Часть 1

Сознание приходило тяжело, словно сквозь толщу ледяной воды. Усаги не понимала, где она находится, и прошло не меньше минуты, прежде чем её затуманенный мозг вообще смог сформулировать этот вопрос. — «Где я?» Последнее, что она помнила, — это то, что заснула в доме внешних воинов. Тёплые пледы, тихие голоса, усталые, но спокойные лица друзей. А потом — ничего. Пустота. Глубокая, беспросветная, словно кто-то взял ластик и стёр всё воспоминание о том, что случилось после того, как её веки сомкнулись. В голове была странная, ватная пустота — будто вместо мыслей там плавали клочья старого тумана. Как только она открыла глаза, то увидела потрёпанные стены серого цвета и почувствовала, что лежит на чём-то неудобном. Твёрдая металлическая сетка врезалась в спину через тонкий матрас, под головой не было подушки — только какой-то жёсткий валик, а вместо одеяла — тонкий, колючий плед, от которого хотелось отодвинуться подальше. Пахло здесь затхлостью, старой краской и чем-то дезинфицирующим, напоминающим больницу. Девушка оперлась на локти и увидела, что находится в небольшой серой комнатушке. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле, мешая дышать. Она в шоке распахнула глаза и наконец-то села — резко, слишком резко, так что перед глазами поплыли цветные пятна. Это был не её дом. Не дом Мамору. Не храм Рей. И даже не уютная, пропахшая травами гостиная внешних воинов, где они собрались в последний раз перед тем, как провалиться в эту странную пустоту. Комната была крошечной — метров десять, не больше. Стены, выкрашенные в грязно-серый цвет, местами облупились, обнажая тёмный, холодный бетон под ними. Пол был каменным — она чувствовала, как холод пробирается сквозь тонкие носки. Ни одного ковра. Ни одного украшения. Единственную дверь, сделанную из тяжёлого металла, украшало крошечное зарешечённое окошко — как в тюремных камерах в старых фильмах, которые она иногда смотрела с Мамору. Свет проникал откуда-то сверху: узкая лампа под потолком давала тусклое, болезненно-жёлтое свечение, которое больше напоминало сумерки, чем день. — «Это похоже на тюрьму, — подумала Усаги, и от этой мысли её желудок скрутило в тугой узел. — Почему я в тюрьме? Что я сделала? Где все?» Но больше всего её поразило то, что она находилась не одна. Рядом с ней стояла ещё одна точно такая же кровать — металлическая, скрипучая, с таким же тонким матрасом и серым пледом. На соседней кровати спала Минако. Её длинные светлые волосы разметались по жёсткой подушке, лицо было бледным — слишком бледным, почти прозрачным в тусклом свете лампы. Дыхание Минако было неровным, прерывистым, словно она видела тяжёлый сон и не могла из него выбраться. Она сжимала край пледа так крепко, что костяшки побелели. Минако лежала в той же одежде, в какой была в день их встречи: простая футболка и джинсы, только сейчас всё это выглядело помятым, грязноватым и каким-то чужим — будто не её вещи. — Минако! — Голос Усаги прозвучал хрипло и чуждо, эхом отразившись от серых стен. — Минако, проснись! Она сползла со своей кровати и едва не упала — ноги онемели и отказывались слушаться, словно их набили ватой. Схватившись за край соседней койки, чтобы не рухнуть на холодный пол, Усаги принялась трясти подругу за плечо. Сначала тихо, потом всё сильнее и отчаяннее. — Проснись, пожалуйста! Минако! Ну же, просыпайся! Минако дёрнулась, нахмурилась во сне, и на её лице промелькнула такая мучительная гримаса, что у Усаги сжалось сердце. А потом её глаза резко распахнулись. В них отразился тот же самый ужас, который, наверное, сейчас застыл на лице самой Усаги. Дикий, животный, непонимающий. Минако села так же резко, как и Усаги до неё, и её взгляд заметался по комнате — от серых стен к двери, от двери к зарешечённому окну, от окна к Усаги — не находя ни одного знакомого ориентира. — Что… — Минако прошептала, и её голос сорвался. Она сжала руками край матраса так сильно, что ткань затрещала. — Что это? Где мы? Усаги, где мы?! — Я не знаю, — голос Усаги дрожал, хотя она изо всех сил пыталась взять себя в руки. — Я проснулась, а ты спала, и я никого больше не видела, только эти стены, и… Она не договорила. В горле встал ком. Они не могли разобраться, где находятся. Минако спустила ноги с кровати и попыталась встать, но её повело в сторону — Усаги успела подхватить подругу под руку, и они замерли, прислушиваясь. Тишина. Но не та спокойная, тёплая тишина, которая бывает в родном доме, когда за окном поют птицы, а на кухне гремит посудой мама. Нет. Это была другая тишина — давящая, гнетущая, вязкая, как старая патока. Тишина заброшенных зданий. Тишина подземелий. Тишина мест, где люди не живут, а выживают. Ни шума машин. Ни голосов прохожих. Ни пения птиц. Только где-то очень далеко, едва слышно, гудело что-то монотонное, ритмичное — возможно, вентиляция. — Где остальные? — Минако схватила Усаги за руку, и