно постукивая тростью о пол, ходит от одного пациента к другому, пожимая им руки, и пытается доебаться даже до смирно сидящих перед теликом кататоников — которые на это только медленно покачивают головой, — пока не доходит до Ханджи, жмущейся от него в уголке дивана. На ней, наконец-то, тоже больничная пижама и фланелевый халат в серо-бордовую клетку, который она сжимает кулачком у груди.       — Артур, — говорит Леви, — тебя на приём зовут.       — О-о-т как хорошо, вот и хорошо, — кряхтит Артур, хлопая себя по колену, — вот и хорошо, я им всё скажу, они у меня ещё попляшут. Я им всё скажу. Он кивает.       — Чё ты им скажешь? — любопытствует Леви. Ханджи всё ещё продолжает прижиматься к подлокотнику дивана, не поднимая головы, хотя Артур уже потерял к ней всякий интерес.       — Что они, бля, ещё пожалеют, — отвечает тот, поднимая голову на потолок. — За мной скоро придут, и они пожалеют, потому как за мной придут. Во мне много чувств. Бенджамин Франклин. Знаешь такого? — Он снова смеётся, прикрывая рот ладонью. — Я его видел.       — Я тоже, — говорит Леви. Артур в ответ смотрит так, будто его оскорбили. Леви добавляет: — На сотке баксов. Артур отмахивается и, всё так же кряхтя, двигается в сторону коридора.       — Чё, тебя уже перевели, очкастая? — спрашивает Леви, садясь на диван, и оглядывает комнату. — Вот видишь, а ты разнылась вчера. Людей здесь столько, что на всех едва хватает места. «Скоро и сюда койки притащат и будут класть всех подряд», — раздражённо думает он, закидывая ногу на ногу. У стены стоят какие-то девушки, которых он видит впервые, ещё трое сбились в кучку на другом диване, а одна говорит о чём-то с Фрэнком за столиком, пока тот возится с раскраской. У неё ярко-розовые волосы и тату за ухом, она напоминает парня, который ложится к ним на месяц где-то каждые полгода — после расставания с очередной пассией, которую он сам же и бросает. Только у того всё тело в татуировках и он всё время показывает новую, а волосы каждый раз разного цвета. Хорошо, что хотя бы Артура увели, — он чаще всех устраивает балаган. Леви вспоминает угрозы доктора Смита про групповую терапию и думает, что это испытание он точно не переживёт.       — Ну и чё молчишь? — Леви переводит на неё взгляд. — Вчера ты была болтливее. В ответ он слышит только мокрый вздох, подозрительно напоминающий всхлипывание. «Только не это», — панически думает Леви и нагибается, заглядывая ей в лицо, — ну точно: хнычет, кусая губы. «Только этого не хватало», — думает он, поднимая глаза на Николь — та сидит, изредка поворачиваясь в их сторону, а потом снова утыкается куда-то в стол, но это вопрос времени, когда она заметит, либо когда заметит кто-то другой и донесёт до неё.       — Пошли, — говорит Леви, поднимаясь, осторожно дёргает её за рукав халата, когда Ханджи, игнорируя его слова, сжимается ещё сильнее, и повторяет чуть громче: — Пошли за мной, только не шуми. Леви пытается придумать, что делать, когда они уже выходят в коридор, минуя сестринский пост. Вести её к себе не вариант — Николь не позволяет закрывать двери в палату, а его находится практически напротив и полностью проглядывается с её места и со всего коридора. Можно отвести её в её же палату, но не факт, что среди новеньких не найдётся наивной сердобольной души, которая из жалости вымостит Ханджи дорогу в ад, попытавшись попросить помощи у работников, особенно, если у той начнётся истерика — а у всех, обычно, в первые дни всегда начинается. Сидеть с ней рядом и контролировать всё происходящее тоже неохота — палату для них обустроили отдельную — из бывшей «комнаты для свиданий» с родственниками, — и там одни женщины, да и самому можно попасть под раздачу, если попробует кого-то остановить от желания позвать медсестру. Коридор тем более не вариант. Леви почти готов начать молиться, чтобы сортир не был закрыт на уборку и оказался пустым, и бог, видимо, сегодня на его стороне. Он подталкивает Ханджи к подоконнику и открывает окно, впуская в помещение холодные потоки воздуха.       — Вот, — говорит он, облокачиваясь рядом у стены, — постой тут и успокойся. Это не приносит ожидаемого результата: Ханджи начинает всхлипывать ещё сильнее, упирается локтями о подоконник, снимая очки, и активно трёт глаза руками, размазывая слёзы по всему лицу. Теперь будет красная и опухшая, и если сюда зайдут с проверкой, то точно заметят.       — Ну не реви, — просит Леви. — Заболит голова, а таблеток тебе никто не выдаст. Он косится в сторону приоткрытой двери — через щель точно не заметить, что тут происходит, а окошко на ней слишком мутное, чтобы разглядеть что-то больше, чем силуэты. Со стороны они просто стоят у окна и, по идее, не должны привлекать внимание. Леви снова пробует:       — Куришь? Если я дам сигарету, ты успокоишься? И опять никакого толку. Леви раздражённо вздыхает — как будто ему больше всех надо. Он, вообще-то, ненавидит, когда рядом с ним кто-то плачет — чтобы он не делал, все начинают плакать только сильнее; говорят, животные и дети способны видеть людей насквозь, может, когда люди плачут, они превращаются в детей на это время, и нечто внутри него их пугает.       — Ну хватит, — говорит Леви, отстраняясь от стены, и решается на самый рисковый шаг. — Пошли, умоешься холодной водой. Только обещай, что постараешься быть тише. Раковина находится прямо рядом с дверью — стены и так тонкие, обычно слышно, даже как в соседней палате кто-то ворочается с места на место по ночам, а тут ещё и дверь приоткрытая, но если она…       — Почему ты так боишься, что меня кто-то увидит? — перебивает Ханджи его мысли, наконец хоть как-то реагируя, и оборачивается в его сторону. Кажется, её любопытство сильнее её эмоций, но вот только… Если он правда ответит на её вопрос, то, с её характером и отношением к больнице, истерика будет обеспечена.       — Мисс Миллер не нравится, когда кто-то плачет, — неопределённо отвечает Леви, обратно прислоняясь к стене. — Лучше не попадаться ей на глаза. И любой, кто сюда зайдёт, может ей рассказать, так что прекращай. Леви невольно морщится, ожидая нового всплеска эмоций, но Ханджи, на удивление, и правда слушается его — хотя бы пытается успокоиться, глубоко дышать, и подставляет лицо холодному воздуху из окна. Это никак не уменьшает стекающие у неё из глаз слёзы — они прокатываются по щеке, собираясь на подбородке, и Леви чуть не тянет руку, чтобы смахнуть с неё каплю — вовремя опоминается: Ханджи говорила, что она нормальная, здоровая, и находится здесь по ошибке, а все здоровые ненавидят, когда такие как он к ним прикасаются, а сейчас у него нет причины это делать. Та же мисс Миллер и вовсе отшатывается, стоит подойти к ней вплотную. Исключение, разве что, Мэтт и Кенджи, но Мэтт и Кенджи санитары, и просто вынужденно привыкли к этому. Не так важно, правду говорит Ханджи или нет: главное, что она в это верит.       — Почему… почему ей не нравится, — говорит она, задирая глаза к потолку. — И что будет, если она узнает?       — Ну, — тянет Леви, пытаясь определить, что ей сейчас можно сказать, — могут вернуть на время в надзорку. Это где ты вчера лежала. А не нравится, потому что другие, если увидят, тоже начнут реветь, и в итоге реветь будет половина отделения.       — Это же… это же просто ненормально… — Она снова всхлипывает. — Меня теперь наказывать из-за этого надо?       — Да кому надо тебя наказывать, очкастая, — язвительно говорит Леви, закатывая глаза. — Просто это ненормальная реакция.       — Это они ненормальные, а не моя реакция! — вскрикивает Ханджи, легонько ударяя ладонью подоконник. План, конечно, пошёл коту под хвост, думает Леви, смотря, как она опять начинает захлёбываться слезами, но он от себя многого и не ждал: кесарево — кесарю, а Божие — Богу. Он уже почти снова предлагает Ханджи пройтись до раковины, но она, вдруг, прикладывает какие-то невероятные — судя по её напряжённому лицу и зажмуренным глазами — усилия, чтобы успокоиться, закидывает голову, накрывая лоб ладонью, и стоит так с минуту, пожёвывая губу. Леви впечатлён: он ожидал совершенно другого и не рассчитывал, говоря по правде, что его навыки и правда ей помогут, от чего сейчас, испытывая какое-то горделивое воодушевление, даже невольно выпрямляется, приподнимая подбородок.       — Успокоилась? — уточняет он, подходя к подоконнику. Смотрит, как она кивает, вытирает глаза и надевает обратно очки. Любопытство унять не удаётся, и Леви спрашивает: — И чего ты ревела? Домой хочешь? Ханджи обводит его взглядом — губы у неё до сих пор подрагивают, и зря он, наверное, решил всё же спросить, но она лишь потряхивает головой и прислоняется к стенке, скрещивая руки на груди. Опускает взгляд в пол, словно раздумывает, стоит ли ему что-то рассказывать, и это возмущает и удивляет одновременно: что такого могло с ней уже произойти, раз требует такой секретности, в конце концов, она же даже про свой план и репортаж рассказала, а тут вдруг передумала ему доверять? «Ну и ладно, — думает Леви, опираясь ладонями на подоконник, — не больно-то и хотелось». Хотя ему, конечно, обидно — он-то возился с ней тут, а она вдруг стала чего-то бояться. Думает, что он кому-то что-то расскажет? Забыла, что ли, что сама может его сдать в любую минуту? Это ему надо бояться, а не ей.       — Они мне ногти постригли, как собаке какой-то, — говорит внезапно Ханджи, поднимая перед собой руку. Начинает ковырять кожу вокруг ногтей. — Или кошке домашней. Леви смотрит на её пальцы и не может понять, что её не устраивает.       — Они же у тебя и так были короткие. — Потом, чуть подумав, добавляет: — Зачем собакам и кошкам стричь ногти? У них на ферме всё время были собаки, но Кенни никогда не приходило в голову что-то там им стричь. Он только дрессировал их — чтобы кур и овец не драли, — а больше ничего не делал, но сама идея звучит как-то бессмысленно. Ханджи переводит на него взгляд и тяжело вздыхает.       — Да какая разница, блин, какие они были. Длинные, короткие, какая разница — говорит она, прислоняясь виском к стене. — Как кошке, — повторяет она. — Схватили за руку и сами стригли, а когда я начала возмущаться, пригрозили вколоть что-то, будто я буйная какая-то. А потом заставили переодеваться при всех. При всех, — повторяет она с нажимом и снова всхлипывает. Несколько раз вдохнув, продолжает: — А там в коридоре полно мужиков, а двери нараспашку. А в процедурной этой санитары сидят. А потом мне эта, мисс Миллер, — её имя она произносит с особым отвращением, и в целом, Леви может её понять, — говорит мол, ноги раздвигать-то я не стесняюсь наверняка, а тут вдруг стесняюсь. — Она снова всхлипывает.       — Все привыкают, — говорит Леви, обводя её грустным и усталым взглядом. Сегодня вторник, а значит скоро их поведут в душевые (Леви так и не смог понять, почему они так называются, когда там ванны), и её ждёт ещё больше разочарований от этого процесса. — Но тебе недолго терпеть, выйдешь и забудешь, как страшный сон.       — А тебе сколько это терпеть? Остальным? — спрашивает она, оборачиваясь. Снова горит праведным гневом, но это хотя бы не истерика. — Сколько ты уже здесь?       — А ты бы доверила мне и остальным ножницы? Ханджи хмурится, словно только сейчас вспомнила, где вообще находится, но всё же утвердительно кивает.       — Ну, не всем конечно, — добавляет она, — но тем кто, ну… нормальный… «Мы тут все нормальные» — хочет огрызнуться Леви, говоря одновременно и серьёзно, и с сарказмом. «Правда не понимает», — думает он, и если так и не поймёт — её уверенность в том, что все окружающие хотят причинить ей зло так и будет расти.       — А я по-твоему какой? «Ну нормальный» или как? Она утвердительно кивает, предварительно окинув его взглядом, и Леви задирает рукав, обнажая перед ней шрамы.       — Всё ещё уверена, что мне можно давать ножницы и резать свои котлеты ножом? Тут такие у большинства. — Он опускает рукав обратно и добавляет: — Знаешь почему тут нет зеркала? — Он кивает в сторону раковины. — Оно было раньше, пока один «нормальный» пацан, которого уже собирались выписывать, так он говорил, внезапно не разбил его и не попытался вскрыть себе горло. Такие дела, очкастая. Они не знают, что у тебя в голове. Всё, что запрещено, запрещено для нашей пользы, — нехотя добавляет Леви, цитируя Николь. Ханджи его словно и не слышит — всё продолжает пялиться в одну точку, где только что была его рука, пока внезапно не говорит:       — А сигареты тебе можно давать? Леви хмурится.       — Сигареты, чтобы ты работал вместо санитаров, тебе, значит, можно давать, — повторяет она, — а ножницы даже под присмотром нельзя? Она берёт его руку и надавливает пальцем на круглый шрам по центру тыльной стороны ладони, спускаясь ко второму такому же на запястье — на внутренней стороне, прямо под большим пальцем.       — Они просто знают, что моя страсть к курению намного сильнее, — лукавит Леви, одёргивая руку. — А если я что-то сделаю, то сигарет больше не увижу.       — Или они просто используют вас, когда им удобно, — сердито говорит Ханджи. — Это место нужно закрыть.       — И что дальше? — кисло спрашивает Леви. Она наклоняет голову то направо, то налево, как метроном в церковном хоре — того и гляди, спросит, что он имеет в виду, и Леви сразу поясняет:       — Ну закроешь ты «это место», — передразнивает он её злобный тон, — и куда нам всем идти? Здесь, вообще-то, лучше, чем в других больницах.       — Откуда ты знаешь? Это они тебе так сказали? Леви тяжело вздыхает и опускает взгляд на пальцы, пытающиеся содрать белую сухую краску с подоконника. Кажется, его миссия по раскрытию её глаз где-то дала сбой и вызвала обратный эффект: теперь она, отчего-то, настроена ещё агрессивнее, хотя казалось бы — это было почти невозможно. Как пёс возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою.       — Нет, — медленно говорит Леви, — потому что я был и в других, и там было куда дерьмовее.       — Куда ещё дерьмовее? — сокрушается она, но спрашивает, кажется, серьёзно. Леви пожимает плечами:       — Пошли лучше отсюда, пока кому-то срать не приспичило. В коридоре он, всё же не сдержавшись, спрашивает:       — Зачем собакам и кошкам стричь ногти?