5:28

Леви не переносит снотворные даже в малых дозах. Но ещё хуже он переносит транквилизаторы. Не то чтобы Фанни это ебало. Её, как и Николь, скорее всего никто и ничего не ебёт.       — Посмотри внимательно на эти картинки и выбери, какая из них лишняя. Леви очень хочется послать доктора Смита нахуй, но Леви смиренно переводит взгляд на четыре разных изображения, не закатывая глаза только из-за отсутствия на это сил.       — Любая, док, — говорит он, обратно прикрывая веки. Лучшим решением сейчас было бы так и уснуть, полулёжа на стуле, но спать уже устал сам организм.       — Почему ты так думаешь? — спрашивает доктор Смит монотонным голосом, от которого порой начинает казаться, что он просто плод воображения. Вырвавшийся в реальность в сон. — Объясни почему, например, ты считаешь лишней первую и вторую. На первой картинке мужик колет дрова. На второй — косит траву. Леви тяжело вздыхает. Нахер он вообще всё это спрашивает.       — Предположим, что лишний первый. Он в рубашке, а остальные — нет. Или второй — он повернут боком, а остальные — нет.       — Хорошо, — говорит доктор Смит. — А что насчёт третьей? Леви, всё же, приоткрывает глаза — проверить, что тот за ним записывает, но, как и всю их встречу, доктор Смит вообще не притрагивается к ручке — сидит, сложив руки локтями на стол, и опирается подбородком на переплетённые пальцы. «Что за игра на этот раз?» — думает Леви, щурясь, но ничего не приходит в голову. Видимо пятница — день хорошего полицейского. На третьей — пашет землю. На четвёртой — лежит под деревом.       — Он лысый, — говорит Леви. Доктор Смит тянет: «Угу», кивая головой, и спрашивает:       — Ну а четвёртая? Сколько бы Леви не пытался вспомнить, подобную херню ему под нос суют первый раз в жизни. До этого разве что просили запоминать какие-то цифры или слова, или проводить математические операции. Доктор Смит вообще настоящий доктор или липовый? Леви переводит взгляд в окно — этот кабинет единственное место, где на нём нет решётки, — и говорит:       — Четвёртый смотрит на небо. Доктор Смит снова кивает.       — Хорошо, а среди ряда слов. — Он откашливается и читает, делая после каждого слова паузу. — Вилка. Ложка. Лодка.       — Вилка, — говорит Леви. После очередного «угу» и «почему», вздыхая, добавляет: — Ложка и лодка могут быть заполнены водой. И тот снова кивает. Жест, которым он явно хочет передать что-то вроде «мне всё ясно», а Леви ужасно хочется спросить: «Чё тебе, блять, ясно?», но всё, что он делает, — перебивает очередной бессмысленный ряд слов, озвучивая вопрос, который не даёт ему покоя всю встречу:       — Нахер вы всё это спрашиваете, док? Скорее всего, держит его за придурка, и не то чтобы Леви сам не догадался — но слишком уж интересно, как доктор Смит будет выкручиваться, чтобы не сказать это прямым текстом из-за приличия. Леви даже собирается с силами и скрещивает руки на груди, морщась, мол, давай, попробуй солгать мне, глядя в глаза. «При умножении скорбей моих в сердце моём утешения Твои услаждают душу мою». Но доктор Смит не оправдывает ожидания — доктор Смит удивлённо выпячивает глаза и говорит: «Мне нужно подтвердить диагноз». Леви не менее удивлённо моргает, думает, что ему, должно быть, послышалось, либо это точно какая-то игра. Но «послышалось» или «показалось» лучше никогда не произносить при психиатрах, поэтому всё, что ему остаётся, — поверить собственным ушам и не подавиться собственным ядом. Пятница — точно день хорошего полицейского. Как это должно помочь, он не спрашивает — всё равно никто не ответит, просто снисходительно скосят глаза, покачают головой и скажут, что знать не положено, да и глупый он, чтобы такое понимать. Только комментирует недовольно-несдержанно:       — Очень своевременно. — И ему бы прикусить язык, но он не сдерживается ещё раз: — Лучше бы занялись теми, кому это надо. «Не надо было говорить, — с досадой думает Леви, — не надо было привлекать внимание». Основная проблема хороших полицейский в том, что это мифическое существо. Здесь — особенно. Что-то вроде инопланетян Артура или призраков Алана. В первый год Леви ещё отличался подобной