её пальцы были ледяными, почти неживыми. — Где Мамору? Где Ами, Рей, Макото? Где Харука, Мичиру, Сецуна? — Она запнулась, и голос её стал тоньше. — Где Хотару? Усаги открыла рот, чтобы ответить, но не смогла. Она не знала. Она ничего не знала. Последнее, что осталось в её памяти, — это усталые, бледные лица друзей, накрывающая всех сонливость, а потом — пустота. Словно кто-то выключил свет и забыл включить снова. — Нам нужно выбраться отсюда, — твёрдо сказала Усаги, хотя внутри всё сжималось от липкого, холодного страха. — Надо найти остальных. Мы вместе. Мы всегда вместе. Минако кивнула, сглатывая, и Усаги увидела, как по её щеке скатилась одна слеза — быстрая, украдкой вытертая ладонью. *** И тут громкий голос сказал, что нужно спускаться на завтрак. Он разнёсся по коридорам словно сквозь старые динамики системы оповещения — резкий, металлический, с чёткими командными нотками, не терпящими возражений. Голос звучал на английском, но Усаги и Минако поняли каждое слово. Они переглянулись. И только тогда до них дошло нечто странное, почти пугающее: они понимали, что говорят не на японском. И сами они сейчас разговаривают совсем не на своём родном языке. Скорее, язык был похож на английский — тот самый, который Ами пыталась втолковать Усаги на многочисленных дополнительных занятиях, а та неизменно путала времена, артикли и засыпала на середине правила про пассивный залог. Но сейчас слова лились сами собой, без усилий, без запинки, будто они всегда знали этот язык. Будто он был их родным. — Мы говорим по-английски? — прошептала Минако, прислушиваясь к собственному голосу. Её глаза расширились. — Я… я никогда так свободно на нём не говорила. Я вообще на нём едва могла сказать «привет, как дела». — Я тоже, — растерянно ответила Усаги, прокручивая в голове только что сказанные фразы. Они звучали абсолютно правильно. Ни одной ошибки. Даже акцент исчез. — Что происходит? Это… это не нормально. Они не успели обдумать это открытие. Голос из динамика повторил команду уже более нетерпеливо, с металлической ноткой, и девушки поняли: медлить нельзя. Перед тем как выйти, они заметили у своих коек аккуратно сложенную одежду: простые серые юбки до колен, белые рубашки с длинными рукавами, тёмные шерстяные жилеты и грубые чёрные туфли на низком ходу. Форма. Такая же серая и безликая, как стены их камеры. — Это похоже на школьную форму, — пробормотала Минако, поднимая жилет и с отвращением его разглядывая. — Только для сирот из фильмов ужасов. Переодевшись дрожащими руками — пальцы не слушались, пуговицы лезли не в те петли — они выбрались в коридор. Тот оказался длинным, бесконечно длинным, плохо освещённым — через каждые десять шагов тускло горела лампа под потолком. По обе стороны тянулась череда одинаковых металлических дверей с маленькими окошками. Пахло старой краской, дезинфекцией, хлоркой и чем-то пресным, напоминающим дешёвую овсяную кашу. Откуда-то снизу доносился приглушённый гул голосов — много голосов, глухих и безликих. Они спустились по лестнице — каменные ступени были стёрты временем — держась друг за друга, словно могли провалиться в любую секунду. И оказались в большой столовой. Просторное помещение с высокими сводчатыми потолками, длинными деревянными столами и такими же грубыми скамьями. Окна были высоко под потолком, почти под самым сводом — такие узкие, что напоминали бойницы. Сквозь грязные, запылённые стёкла пробивался тусклый, какой-то северный утренний свет, и Усаги вдруг поняла: здесь не Токио. Здесь не Япония. Здесь даже солнце светит по-другому — бледнее, холоднее. В воздухе висел густой запах овсянки, переваренных овощей и чего-то жирного. Но не это заставило их замереть на пороге, едва не столкнувшись с какими-то другими детьми в такой же серой форме. *** Как только они спустились, то увидели всех. И внешние, и внутренние воины, а также Мамору были там. Они сидели за дальним столом, в самом углу, сбившись в тесную группу. Они выделялись из общей массы детей — не одеждой, нет, все были в одинаковом сером. Они выделялись взглядами. Слишком взрослыми, слишком уставшими, слишком понимающими для этого места. Ами сидела за дальним столом, её руки нервно теребили край скатерти — пальцы перебирали ткань снова и снова, как чётки. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но она держалась с той тихой, болезненной собранностью, которая появлялась у неё в самые страшные моменты. Рядом с ней Макото, бледная и напряжённая, оглядывалась по сторонам с таким видом, будто в любой момент была готова вскочить и заслонить собой всех. Её кулаки сжимались и разжимались под столом. Рей застыла с прямой спиной — даже став ребёнком, она не перестала сидеть как настоящая жрица. Она сжимала в кулаке маленький бумажный стаканчик с водой так сильно, что тот начал деформироваться. Харука и Мичиру сидели рядом, плечом к плечу, и их руки были сцеплены под столом так крепко, что побелели костяшки. Харука смотрела перед собой с таким выражением, будто искала выход для силового прорыва, а Мичиру — бледная, с дрожащими губами — тихо что-то шептала ей на ухо. Сецуна обнимала Хотару, которая прижималась к ней всем телом, спрятав лицо в плечо. Её маленькие руки вцепились в серый жилет Сецуны, и время от времени её плечи мелко вздрагивали. Сецуна гладила её по голове, но её собственное лицо было непроницаемо-спокойным — слишком спокойным, словно она боялась показать хоть каплю страха перед младшей. А в центре этого молчаливого круга сидел Мамору. Его глаза металлически блестели в тусклом свете столовой. Даже в детском теле, в мешковатой форме, он оставался тем, кем был — принцем Земли, опорой, камнем, о который разбивались все бури. Минако ахнула — громко, отчаянно — и рванула вперёд, увлекая Усаги за собой. Они чуть не споткнулись о скамью, но это не имело значения. — Вы здесь! — выдохнула Минако, подбегая к столу и хватая Ами за руку. Слёзы уже текли по её щекам, и она не пыталась их скрыть. — Вы все здесь! Живые… целые… — Минако, — прошептала Макото, и её голос дрогнул. — Слава богам… Мамору поднял голову, и Усаги увидела в его глазах ту же смесь облегчения и ужаса, что терзала и её. Он протянул руку, и она тут же вцепилась в неё обеими руками, чувствуя, как дрожь понемногу утихает от одного только тепла его ладони. — Мы не знаем, где мы, — тихо сказал он. Его голос был спокойным, но Усаги чувствовала, как сильно он сжимает её пальцы в ответ. — Мы проснулись в таких же комнатах. По одному. Наши воспоминания… они при нас. Я помню всё. И битву с Галаксией, и победу, и… и как мы заснули в доме Сецуны. А потом — пустота. — Я тоже всё помню, — подтвердила Ами. Её голос звучал тихо, но ровно — она изо всех сил старалась сохранять рациональность, чтобы не дать панике захлестнуть их всех. — Каждую деталь. Каждую битву. Каждый разговор. Но есть кое-что ещё… Я проверила пульс у всех, кто уже проснулся. Мы физически здоровы. Но… Она замолчала, и все посмотрели на неё. — Но? — подтолкнула Рей. — Но мы не просто проснулись в другом месте, — тихо закончила Ами. — Мы… изменились. Тут вообще до всех дошло, что их возраст тоже поменялся. И что теперь им всем было примерно по одиннадцать лет. Усаги опустила взгляд на свои руки. Маленькие. Тонкие. Едва ли не кукольные. Короткие пальцы, исчезнувшие мозоли от ручки, детские, нежные запястья. Она перевела взгляд на Минако — та же история: круглое детское лицо, огромные глаза на худеньком лице, отсутствие привычной взрослой грации. На Мамору. Он выглядел как мальчик из начальной школы — худой, острый подбородок, слишком большие для лица глаза. Но его взгляд оставался прежним. На остальных. Все они выглядели так, будто вернулись в начальную школу. Форма, которая казалась им просто неудобной, теперь висела на их уменьшившихся телах мешковато: рукава рубашек пришлось закатывать в три оборота, юбки держались на бёдрах только благодаря резинкам, а туфли были на размер больше и противно шлёпали при ходьбе. — Нам одиннадцать, — выдохнула Минако, ощупывая своё лицо, щупая короткие волосы. — Господи, нам снова одиннадцать! У меня даже грудь исчезла! Я так долго её ждала! — Минако, не сейчас, — устало сказала Рей, хотя уголки её губ дрогнули в почти-улыбке. Эта абсурдная жалоба посреди кошмара была такой родной. — Это невозможно, — прошептала Рей, но её голос дрогнул. Она сама не верила в то, что говорила. — Нас не могли просто так… перенести во времени. И уменьшить. Это противоречит всем законам физики, магии, времени… — Мы победили Хаос, — напомнила Сецуна тихо. — Мы видели вещи, которые противоречат любым законам. Почему это должно быть исключением? Все замолчали, переваривая её слова. *** Тут к ним подошла довольно-таки злая женщина. Она была высокой — очень высокой для женщины, почти мужского роста — костлявой, с острыми, как лезвия, чертами лица. Её кожа была бледной и сухой, а жёсткие, холодные глаза прятались за тонкими очками в металлической оправе. Седина уже тронула её волосы, собранные в тугой, без единой выбившейся пряди, пучок на затылке. Её серое платье сидело на ней как униформа тюремщицы — безупречно отглаженное, без единой складки, с высоким воротником, под которым виднелась тонкая белая блузка. Она остановилась напротив их стола, сложив руки на груди, и её взгляд — медленный, оценивающий, как у хирурга перед разрезом — скользнул по каждому из присутствующих с выражением, не сулящим ничего хорошего. — Вы, — голос женщины был резким, как удар хлыста, и в столовой внезапно стало очень тихо. — Бегом садитесь за завтрак. В этом приюте не кормят опоздавших. Правила знаете или вас нужно учить заново? Ребята переглянулись. Никаких правил они не знали. Они вообще ничего не знали. Но инстинктивно, под давлением этого ледяного, давящего взгляда, они послушно сели на