26.03

Основная проблема ожогов — это рефлекс. Рука всё равно одёрнется через несколько секунд, даже если отсутствует боль. Если помолиться, то боли не будет. «При умножении скорбей моих в сердце моём утешения Твои услаждают душу мою». Должно быть, всё дело в том, что он избран. Мысль появляется в голове сама, как единственное верное решение, и она точно не принадлежит ему. Кто-то вложил её в голову. Кто-то способный на это. Кто-то всемогущий, всеведущий и всезнающий. Какая разница, может ли всемогущее существо, действуя в рамках геометрии Евклида, создать треугольник, сумма углов которого не равна сто восемьдесят градусов, когда и так все доказательства налицо? «Прими недостойное моление грешнейшего всех людей. Посети благодатным Твоим посещением. Не отврати лицо Твое от греховных язв раба Твоего». Если приложить кончик зажжённой сигареты к коже, рука всё равно одёрнется, даже если боли нет, а вместо неё невольное желание облегчённо выдохнуть и закатить глаза. «Ты всё делаешь правильно», — думает он, все доказательства налицо. Главное, чтобы они вернулись. Но одного раза недостаточно — ещё одно маленькое мученичество. Небольшая цена за спасение человечества. Птичкам место в клетке. «Из тесноты воззвал я к Господу, и услышал меня, и на пространное место вывел меня Господь». Основная проблема ожогов — выбрать место. Нужно, чтобы не заметили со стороны даже во время ванны или уколов. Нужно, чтобы ожог не соприкасался с кожей и не натирался. Нужно, чтобы была возможность незаметно омывать его холодной водой даже в раковине, например, при мытье головы или попытке помыть там хоть какие-то части тела. Факты таковы: всё, что ниже локтя, очень легко заметить; нижняя часть ног — высокий риск инфекции; паховая складка, нижняя часть живота и внутренняя часть бёдер — вполне сносно; всё, что выше локтя, с внутренней стороны — приемлемо; «Аминь». Шарканье тапочек по полу, и Леви ещё раз затягивается. По звуку — точно кто-то из пациентов, может, прошло уже тридцать минут? Он подходит к двери и аккуратно выглядывает в коридор, видит Ханджи, топчущуюся на месте около сестринского поста. Её волосы теперь распущенны и спадают на плечи крупными локонами с золотистыми переливами под светом люминесцентных ламп — словно поцелованная богом. Он делает последнюю затяжку и, выкинув сигарету в унитаз, идёт в комнату отдыха. Чарли говорит, когда он проходит мимо:       — У тебя там появилась компания, Аккерман. Леви пытается изобразить недовольно-удивлённое лицо, будто слышит об этом впервые и предпочёл бы вообще никогда не слышать, и буднично говорит: «Ясно, мисс Робертс», на что та разражается резким лающим смехом, поспешно пряча его в ладонь, чтобы в коридорном эхо её смех не перебудил половину отделения и не стал внезапным кошмаром для другой. Леви вздёргивает бровь, скрещивая руки на груди, мол, и что я сказал такого смешного?       — Ничего себе ты злопамятный, Аккерман, — говорит Чарли, всё ещё продолжая прикрывать рот рукой и смеяться, от чего часть букв вообще не слышно, а часть звучит, как попытка разговаривать во время икания. Человеческому мозгу не обязательно слышать всё, большую часть информации он получает из других источников — сейчас его мозг знает, что говорит Чарли по шевелению её губ и нескольким первым буквам в словах. Можно узнать, что думает человек, просто по его взгляду — там будет написано всё, будто сказано вслух. Мозг просто знает это. Получает информацию прямо внутрь себя.       — Ничё я не злопамятный, — говорит Леви и заглядывает в комнату отдыха, пряча руки в карманы халата. Ханджи сидит на самом дальнем диване в углу у стены, закинув ногу на ногу, и внимательно смотрит на него. Леви и для неё поднимает бровь, мол, иду я, иду. Оставляет Чарли в одиночестве с её попытками удержать воздух в лёгких.       — Хороший выбор. — Он садится рядом с Ханджи, облокачиваясь локтём на спинку дивана, и одобрительно кивает. — Отсюда вообще никак не услышать, о чём мы говорим. Ханджи подтягивает колени к груди и, коротко фыркнув, говорит:       — Ты решил начать с озвучивания общедоступных фактов?       — Ничё я не… — Леви отмахивается и подпирает ладонью голову. — Ближе к делу, очкастая. Выкладывай, что у тебя там за план. Глубоко вздохнув, она начинает изучать собственные ногти. Пожимает плечами.       — Да блин, нет пока никакого плана, — сконфуженно говорит Ханджи. — Но мне нужно задокументировать всё, что здесь происходит. Представляешь, продолжает Ханджи, большинство из девушек, поступивших вместе со мной, тоже не понимают, почему они здесь. Некоторых заставили подписать согласие на обследование и согласие на лечение в полицейских участках, а других даже не спрашивали — признали опасными для себя и окружающих. С каждым словом она всё агрессивнее начинает царапать ногтевую пластину и кожу вокруг неё большим пальцем, а другой рукой впивается в собственное колено. Вот так просто, говорит она, все превратились в опасных для общества, а уровень преступности и инакомыслия достиг исторического минимума. Внутренняя политика сошла с ума, а не они, а их просто лишили всех человеческих прав.       — С чего ты взяла, что это всё правда? — скептично спрашивает Леви. — Спроси тут у любого, он тебе скажет, что абсолютно здоров.Ну, кроме тревожников и ипохондриков, — говорит он чуть подумав. — Но эти скажут, что больны всем, кроме тревожности и ипохондрии.       — Потому что я знаю, — раздражённо выдыхает Ханджи. — Меня же они тоже признали опасной, а по факту просто решили заковать в кандалы.       — Каждый получит от Господа по мере добра, которое он сделал, раб ли, или свободный, — добавляет Леви. Слушать её тяжело из-за надоедливых щелчков от ногтей и перманентного желания схватить за руку, чтобы перестала так делать.       — Ты не подумай, — говорит Ханджи, — я не претендую на Пулитцеровскую премию, как Клиффорд Леви, или что-то такое. Забавно кстати, что его фамилия такая же, как твоё имя. Она добавляет:       — Он тоже разоблачал случаи жестокого обращения в психиатрических больницах Нью-Йорка. Может, это какой-то знак от вселенной. Пытаясь осмыслить это предположение, Леви переводит взгляд на запотевшее окно, вглядывается в тонкий слой снега на дорогах сквозь стекающий вниз конденсат и решётку, на тёмное небо, кажущееся грубым чёрным квадратом, покрывшим всю их страну. Говоришь, знак от вселенной?       — А почему нет? — Она улыбается. — Просто так таких совпадений не бывает. Леви хочет раздражённо сказать, что совпадений вообще не бывает. Если присмотреться, то каждый объект, слово или действие несут в себе скрытый смысл — главное, найти способ его расшифровать и понять. Некоторые он смог расшифровать — в Библии, — но это очень тяжёлая работа, отделять зёрна от плевел, взращивать только те, которые могут дать урожай. «Может быть, это и правда знак», — думает он, закусывая губу, нет, скорее всего, и даже почти наверняка, это и есть тот самый знак, который он всё не мог отыскать: вот почему, он вообще попал сюда, вот почему Ханджи попала сюда, вот почему она тогда зашла в туалет и увидела, как он избавляется от таблеток, вот чего он всё это время ждал. Леви кивает сам себе и говорит: «Так и есть». Ханджи улыбается ещё сильнее, вплоть до крохотных ямочек на щеках. «Почему она всё время мне улыбается?» — думает он, смотря, как она откидывает голову на спинку дивана и переводит взгляд на потолок. Сейчас улыбается, весь сегодняшний день улыбалась, и даже вчера, если подумать, тоже улыбалась. Сначала он старался не обращать на это внимание, но не обращать на это внимание уже становится глупо и невозможно. «Наверное, я её нравлюсь», — заключает Леви.       — Только я не понимаю, — говорит Ханджи, вздыхая, — как привлечь внимание к этой проблеме. Фотографии или видео я тут никак не сделаю, я вообще уже не знаю, когда и как выйду. Они даже не дают мне позвонить, — добавляет она. «Если так подумать, — думает Леви, — она мне тоже нравится». Она такая живая и честная, говорит всё, что думает, спрашивает ничего не боясь, даже не шугается его и правда интересуется всем, что он говорит. Обычно никто не интересуется, максимум скажут «понятно», хотя ничего не поняли, и постараются куда-то уйти, либо наоборот начнут спросить и доказывать, что он идиот. А ещё очень красивая, и ресницы у неё интересно пушатся, меняя свой цвет на солнце. Они бы могли жить у него на ферме, он бы снова завёл кур и овец, а она бы занималась своими расследованиями в безопасности, потому что там никто никогда бы их не достал, Кенни, скорее всего, всё равно давно уже оттуда свалил, а может, у неё есть квартира в Нью-Йорке, и тогда они, конечно, жили бы у неё, если бы она так захотела, а через пару лет можно было бы завести кошку или собаку, ей, кажется, нравятся собаки и кошки, не зря же она тогда про них вспомнила, а можно и раньше, на самом деле, не обязательно столько ждать, только нужно подумать, как сделать так, чтобы их никто не преследовал, в особенности её, она явно любит привлекать внимание и точно будет и дальше гореть праведным гневом при встрече с любой несправедливостью, в Нью-Йорке это конечно сделать намного труднее.       — А ты что думаешь насчёт этого? — добавляет она. Он бы вернулся к изучению теологии и чтению Библии, главное, на этот раз, не пытаться говорить ничего лишнего, в конце концов, это всё уже будет не так важно, по выходным они могли бы ходить в кино, ей видимо нравится кино, особенно Хичкок, или, даже, необязательно ждать выходных, у них бы не было никакого графика и распорядка дня, можно было бы ходить когда угодно, или смотреть телик когда угодно, или читать когда угодно, не есть рыбное суфле с манной кашей, он бы научился готовить что-то кроме свежезарезанного мяса и сотни блюд из кукурузы, и у них была бы большая ванна или душ, который можно было бы принимать сколько угодно раз за день, а не раз в неделю, и она могла бы плакать, если ей хочется плакать, и смеяться, если хочется смеяться, а перед сном бы они лежали в кровати, и он бы даже показывал ей свои рисунки и объяснял, что на них изображено, раз ей так интересно.       — Леви? — спрашивает Ханджи, переводя на него взгляд.       — Тебе больше нравятся кошки или собаки? Её губы снова растягиваются в улыбке, и теперь она прикусывает нижнюю губу, будто не хочет позволить им расползтись по всему лицу. Её хочется освободить от зубов так же, как схватить за руку, чтобы перестала отрывать свои заусенцы.       — Мне кажется, меня впервые об этом спрашивают, — говорит она, наклоняя голову на бок. — Наверное, собаки, они очень озорные и активные, с ними можно бегать в парке и играть в фрисби. Но, с другой стороны, кошки мне тоже очень нравятся. Трудный выбор, — говорит она, посмеиваясь, — а обязательно выбирать что-то одно? Нет, не обязательно, думает Леви, можно завести и собаку, и кошку. Мыслей становится так много, что он перестаёт улавливать их смысл, каждая появляется одновременно вместе с другой, и ужасно давят на голову, словно по всему периметру черепа, от переносицы до затылка, его обвили раскалённым терновым венцом, кажется, что голова сейчас попросту лопнет, мозги разрушат стенки черепа и расплещутся по всей комнате, кусочки мозгов попадут на коричневый диван, на жёлтый пол, на её голубую пижаму и серые тапочки, осколки черепа вылетят с такой силой, что даже пробьют окно. «Вот твоё наказание за то, что отвлекаешься, — с досадой думает Леви и трясёт головой, пытаясь вытряхнуть их оттуда. — Ты не должен отвлекаться от миссии». Если бы не это, он, возможно, предложил бы ей сейчас выйти за него.       — Куда тебе надо позвонить? — спрашивает Леви, жмурясь, и с силой давит на виски большим и указательным пальцем, обхватив рукой лоб. Снова трясёт головой.       — Другу, — говорит Ханджи. — Он работает вместе со мной и он адвокат. Мне не дали позвонить ему из участка, а сегодня, когда я попросила сделать звонок, то… Она внезапно замолкает, и когда Леви открывает глаза, чтобы посмотреть почему, то внезапно видит её прямо у себя перед носом. «Это был бы отличный момент для поцелуя», — с грустью думает он, вглядываясь в её глаза. Хочется снова попросить её снять очки, но тогда он будет отвлекаться ещё сильнее. Основная проблема женщин — не отвлекаться от разговора, когда хочется её поцеловать. «Ты не должен отвлекаться от миссии», — думает он.       — Ты в порядке? — спрашивает Ханджи, опирается ладонью на диван между ними. — Голова болит?       — В порядке я, — цедит Леви, сжимая переносицу. Ещё и челюсть начинает сводить — едва удаётся сопротивляться и раскрывать рот. — Ты помнишь его номер? Он переводит взгляд в коридор — конечно, отсюда их не услышать, но мало ли, — Чарли даже не видно за постом — скорее всего как обычно отошла вместе с Кенджи за кофе. Шагов посторонних тоже нет.       — Да, но…       — Я могу отправить сообщение, — говорит Леви, понизив голос до шёпота и наклонившись к ней ещё ближе, — если скажешь номер и что написать.       — Ты? — удивлённо переспрашивает Ханджи, куда громче необходимого — на что Леви утомлённо подносит указательный палец ко рту. Чуть тише она добавляет: — Откуда? Не то чтобы он не доверял Ханджи — сейчас уверенность в её истории даже не вызывает вопросов, он словно подсознательно ощутил, что всё, что она говорит о себе, — чистая правда. Но с другой стороны — как будто бы это не его секрет, чтобы рассказывать. «Ну и что говорить?» — раздражённо думает Леви, прижимаясь виском к спинке дивана. Складывает руки на груди и протяжно вздыхает.       — Короче, — тихо говорит, — я могу попросить. Но только отправить сообщение. Позвонить не получится.       — Да-да, этого будет достаточно, — отвечает она, активно кивая головой. — Мне бы только…как думаешь, нам разрешат встретиться?       — Должны, — вяло говорит Леви, прикрывая глаза, и постукивает по локтю пальцами по очереди, от мизинца до указательного. — Раз в неделю всем разрешены встречи. Петля вокруг головы затягивается всё сильнее. Жжёт уже не как от раскалённого железа, а как от непрерывного трения грубых волокон верёвки о кожу, пока та не расцарапается до крови, не превратится в одно большое красноватое пятно с кровавой росой. Он прикладывает руку ко лбу, и на секунду и правда кажется, что он горит. Ханджи предлагает попросить помощи у Чарли.       — Издеваешься? — цедит Леви, ненадолго открывает один глаз до прищура, чтобы проверить, не шутит ли та. Та не шутит. — Сейчас само пройдёт. Просто… — он задумывается, — можешь рассказать чё-нибудь. Про этот твой последний репортаж например. Она, к счастью, не нуждается в повторении. Выполняет просьбу с энтузиазмом новорожденного, стремящегося наполнить лёгкие своим первым вздохом. Говорит, что все учреждения закрытого типа, это дискурс власти, а не лечения, и чаще всего вопрос политики или противоречия с конвенциональной реальностью.       — Мы сравнивали всё набирающие популярность больницы и интернаты с деинституционализованной психиатрией в других странах, — заявляет она. — Знаешь, в некоторых странах больницы вообще ликвидированы, а в качестве лечения используются другие методы. То, что он хоть как-то понимает из её слов, звучит, как набор чуши. В целом, не так важно, что именно она говорит — голос из вне нужен, чтобы выжечь всё, что лезет изнутри. Леви открывает глаза: темнота тоже не лучший способ избегания, лучший — цепляться за реальные образы. С каждым словом Ханджи жестикулирует всё активнее, с какой-то лихорадочной настойчивостью, будто хочет, чтобы даже невидимые глухонемые сущности смогли почувствовать весь её гнев — благо хоть голос не повышает.       — Демистификация, — говорит она.       — Злоупотребления, — говорит она.       — Социальный конструкт, — говорит она. Это напоминает то, как Оскар иногда выкрикивает несвязные друг с другом слова.       — У ряда так называемых психических заболеваний, — говорит она, — даже нет объективно доказуемой биологической патологии. Любого можно назвать больным при желании и лишить всех прав, а находясь в этом заведении, — Ханджи делает несколько кругов в воздухе для наглядности, — в это можно и правда потом поверить. «Может, она и права», — думает Леви, потирая глаз. В конце концов, она явно разбирается в том, что говорит, а он — нет. Он вообще ни в чём не разбирается и не знает, что правильно, а что неправильно — так ему всегда говорят. Для справки: он же сам не болен. Ну, не в том смысле, как считают все вокруг. А с тем, с чем ему нужна помощь, не помогает вообще ничего — его просто пытаются заставить поверить.       — Я боюсь, — говорит она, — что если останусь тут на месяц, то на самом деле поверю, что сумасшедшая. Ханджи наконец выдыхает — всё это время она говорила на одном дыхании, будто страшилась не успеть сказать все свои мысли. «Я должен доверять ей, — решает Леви, — в конце концов близкие должны доверять друг другу». И нужно решить, как её вытащить отсюда, раз она боится, только сделать это у него нет ни возможности, ни идей как.       — А потом, — добавляет она уже тише, обращаясь куда-то к полу, — мы осветили несколько историй политических заключённых, привлекли внимание общественности, и… — она устало запрокидывает голову, — …никакого результата это не принесло, но нас начали преследовать. От писем с угрозами до… — Она приподнимает руку, указывая на всё то окружающее её пространство, и безвольно роняет её на диван. — А дальше ты знаешь.       — У меня похоже было, — признаётся Леви, решая поддержать её методом «я тебя понимаю». — Сначала письма, потом их становилось всё больше и больше, потом они принялись следить в открытую.       — Ты тоже из-за этого сюда попал? — Она переводит на него взгляд и опирается локтём на спинку дивана, обхватив запястье свисающей руки другой в кольцо из указательного и большого пальца.       — Да нет же, чёрт побери, — говорит он и стучит двумя пальцами себя по виску. — Это вообще с этим не связано, это… — Он задумывается, подбирая слова. — Тоже своего рода из-за политики. Я случайно…узнал кое-что. Леви морщится. Даже вспоминать об этом сейчас, в безопасности, это как выворачивать кости и вставлять в конечности свёрла от дрели. Хочется на всякий случай оглянуться. На всякий случай он оглядывается и продолжает:       — Потом начал искать информацию специально. Нашёл несколько людей, которые попали в похожую ситуацию и пытались рассказывать про это, представляешь? Таких было несколько, — повторяет он. — У одного был аккаунт на Ютубе десятилетней давности, а потом он пропал без вести, сразу после того, как ему начали угрожать. Второй делал тоже самое в ТикТоке и тоже исчез, но перед этим успел спрятать все доказательства, все фотографии в игру, которую закинул на анонимный сайт. Её я тоже нашёл. Он добавляет:       — Некоторые готовы нарисовать мишень себе на лбу, — качая головой и вздыхает. — Я не исключение.       — Тебе тоже угрожали? — спрашивает Ханджи, инстинктивно понижая голос до шёпота, двигается чуть ближе и, словно повторяя за ним, тоже на всякий случай оглядывается. Леви напоминает ей, что тут безопасно.       — Начали слать сообщения, потом пытались подставить, — говорит он, усмехаясь. — Присылали фотографии, на которых был я, но в местах, где меня вообще, блять, быть не могло. Но они делали это так качественно, что кроме меня никто бы не отличил. Основная проблема воспоминаний — вспомнить, что это всё часть прошлого, а не настоящего. Искусство, которым так и не овладел Райнер, и которое едва-едва удаётся у него самого. Говоря откровенно, он знал, чего следует ожидать — его, можно сказать, предупреждали, чем всё может закончиться, но к тому моменту, как он это понял, — было уже поздно. До сих пор хочется встряхнуться, чтобы скинуть ощущение чужих взглядов, прилипших к телу, как к собакам клещи.       — В каком-то смысле мне повезло попасть в эту сраную больницу в тот момент, — говорит Леви, зачёсывая чёлку наверх. — Здесь они не могут меня достать. Как только я проснулся здесь, преследования прекратились. Так что я не съехал с катушек, — добавляет он. — Иначе бы это так не работало. «Повезло» — слово, которое отделяет его от словосочетания «пропавший без вести».       — Это логично, — соглашается Ханджи. — Может, за всем этим стоят одни и те же люди?       — Тогда это всё гораздо опаснее, — кисло говорит Леви. — Хер знает, на что они вообще способны. У Ханджи снова появляется такой взгляд, как в первый день в сортире, — будто она готова вылезти из собственной кожи ради великой цели и заочно ненавидит всех, кто хоть как-то с этим связан. Леви в этом её понимает.       — В первую очередь, — говорит она, — мне нужно связаться с моим другом и выйти отсюда. Изнутри ничего не получится сделать. «Повезло» — слово, которое Ханджи собирается игнорировать.       — Но если это и правда одни и те же люди, очкастая, — объясняет Леви, — тут гораздо безопаснее. Ты можешь пострадать, — добавляет он, переводя взгляд в окно. Ему бы очень этого не хотелось.       — Я уже пострадала, Леви, — говорит она. — Уже, понимаешь? — Тоже отворачивается в сторону выхода из комнаты отдыха, складывает на груди руки, а плечи её опускаются.Превращается из чистой человеческой ярости в комок отчаяния. «И зачем я только ей уже пообещал», — сердито думает Леви, цокая, и протягивает руку к одному из столиков. Говорит:       — Напиши номер и текст для сообщения. Надо передать всё сегодня, пока смена Чарли. Чарли позволяет закрывать в палатах дверь. Основная проблема Райнера — это бессонница и кошмары, но сейчас она играет ему на руку.       — Райнер, — говорит Леви, проходя внутрь. — Дай написать смс.