наивностью, но, справедливости ради, у него было на это основание: все предыдущие госпитализации не длились больше месяцев двух-трёх. Между двумя-тремя месяцами и годом есть некоторая разница, но зато нет очевидной причины. Кенджи тогда всё же признался: «Они не хотят тебя отпускать, — сказал он, опустив глаза в пол, — потому что если с тобой что-то случится, обвинят врача, который тебя выписал». «Никто не хочет рисковать карьерой», — добавил он. «До этого тебя забирал опекун», — добавил он. Его опекун теперь — такое же мифическое существо. Поэтому ещё более удивлённому и доброжелательному лицу доктора Смита он не верит ни на йоту — Леви, всё же, не дурак. Такого сочувствующего и стремящегося помогать всем ближним доктора Смита Леви помнит из старого сериала про психушку — там он в итоге оказался серийным убийцей. Жестоким Кровавым ликом, снимающим с женщин кожу. Кем окажется этот доктор Леви проверять не хочет, как и отвечать на вопрос: «Ты имеешь в виду кого-то конкретного?» Нельзя, чтобы доктор Смит догадался, что он что-то знает. Его и правда могли прислать сюда, чтобы следить изнутри.       — Ничё я не имею в виду, — непринуждённо говорит Леви, пожимая плечами. — Просто как-то дохера новеньких. Уже и не посрёшь в одиночестве.       — Мне сказали, что другое отделение закрыли на ремонт. — Он поднимает бровь, видимо, ожидая какой-то реакции, но Леви старательно делает вид, что ему всё равно. — В любом случае, всех новеньких ведёт заведующий. Я не видел никого из них. «Какая жалость», — думает он, хмыкая. С новым заведующим ситуация спорная, потому что Леви ни разу его не видел — шансы, что он окажется не тем, за кого себя выдаёт, пятьдесят на пятьдесят: либо да, либо нет. Шансы, что доктор Смит выдаёт себя за кого-то другого близятся к ста. Леви переводит взгляд на часы, висящие за спиной доктора Смита, вглядывается в стрелки — нужно вытерпеть ещё десять минут, и больше никаких тестов, и больше никаких тупых вопросов. Только нечеловеческие страдания в компании Фанни Берг.       — В карте написано, — говорит внезапно доктор Смит, опуская взгляд в листы перед собой, и прищуривается, проводит пальцем по строкам, как дети делают в подготовительных классах, только научившись читать, — что вчера ты демонстрировал эксплозивность, сопровождающуюся агрессией, и эмоциональную неадекватность при общении с другим пациентом, в следствие чего медсестре пришлось вводить тебе успокоительные. — Он захлопывает карту, отодвигает её от себя и добавляет: — Хочу услышать твою версию.       — А чем вас эта не устраивает, док? — спрашивает Леви, устало вздыхая — как оказалось, тесты и вопросы было не худшим, что могло его ожидать.       — Мне она ни о чём не говорит, — отвечает он, улыбаясь со всей своей доброжелательностью. — Так что вчера произошло? Можешь мне пожаловаться. «Ещё бы ты понимал», — раздражённо думает Леви. Вот и ещё одно доказательство — даже он сам понимает почти всё, что доктор Смит озвучил, а он и близко не врач.       — Конфликт интересов, — неопределённо говорит Леви. Конфликт интересов — это отложить фломастеры, которые он передавал раскрашивающему раскраски Оскару, кинуть на него извиняющийся взгляд, подойти к столику Артура и громко сказать:       — Твой инопланетный разум — туфта полная. А потом добавить:       — В Библии ничего не сказано об инопланетянах. Чтобы Фанни Берг, которую Ханджи почти довела до фразы «отведи её в палату и привяжи, я скоро подойду с успокоительным» то ли вопросами про таблетки, то ли отказом их пить, нашла себе жертву поинтереснее. Ещё одно маленькое мученичество в виде одной маленькой диверсии — небольшая цена за спасение нервных клеток мисс Зоэ. Артура не сложно довести до желания разбить кому-то лицо. Справедливости ради, если бы Артур подошёл к нему и сказал тоже самое, только наоборот, ситуация закончилась бы таким же образом. Таким же образом — это Артур вскакивает со стула, бьёт кулаком по столу и угрожающе говорит:       — Это, бля, они нихуя не знают про твою ебучую Библию, бля. Дальше конфликт интересов стал вполне искренним, а после того, как Артур жалобно провизжал «он, бля, первый начал», уже Леви пришлось смотреть в извиняющиеся глаза Мэтта и выслушивать от Фанни, что раз он решил вести себя как ребёнок, то ему лучше пойти отдохнуть. В концепции мира Фанни Берг все дети должны бесконечно отдыхать, чтобы не мешались под ногами. А раз он не может отдыхать тихо и мирно самостоятельно, она ему в этом с радостью поможет.       — Ты не хочешь мне говорить, — внезапно спрашивает доктор Смит, — или не можешь?       — Схерали я не могу? — раздражённо говорит Леви, невольно отодвигаясь на стуле чуть назад. — Нечего говорить, там всё и так написано.       — Может, кто-то тебе запрещает? — настаивает он, многозначительно поднимая брови. Поправляет рукава своего короткого пиджака, безуспешно одергивая их несколько раз. — Ты сейчас что-то слышишь? Можешь, например, два раза моргнуть вместо словесного ответа. «Даже не удосужился прочитать эти свои бумажки для правдоподобности, — возмущается Леви, — там же должно быть всё про него написано». Он едва не огрызается, но сдерживает себя на последних нитках контроля — если тот припишет всем его словам «сопровождается агрессией», Фанни, удовлетворённо кивнув, с важным видом вколет ему ещё какую херню, и тогда уже он сойдёт с ума по-настоящему.       — Никто со мной не разговаривает, если вы об этом, док.       — Я просто хочу, чтобы ты знал, — продолжает доктор Смит. — Если мы с тобой объединимся против них, то они останутся в меньшинстве. А если ты будешь бороться и с ними, и со мной, то проиграешь. Это он ловко придумал. Леви бы даже поверил, не будь вся эта чушь настолько нарочито выбивающейся из всего к чему он привык. Пока все врачи думали, что наблюдают за ним, он, на самом деле, с таким же успехом наблюдал за ними сам. Даже миссис Синклер, которая тоже по началу казалось эдакой выбивающейся из его общего представления о медиках, всё равно оставалась медиком. Профессионалом. Хотя бы понимала, что она делает и зачем, даже если не понимал он сам. Может, она и была доброй и дружелюбной, но всё же не устраивала сеансы дешёвого психоанализа из третьесортных фильмов и сериалов, да и её навыки манипуляции хотя бы восхищали. Что он будет спрашивать следующим? «Ты знаешь кто такой Тайлер Дёрден?» То, что доктор Смит не понимает, что он делает и зачем, и просто тянет время, пытаясь развлечься пустыми разговорами, лишь отдалённо напоминающими настоящие разговоры между врачом и пациентом, ясно, блять, как божий день.       — Кажется, мне пора, док, — говорит Леви, сгибает руку, недвусмысленно постукивая двумя пальцами по запястью без часов. — Было приятно с вами поболтать, но стоит воздерживаться от пожеланий своих. То, что доктор Смит ужасно недоволен и готов лопнуть от злости, ясно как пить дать.       — Можешь идти, — говорит он, тяжело выдыхая, и на мгновение прикрывает глаза — но лишь на мгновение, и вот на нём уже вновь его профессиональная полуулыбка и лицо, с которого словно языками слизали любой намёк на морщины и складки. — Встретимся во вторник. Из хороших новостей — целых три дня без доктора Смита. Из паршивых — всего три дня без доктора Смита.       — Уже закончили? — спешно спрашивает у него Мэтт, отрывая взгляд от экрана телефона, и тут же поднимается со скамьи. — Всё нормально прошло? Леви неопределённо взмахивает рукой, мол, похуй и нахуй его. Жест, который неизвестно как Мэтт интерпретирует, но вопросов больше не задаёт. В его глазах всё ещё помесь из вины и досады, как у воспитателя в детском саду, который только-только похвалил своего пиздюка, а тот взял да обосрался. Ну, лишь бы нотации не читал. Леви ни вины ни досады не чувствует — в конце концов странно, что они пытаются притворяться, что не ждут от него что-то подобного каждую минуту его жизни. Даже уже он сам от себя ждёт чего-то подобного каждую минуту своей жизни — чисто на всякий случай. Чисто на всякий случай лучше быть готовым ко всему.       — Проходи быстрее, — тут же недовольно бросает Фанни, одарив его неодобрительным взглядом, стоит только Мэтту открыть дверь в отделение. Леви едва давит в себе желание застрять на пороге ещё ненадолго, проигнорировав неловкий толчок в спину от Мэтта. Фанни бы тогда несколько секунд помолчала, а потом её лицо приняло бы совершенно неожиданное умиротворённое выражение: щёлкнув языком и сжав свои тонкие сухие губы, трещины которых никогда не прокрашиваются помадой, она бы сложила руки на груди и сказала, что он, глупое дитя, всё делает назло (Фанни старше его раза в два — ей, скорее всего, точно под шестьдесят лет, поэтому «дитя» она называла даже Оскара, который сам не особо младше её). «Как ты относишься к людям, так и люди будут относиться к тебе», — сказала бы она притворно-обиженным тоном, а потом попросила бы Мэтта проводить его в палату. Но Леви и так провалялся на кровати почти сутки, половину этого времени в полубреду, то засыпая, то пытаясь силой мысли заставить подняться безвольно лежащую руку, в какой-то момент погрузившись в панику из-за ощущения, что его тело не принадлежит ему, что он отделился от него, подобно призраку, а раз призраков не существует, то и не существует его самого — пока заново в какой-то момент не уснул. Это как смотреть с телика фильм со своим собственным «Я» в главной роли. У него слишком сильно затекло всё тело для повторения бунтов подобного рода. Стараясь занимать как можно меньше места и не привлекать внимание, Леви, опустив взгляд в пол, проходит в комнату отдыха к дальнему дивану, который — к счастью — оказывается свободным. Лучшим решением сейчас было бы и правда вернуться в палату и полежать, пока не настанет время обеда, но и от кровати, и от палаты слишком тошно. Большая загадка, как Райнер умудряется проводить так большую часть дня, находясь при этом в здравом уме.       — Ты! — угрожающе шипит на него Ханджи, подсаживаясь рядом. Леви, лениво поворачивая в её сторону голову, открывает один глаз. Он сидит, откинув голову на спинку дивана, смотрит на Ханджи, сложившую руки на груди и подобравшую одну ногу под себя, и из всех вещей на свете, которых он не понимает, больше всего он не понимает, что она сейчас от него хочет и почему. Ханджи, агрессивно дыша, ещё раз говорит: «Ты!» Из пучка, вобравшего в себя верхнюю часть волос, у неё выбилась одна тонкая прядь, разделив лицо на две ровные половины — от верхней брови, через глаз, до подбородка. Тоже заметив это, Ханджи безуспешно пытается сдуть её наверх, и после ещё нескольких провальных попыток Леви, не выдерживая, сам заправляет её за ухо, чуть не вздрогнув от прошедшего по запястью горячего дыхания. Щекотно.       — Ну и чем я тебе не угодил, очкастая? — осторожно спрашивает Леви, кладя руки на колени. Он абсолютно уверен, что не сделал ничего, что могло бы вызвать у Ханджи внезапное желание расцарапать ему лицо. Вспоминается безмятежное лицо Оскара, говорящего «женщины», и сейчас ему хотелось бы иметь такой же уровень понимания, какого смог достичь Оскар, но все его попытки в отношения не складывались либо с самого начала, либо почти с самого, сколько бы он не пытался. Ханджи, ещё пару раз злобно зыркнув его в сторону, сжимает руки на груди сильнее и отворачивается.       — Тебя весь день не было, с тех пор как… — Она опускает взгляд в пол. — …ну ты понял. И всё утро. Никого не пускали в палату. — Теперь она снова смотрит на него и ужасно обиженно, будто это был лично его наказ. — Оскар пытался. Она добавляет:       — Я тоже. Пока она говорит, то постоянно кусает нижнюю губу и продолжает всё сильнее сжимать ладонями плечи. Леви удивлённо моргает — всё ей сказанное не прояснило ровным счётом ничего. Он и так знал, что его не было весь день и утро. Он и так знал, что Фанни никого не пустит, да и зачем кому-то наблюдать как он спит. Он и так знал, что Оскар всё равно попробует прийти к нему, потому что Оскару нет особой разницы, разговаривает ли его собеседник или вообще бодрствует — ему просто нужна компания, а большинство предпочитают обходить Оскара стороной, не особо понимая, что можно ждать от немого и что крутится у него в голове. Поправка: он не знал, что Ханджи тоже захочет прийти, и от этого невольно сглатывает. Не зная, что он должен на всё это сказать, Леви пожимает плечами, разглядывая свои тапочки.       — Я переживала, что они что-то с тобой сделали, — говорит Ханджи обвиняющим тоном. Таким же тоном Кенни разговаривал, когда кто-то из собак драл кур, считая, что это он недосмотрел. — Ну, и что они сделали? Ты в порядке? Её глаза горят лихорадочным блеском. Такое выражение было уже у собак, после охоты на этих самых кур. Леви закатывает глаза.       — Да ничё со мной не делали, — говорит он, ещё раз пожимая плечами. — Просто дали таблеток, чтобы ни с кем не подрался.       — А ещё что? — спрашивает Ханджи и, не дождавшись ответа, добавляет, разочарованно качая головой: — Пренебрежение человеческими правами.       — Доктор Смит какой-то мутный, — внезапно выпаливает Леви, закидывая ногу на ногу. Хоть он и правда так думает, не то чтобы он хотел делиться этим с Ханджи в ближайшее время, тем более без полной уверенности в своих словах. Но ему так отчаянно хотелось перевести тему, что слова сами вылетели из него, озвучив все те мысли, которые он последнее время прокручивал в голове. В раздражении Леви снова откидывается на спинку дивана, поднимая взгляд в потолок, немного понадеявшись, что он тут же упадёт ему на голову. С ним постоянно происходит что-то подобное — часть мыслей иногда просто самостоятельно вываливается изо рта без какого-либо его желания — особенно если внутри их слишком много. Но откусить язык — кишка тонка.       — Доктор Смит? — удивлённо переспрашивает Ханджи. — Это твой лечащий врач? Леви кивает, предварительно окинув взглядом всю комнату. В это время обычно все сидят по палатам и отдыхают после лекарств — только Фрэнк сидит за дальнем столиком с той розоволосой девчонкой, и ещё одна лежит на диване, читая книгу.       — Новый, — говорит он. — Появился на этой неделе. Ханджи, тоже оглянувшись по сторонам, двигается к нему вплотную, едва не касаясь подбородком плеча, и шепчет:       — Почему ты так думаешь? Леви снова сглатывает. Её ненавязчивая и невинная близость начинает вызывать довольно навязчивое и совсем не невинное напряжение и озноб на шее и предплечьях. «Если бы женщины сами прибегали к мужчинам, — думает он, обречённо качая головой, — то не спаслась бы никакая плоть». Напоминает себе, что нельзя отвлекаться, и что если Фанни заметит между ними хоть какой-то, даже самый минимальный контакт, — оторвёт ему яйца без сожалений.       — Хер знает, — говорит он также шёпотом. — Просто… не похож на других врачей, понимаешь? Странное ощущение. Считай это интуицией.       — Он делает что-то подозрительное? — Ханджи делает голос ещё тише, звуча ещё тревожнее. — Спрашивает что-то странное? Когда она говорит, её прерывистое дыхание опаляет его шею, снова порождая и ползущие по позвоночнику мурашки, и жажду опять ощутить на себе хотя бы крошечное прикосновение без причины и злого умысла, и все слова и уговоры теряют смысл под интенсивностью этого желания — слишком давно он чувствовал близости и теплоты от человека рядом, чего-то мягкого, нежного, и — в особенности — женского, чтобы теперь тело, вспомнив о такой потребности, не начало выкручивать ему все кости наизнанку. «Зашибись», — уныло думает Леви и говорит:       — Говорю же, не знаю пока. Просто ощущение. Взгляд цепляется за путеводитель в стопке журналов под столиком — иногда он любит разглядывать разные штаты и представлять, чем бы занимался и как жил в каждом из нём, рассказывая об этом Оскару. К каждому штату там нарисована карта размером с ладонь, с изображением разных местных достопримечательностей в миниатюре. Сложно сказать, как этот путеводитель вообще тут оказался, но в книжном шкафу исповедь наркомана находится рядом с непонятными философскими текстами, и, скорее всего, никто никогда не парился, что за чтиво им подсовывать. Сейчас, конечно, нет смысла думать о других городах, но Ханджи совсем ничего не знает о нём, о его жизни, и это наверное странно, поэтому Леви всё же тянется за книжкой, открывая карту штата Миссури.       — Тут Кенни, это мой дядя, работал на свиноферме, — говорит он, указывая пальцем на место чуть выше Сейлема. — Он работал в убойном цехе, поэтому от него тогда постоянно воняло кровью. — Он переводит взгляд на Ханджи, и удостоверившись, что та его слушает, продолжает: — И ещё он всё время кричал, потому что из-за постоянного визга у него закладывало уши и он нихера не слышал.       — А где он сейчас? «Блять», — думает Леви, закусывая изнутри щёку. Надо было догадаться, что Ханджи может поинтересоваться чем-то подобным — чем-то, о чём размышлять совершенно не хочется. Он неопределённо качает головой.       — Не ебу, — говорит, отыскивая их дом и переводит туда палец. — Он перестал приходить ко мне и отвечать на звонки через пару месяцев, как привёз сюда. Вот тут мы жили. — Леви стучит пальцем по карте, привлекая её внимание. — Кенни потом уволился, и мы стали разводить кур и овец. Поставляли в местный магазинчик яйца и иногда баранину, в другой — шерсть и овчину. А одному сыровару на рынке овечье молоко. Оно очень редкое. Ты пробовала?       — Нет, только сыр, — говорит Ханджи, улыбаясь. — Мне понравился.       — Воняет дерьмово. — Леви находит Сент-Луис и обводит его. — А сюда мы один раз ездили на Марди Гра. Дохера народу, шумно, и можно обоссаться, пока пытаешься попасть в сортир. Собачий парад был классный, как и еда. Нам дали по шесть талонов за двадцать баксов, и их в шатрах меняли на разные блюда.       — Не знала, что Марди Гра проводится где-то кроме Нового Орлеана, — говорит она, подбирая под себя вторую ногу, и опирается локтём на спинку дивана. Леви поджимает губы, шкрябая ногтём бумагу, где над штатом нарисована огромная арка. «Арка «Врата Запада» — национальный исторический памятник» написано на соседней странице. Её он, правда, вживую не видел.       — Проводится, — говорит он, стараясь не звучать обиженно. — Не веришь? Ханджи удивлённо вскидывает брови.       — Верю конечно, ты чего, — говорит она, улыбаясь ещё шире. — Просто… — Она пожимает плечом. — …удивилась. Думала это что-то вроде фишки Луизианы. Не найдя в ней намёка на ложь, Леви говорит:       — Тебе бы точно там понравилось. Это прям настоящий карнавал. — Поддавшись воспоминаниям, он продолжает: — Потом Кенни купил такие же талоны на бухло, а потом ещё и нажрался в одном из баров. Нам пришлось торчать весь вечер на улице, и к этому времени всё превратилось в постапокалипсис. Город выглядел, как в первой серии Ходячих. Наверняка там уже вышло дохера новых сезонов, — добавляет он с досадой. Он досмотрел только до девятого. Ханджи отводит взгляд вниз, неловко пожимая плечами, бормочет «наверное» и спрашивает:       — А как ты оказался в Бруклине? Пытаясь вспомнить, как он оказался в Бруклине, Леви открывает карту Нью-Йорка, внимательно вглядываясь в множество переплетённых линий и рисунок Статуи Свободы. На другой странице она нарисована ещё раз, уже на половину листа, вместе с флагом соединённых штатов и огромной надписью JULY IV MDCCLXXVI. «Статуя Свободы — свобода, озаряющая мир» написано чуть выше. Её он, правда, вживую не видел тоже.       — Я попал в больницу в Озарке, — вспоминает Леви, расчёсывая шею. — Учился там в колледже. Потом Кенни увёз меня обратно домой, и я снова попал в больницу. — Он возвращает страницу с картой Миссури. — Вот где-то тут примерно. — Очерчивает пальцем небольшую область в отдалении от города. — Рядом нихера не было, только маленькая баптистская церковь и кладбище. Леви раздражённо вздыхает, разглаживая страницу.       — У нас в городе почти все церкви либо баптистские, либо методистские, — жалуется он, поднимая взгляд на Ханджи. Она снова смотрит на него, и Леви хоть убей не может понять, что в его неровно отросших волосах, болезненных синяках под глазами и изношенном шмотье, может заставить её так улыбаться. «Ещё и щетина за четыре дня отросла», — смущённо думает он, проводя ладонью по щеке.       — А потом? — напоминает Ханджи, замыкая запястье в кольцо другой рукой.       — Чё потом? — Леви растерянно моргает, и Ханджи снова повторяет вопрос про Бруклин. — А, ну… — Он прикусывает губу. — Наша оказалась дерьмовой, и Кенни отвёз меня сюда.       — Что было в той больнице?       — Да не помню, очкастая, — говорит он, отмахиваясь. — Я мало чё помню за те несколько лет. Ещё один вопрос Ханджи перебивает громкий возглас Фанни, объявляющий обед. По пятницам на обед селёдка и пшённая каша.