скамьи, сгрудившись как можно ближе друг к другу, плечом к плечу, бедро к бедру. Будто расстояние измерялось не сантиметрами, а уровнем безопасности. Но прежде чем взять ложки — оловянные, тяжёлые, с длинными ручками, как в супе для бедняков, — Мамору поднял голову и спросил. Спокойно, хотя Усаги чувствовала, как напряжены его плечи, как вздулись вены на его шее от сдерживаемого гнева: — Простите, мэм. Мы не понимаем, где мы находимся. И… какой сейчас год? Женщина нахмурилась, и её брови — тонкие, почти невидимые — сошлись на переносице. Она оглядела их так, будто они говорили на неизвестном ей языке. Будто были инопланетянами, которых случайно занесло в её столовую. — Что с вами не так? — процедила она ледяным тоном, в котором не было ни капли сочувствия. — Вы в приюте Святой Бригитты. В Дорсете, Великобритания. И сейчас июль 1991 года. Или вы забыли и это? Она произнесла это так, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся — о погоде, о меню на завтрак, о расписании уборки. И, не дожидаясь ответа, развернулась на каблуках своих тяжёлых ботинок и зашагала прочь, гулко стуча по каменному полу. Каждый её шаг отдавался в груди Усаги маленьким взрывом. За столом воцарилась мёртвая тишина. 1991 год. Великобритания. Приют. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, нелепые, невозможные. Они давили на плечи, на грудь, на голову. Усаги смотрела на ложку в своей руке — оловянную, холодную, с каким-то непонятным клеймом — но не видела её. Перед глазами всё плыло, пощипывало в носу, и она чувствовала, что если сейчас моргнёт, то слёзы польются рекой. 1991 год. Это время, когда её ещё не было на свете. Когда её родители — мама, папа — были, наверное, старшеклассниками. Или даже младше. Это был год, когда её будущий мир ещё только строился, когда Сейлор Мун не существовало, когда Хаос ещё не угрожал Земле. — «Двадцать шесть лет назад, — подумала Усаги, и цифра показалась ей чудовищной. — Нас забросило на двадцать шесть лет назад. Через полмира». — Нас откинуло на двадцать шесть лет назад, — голос Харуки прозвучал глухо, почти безжизненно. Она смотрела в стену, и её челюсть была сжата так сильно, что желваки заходили ходуном. — Причём в Великобританию. Чужую страну. Чужой континент. — И в чужие тела, — добавила Мичиру, и её голос дрожал, как струна, которую вот-вот перережут. — В детские тела. Все повернулись к Сецуне. Она сидела с прямой спиной, одной рукой всё так же обнимая Хотару, а другой сжимая край деревянного стола так сильно, что ясно было — если бы у неё сейчас были силы, доска треснула бы. Как хранительница врат времени, как та, кто видела прошлое, настоящее и будущее, она должна была объяснить это. Она обязана была знать. Но Сецуна молчала. Её лицо было бледнее обычного — не просто бледным, а выбеленным, словно она потеряла всю кровь. Губы сжаты в тонкую линию, которая могла быть и признаком концентрации, и признаком отчаяния. В её глазах, всегда таких спокойных, таких мудрых, таких бесконечных, сейчас плескалось нечто, чего Усаги никогда там не видела. Растерянность. Не усталость. Не печаль. А именно растерянность — с примесью ледяного ужаса. — Мама Сецуна? — тихо позвала Хотару, поднимая заплаканное лицо и сжимая её руку обеими ладошками. — Ты знаешь, что происходит? Ты ведь всё знаешь, да? Ты всегда всё знаешь… Сецуна медленно покачала головой. Когда она заговорила, её голос звучал чужим — в нём не было привычной, чуть отстранённой уверенности хранительницы времени. Была только тихая, почти детская беспомощность. — Я не понимаю, — призналась она, и каждое слово давалось ей с трудом. — Время… я чувствую его течение. Оно здесь. Оно течёт. Но оно не подчиняется мне. Мои силы… они здесь приглушены. Словно кто-то накрыл их толстым, непробиваемым одеялом. Я слышу время, но не могу до него дотронуться. Она замолчала, перевела дыхание и продолжила — тише, тяжелее: — Я не знаю, почему мы здесь. Я не знаю, как мы здесь оказались. И я не знаю, как нам вернуться домой. Это впервые, когда я не знаю ответа. И это… это пугает меня больше, чем любая битва. — Но это же ты — хранительница времени! — воскликнула Минако, и в её голосе прозвучала паника, которую она уже не могла сдерживать. — Если ты не знаешь, то кто тогда? Мы все надеялись на тебя! — Тихо, — осадила её Рей, хотя её собственное лицо было белым как мел, а голос сел. — Паникой мы ничего не решим. Мы здесь, и это факт. Остальное — будем разбираться по шагам. — Она права, — добавила Ами, собираясь с мыслями. Её голос задрожал, но выровнялся. Она повторила, как заклинание, прогоняя панику логикой: — Нам нужно понять, что произошло. Итак. Мы заснули в доме Сецуны, в Токио, в наше время. Мы проснулись здесь. В одиннадцатилетнем возрасте. В Англии. В 1991 году. Наши воспоминания остались при нас — это говорит о том, что тот, кто нас перенёс, хочет, чтобы мы помнили. — Или наоборот не может заставить забыть, потому что мы сильнее, — заметил Мамору задумчиво. — Возможно, — согласилась Ами. — Далее. Наши физические тела изменились, но наши личности остались прежними. Более того… — И наши силы, — тихо сказала Макото, и все уставились на неё. Она прикрыла глаза на секунду, концентрируясь. — Я чувствую их. Они здесь. Где-то глубоко. Будто… будто их запечатали, но не отняли. Как ключ в замке — он там, но повернуть его нечем. Усаги закрыла глаза и прислушалась к себе. Да. Макото была права. Где-то в глубине, за этой тонкой, чуждой детской оболочкой, всё ещё пульсировала сила Сейлор Мун. Серебряный кристалл был с ней — она чувствовала его тепло, его пульс, его свет. Но до него было не дотянуться. Словно он лежал на дне глубокого-глубокого колодца, а её руки были слишком коротки, и колодец был накрыт стеклом. — Нас не просто перенесло, — сказал Мамору после долгой паузы. Его голос был спокоен, но в нём чувствовалась сталь, которую не могло сломать никакое время. — Нас отправили сюда. Намеренно. Кто-то с достаточной силой, чтобы запечатать наши кристаллы и перебросить нас через четверть века. Вопрос — зачем? Все замолчали. Вокруг них другие дети — настоящие одиннадцатилетние сироты — ели свою кашу, переговаривались, ссорились, смеялись. Они не знали, кто сидит рядом с ними. Они не знали о битвах, о галактиках, о Хаосе. Они жили своей маленькой, простой жизнью в серых стенах приюта. А Сейлор воины и их принц сидели среди них, невидимые, чужие, потерянные во времени. Они сели за завтрак, но еда оставалась нетронутой. Ложки лежали рядом с тарелками, остывая. В их головах крутились одни и те же мысли. Они помнили всё: свои имена, свои битвы, свою любовь, свою дружбу, своё будущее, которое у них украли. Они помнили, что Усаги и Мамору должны были пожениться следующей весной. Они помнили, что Ами собирала чемоданы в Германию. Они помнили, что Макото уже выбрала краску для стен своей кондитерской. Они помнили, что Минако отложила пробы в театр, чтобы побыть с ними. Они помнили свою победу. Они помнили мир, который они защитили ценой слёз, крови и почти что собственных жизней. И теперь этот мир был где-то далеко. В двадцати шести годах впереди. За невидимой стеной времени, которую пока никто не знал, как пробить. — Что нам делать? — спросила Хотару, и её детский голос прозвучал в тишине столовой особенно тонко, особенно беззащитно. — Мы ведь вернёмся домой, правда? Она посмотрела на Усаги своими огромными фиолетовыми глазами, и в них была такая чистая, отчаянная вера, что у Усаги защемило сердце. — «Она смотрит на меня, — подумала Усаги. — Они все смотрят на меня. Они ждут, что я скажу. Даже сейчас. Даже здесь. Даже когда я сама не знаю ответа». Она посмотрела на своих друзей. На Ами, которая пыталась сохранять рациональность, хотя её пальцы дрожали. На Рей, чья гордая осанка сейчас казалась такой хрупкой, как у перепуганного ребёнка. На Макото, которая сжимала кулаки так, будто готовилась дать бой самому времени. На Минако, чьи глаза блестели от сдерживаемых слёз, а губы дрожали. На Мамору, который, несмотря на свой детский облик, сидел с таким видом, будто готов был бросить вызов самой судьбе. На Харуку и Мичиру, которые держались друг за друга как за единственную опору в мире, где всё пошло прахом. На Сецуну, которая впервые в своей долгой, бесконечной жизни не знала ответов — и это пугало больше всего. На Хотару, которая смотрела на неё с надеждой, которую Усаги боялась разрушить. Усаги глубоко вздохнула. Она была принцессой Серенити. Она была Сейлор Мун. Она победила Хаос и Галаксию. Она видела смерть и возрождение. И если судьба — или кто-то посильнее — снова бросил ей вызов, она примет его. Не как жертва. Как воин. Она положила руку на голову Хотару, погладила мягкие волосы, чувствуя, как та прижимается к её боку. — Для начала, — сказала Усаги, и её голос прозвучал куда твёрже, чем она сама ожидала. Сильнее. Глубже. Как у принцессы, а не у испуганной девочки. — Мы должны притворяться. Притворяться, что мы обычные дети. Обычные одиннадцатилетние сироты, которые попали в этот приют. Потому что кто-то привёл нас сюда, и этот кто-то, скорее всего, следит за нами. Она обвела всех взглядом: — Мы выясним, что здесь происходит. Мы найдём способ вернуть наши силы. Мы не будем торопиться, но и не будем сидеть сложа руки. А главное — мы будем вместе. Каждый из нас. Мы не позволим разделить нас снова. Договорились? Она посмотрела на Мамору, и тот кивнул, едва заметно сжав её руку под столом — тёплой, сильной, несмотря на детские пальцы. В его глазах горел тот самый огонь, который она любила больше всего на свете. — Мы уже побеждали невозможное, — добавила Усаги тише, почти про себя. А потом громче, для всех: — Победим и это. Вместе. Рей первая кивнула, и её губы тронула слабая, но знакомая горькая усмешка. Ами вытерла глаза краем рукава и достала откуда-то маленький блокнот — видимо, он оказался в кармане формы. Макото сжала кулак и выдохнула. Минако звонко шмыгнула носом и пробормотала что-то про то, что «у неё даже нет нормальной помады в этом чёртовом 1991-м». Харука и Мичиру переглянулись и кивнули. Сецуна чуть крепче обняла Хотару, и в её глазах зажёгся тот самый стальной блеск, который Усаги так ценила. Они взялись за ложки, заставляя себя проглотить пресную, безвкусную кашу, потому что силы нужны были даже здесь. Овсянка была комковатой и горячей, но каждый глоток был маленькой победой — над паникой, над отчаянием, над желанием свернуться калачиком и закричать. И пока они ели, их взгляды то и дело встречались над столами, передавая друг другу то, что нельзя было произнести вслух в этом сером, чужом месте, под присмотром злой женщины в очках: Мы не сдадимся. Мы никогда не сдаёмся. Мы — Сейлор воины. И мы вернёмся домой. Чего бы это ни стоило. А за грязными окнами столовой вставало холодное британское утро, и никто из настоящих сирот не знал, что за этим столом сидят те, кто когда-то спас весь мир. *** Прошло две недели. Две недели в серых стенах приюта Святой Бригитты. Две недели, которые растянулись в вечность и одновременно пролетели как один миг. Ребята погружались в эту новую, чужую атмосферу, но старались как можно больше времени проводить друг с другом. Это было единственное, что сохраняло их рассудок, — возможность видеть знакомые лица, слышать родные голоса, ощущать тепло дружеского плеча. Каждое утро Усаги просыпалась и первые несколько секунд надеялась, что всё случившееся — дурной сон. Что сейчас она откроет глаза и увидит розовые обои своей комнаты, услышит, как мама возится на кухне, а брат Шинго орёт на неё из-за ванной. Но реальность была жестока: над ней — серый потолок, под ней — скрипучая кровать, а за стеной — чужие голоса на чужом языке. Они хоть и не понимали, что происходит, но пытались как-то реализоваться в этом мире и освоиться здесь. Пока что у них это неплохо получалось, но всё же ребятам не хватало своего мира — настоящего. Тёплого, родного, пахнущего рисом и морем. Каждое утро они спускались в столовую под строгим взглядом миссис Харроу — той самой костлявой женщины, которая встретила их в первый день. Каждый день они ели пресную овсянку и картофельное пюре, которое местный повар умудрялся делать одновременно безвкусным и отвратительным. Они ходили в общей толпе детей в местную школу — обычную английскую школу для сирот, где учителя смотрели на них как на очередных бедолаг, не требующих особого внимания. Но в тихие часы, когда надзиратели оставляли их в покое, они собирались вместе. Они нашли заброшенную комнату на чердаке — маленькую, пыльную, с единственным окном, выходящим на унылый английский пейзаж с бесконечными зелёными полями и серым небом. Там они сидели на старых ящиках и обсуждали снова и снова то, что с ними произошло. — Я не понимаю, — в сотый раз говорила Ами, перебирая страницы единственной книги, которую смогла найти в местной библиотеке по паранормальным явлениям. Та оказалась полнейшей ерундой. — Нас не могли просто так перенести во времени. Это требует колоссальных энергозатрат. Даже серебряный кристалл… — Молчит, — закончила за неё Усаги, касаясь груди, там, где под кожей пульсировал кристалл. — Я чувствую его. Но он не отзывается. Сецуна каждый день пыталась достучаться до своих сил. Она закрывала глаза, сосредотачивалась, протягивала невидимые нити к потоку времени… и натыкалась на глухую, непробиваемую стену. Время было рядом — она чувствовала его дыхание, его шёпот, — но не подчинялось. — Всё равно что пытаться плыть с привязанными к ногам камнями, — сказала она однажды, и в её голосе впервые прозвучала такая усталость, что Хотару расплакалась. Ами просиживала часы в местной библиотеке — пыльной, с низкими потолками и запахом старых страниц, — пытаясь найти хоть какие-то упоминания о подобных случаях. Ничего. Рей пыталась проводить ритуалы очищения в заброшенной молельной комнате, которую они нашли в подвале, но её связь с духами была оборвана так же, как и всё остальное. Огонь зажигался — но не слушался. — Мы как будто в клетке, — сказала однажды Макото, глядя в затянутое облаками небо через грязное чердачное окно. Её руки, когда-то такие сильные, что они сгибали металл, теперь дрожали от холода. — В красивую клетку, но всё равно клетку. — Мы найдём выход, — ответила тогда Усаги, как отвечала уже сотню раз. Она говорила это так часто, что эти слова стали их мантрой, их заклинанием, их молитвой. — Мы всегда находим. Но внутри неё самой сомнения разрастались как чёрные цветы с острыми шипами. Они цеплялись за рёбра, сжимали сердце и шептали: А что, если в этот раз нет? Что если вы проиграли? Что если вас никто не ищет? Они скучали по Японии. По храму Рей, где всегда пахло ладаном и старым деревом, и где можно было просто посидеть на ступеньках, слушая ветер в колокольчиках. По цветочному магазину, который Макото так и не успела открыть — она даже вывеску придумала, красивую, с розой. По концертным залам, где Мичиру должна была играть свои скрипичные сонаты, а зал замирал в благоговейной тишине. По гоночным трекам Харуки, по книгам Ами, по мечтам Минако. По тому будущему, которое у них отняли — вырвали из рук, когда они уже почти коснулись его пальцами. Мамору, как мог, поддерживал Усаги. По ночам, когда другие спали в своих кроватях — девочки отдельно от мальчиков, строгие правила приюта, — они ухитрялись встречаться в коридоре у чёрной лестницы. Сидели вдвоём на холодных каменных ступенях, и он обнимал её за плечи, пока она беззвучно плакала в его свитер — такой же серый и безликий, как всё здесь. — Мы вернёмся, — шептал он, прижимая её к себе, чувствуя, как её маленькое тело сотрясается от рыданий. — Я обещаю. Мы вернёмся, и я женюсь на тебе. В настоящем времени. В нашем времени. — Ты уже сделал предложение, — всхлипывала она, утыкаясь носом ему в ключицу. — Дважды, если считать эту жизнь. — Тогда сделаю в третий раз. Для надёжности, — он поцеловал её в макушку, и этот простой жест был теплее любого одеяла. Она смеялась сквозь слёзы, и это было единственное, что помогало ей не сойти с ума в этом сером, чужом, холодном мире, где даже солнце светило не так, как дома. *** Всё изменилось в один из обычных, ничем не примечательных дней. Ребята были в своих комнатах — кто-то читал, кто-то пытался тренировать ослабевшие мышцы отжиманиями на холодном полу, кто-то просто лежал на кровати, глядя в потолок и пересчитывая трещины в штукатурке. Усаги и Минако делили комнату на двоих, как и в первый день, и сейчас Минако пыталась расчесать свои спутавшиеся волосы пластиковой расчёской, которую ей удалось раздобыть у одной из воспитательниц в обмен на обещание «вести себя тихо». — Не двигайся, — командовала Минако, пытаясь распутать очередной колтун. — У тебя волосы как солома, честное слово. Где мои кондиционеры? Где мои маски для волос? Где моя нормальная жизнь? — Ага, — пробормотала Усаги, лёжа на кровати и свесив голову вниз, чтобы кровь приливала к лицу — Ами сказала, что это помогает думать. Не помогало. — Скажи, когда найдёшь. Но тут динамики, висевшие под потолком в каждом коридоре, ожили с противным треском, заставив их обеих подпрыгнуть от неожиданности. — Цукино, Айно, Мизуно, Хино, Кино, Тено, Кайо, Мейо, Томоэ, Чиба. — Голос миссис Харроу звучал так, будто каждое имя было для неё личным оскорблением. Она споткнулась на фамилии Харуки, и это было почти смешно. — Немедленно пройдите в главный зал. Повторяю: немедленно пройдите в главный зал. Ребята переглянулись. Минако замерла с расчёской в руке. Усаги села на кровати так резко, что у неё закружилась голова. Фамилии объявили всех. Всех двенадцати. Это было странно — за две недели их никогда не вызывали всех вместе, только по двое-трое для разных формальностей. Усаги почувствовала, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. — Это из-за того, что мы вчера украли печенье из кладовки? — испуганно спросила Минако. — Мы его не крали, мы его позаимствовали, — поправила Усаги, хотя сама запаниковала не меньше. — И потом, миссис Харроу не могла узнать. Мы всё съели до крошки. Она выбежала в коридор, где уже собирались остальные, выходя из своих комнат. Ами была бледнее обычного, но держалась. Рей поправляла воротник форменной рубашки с таким видом, будто собиралась не на вызов к начальству, а на дуэль. Макото сжимала кулаки. Харука и Мичиру шли рядом, и их руки почти касались. — Ты знаешь, что происходит? — спросила Усаги у Мамору, который вышел из мальчишеского крыла, поправляя очки. В детском теле они всё время спадали с носа. — Нет. — Его лицо было напряжённым, но в глазах горел знакомый стальной огонь. — Но узнаем. Они спустились в главный зал — большое прямоугольное помещение с высокими окнами и портретами каких-то суровых людей на стенах, на которых Усаги старалась не смотреть. Старики на портретах словно следили за ней глазами, и это было жутко. Здесь обычно проходили общие собрания, но сейчас в зале не было никого, кроме них и миссис Харроу. Женщина стояла у дальней стены, сложив руки на груди, и её лицо выражало смесь раздражения и… неуверенности? Рядом с ней, чуть поодаль, стояла другая женщина. Когда ребята вошли, они удивились, увидев женщину в изумрудной мантии, которая выглядела как ведьма из сказок, которые Усаги читала маленькой Чибиусе. Мантия была длинной, до самого пола, из тяжёлой, струящейся ткани изумрудного цвета — такой яркой, что на фоне серых стен приюта она казалась кусочком другого мира. На голове женщины была остроконечная шляпа, точно такая же, как в книжках с картинками, которые Усаги читала в детстве. У неё были строгие, почти мужские черты лица, собранные в тугой пучок чёрные волосы с седыми прядями у висков, и квадратные очки, за которыми скрывались острые, пронзительные глаза. Вся её фигура дышала властностью и силой — совсем не той, к которой привыкли девочки, но очень похожей. Когда она попросила миссис Харроу оставить их одних, ребята насторожились так, что воздух вокруг, казалось, потрескивал от напряжения. — Миссис Харроу, вы будете так любезны, — голос женщины был спокойным, но в нём чувствовалась такая непоколебимая уверенность, что даже суровая смотрительница приюта не посмела возражать. Она даже чуть согнулась, словно под тяжестью этого голоса. — Как скажете, профессор, — пробормотала миссис Харроу и вышла, бросив на ребят последний недовольный взгляд — такой, будто они были причиной всех её проблем. Когда дверь за ней закрылась, женщина в мантии повернулась к ним. Её взгляд скользнул по каждому из присутствующих — внимательный, изучающий, как у хирурга перед сложной операцией. Но не враждебный. Скорее… оценивающий. — Меня зовут профессор Минерва МакГонагалл, — представилась она. — Я являюсь заместителем директора школы чародейства и волшебства Хогвартс. Ребята молчали. Слова «школа чародейства и волшебства» повисли в воздухе, не укладываясь в голове. Усаги моргнула раз, другой. Минако открыла рот и закрыла его. Рей нахмурилась так сильно, что между бровей пролегла морщинка. — Вы были зачислены в Хогвартс, — продолжила МакГонагалл, не дождавшись реакции. — Как я понимаю, все вы — волшебники. После этих слов ребята переглянулись. Взгляды метались от одного к другому, как мячик для пинг-понга. Они вообще ничего не понимали. Как они могут быть волшебниками, если они Сейлор-воины, защитники Земли, принцессы своих планет и хранители галактического порядка? Да, у них была магия — но эта магия была особенной. Она шла от небесных тел, от кристаллов, от древних королевских кровей, текущих в их жилах. Они никак не могли быть «просто волшебниками». Не могли быть обычными учениками магической школы, о которой они никогда в жизни не слышали. — «Хогвартс? — подумала Усаги. — Какое смешное название. Как будто хог — это свинья, а варт — это бородавка. Школа свиных бородавок?» Она чуть не хихикнула от нервного напряжения, но сдержалась. — Простите, — голос Ами прозвучал первым, осторожно и вежливо, с той ноткой интеллигентной мягкости, которая была свойственна ей даже в детском теле. — Вы сказали, что мы волшебники? Но… мы не знаем никакой магии. По крайней мере, той, о которой вы говорите. Она не соврала. Их магия была другой. Сейлор-кристаллы, трансформации, лунные целительные волны — это было нечто куда более древнее и глобальное, чем «волшебство» в том смысле, который подразумевала эта женщина. МакГонагалл поджала губы, но не выглядела удивлённой. Она явно сталкивалась с таким скепсисом раньше. — Дети, выросшие вне магического мира, часто так говорят, — ответила она, и в её голосе прозвучала нотка терпеливого спокойствия, как у учительницы, которая в сотый раз объясняет таблицу умножения. — Но магия в вас есть. Это не обсуждается. Ваши имена появились в списках поступления, и это значит, что ваши силы проявились или проявятся в ближайшее время. — Наши силы уже проявились, — тихо сказала Минако, и Усаги незаметно толкнула её локтем. Не время. Не место. Не этой женщине. — Тем лучше. — МакГонагалл не обратила внимания на этот обмен жестами или сделала вид. — В Хогвартсе вы научитесь их контролировать. Она достала из складок мантии стопку конвертов — тяжёлых, из плотной желтоватой бумаги, которая пахла старым пергаментом и чем-то сладковатым. Каждый конверт был запечатан сургучной печатью с гербом, которого ребята никогда раньше не видели: щит, разделённый на четыре части, с разными животными в каждой. — Здесь указан список необходимых принадлежностей, — сказала она, раскладывая конверты на деревянном столе. — Завтра утром я заберу вас для покупок. Мы посетим Косой переулок — там вы сможете приобрести всё необходимое: палочки, учебники, мантии, котлы и прочее. Первого сентября вы должны прибыть на платформу 9¾ на вокзале Кингс-Кросс. Оттуда поезд «Хогвартс-Экспресс» доставит вас в школу. Она говорила всё это так, будто объясняла расписание обычных уроков — без тени сомнения или удивления. Для неё это было рутиной. Для ребят же каждое слово звучало как безумие. Косой переулок? Платформа 9¾? Поезд, который доставляет в школу чародейства? Котлы? Палочки? Усаги чувствовала, как у неё слегка кружится голова. Она осторожно взяла свой конверт — он был тяжёлым, хотя внутри явно был всего один лист бумаги. И тёплым. Словно живым. — Я понимаю, что это может показаться странным для тех, кто не знаком с нашим миром, — добавила МакГонагалл, заметив их растерянные лица. — Но поверьте, это совершенно обычная процедура для юных волшебников. Вас ждёт большая перемена, но вы не будете одиноки. В Хогвартсе много детей, которые, как и вы, выросли среди магглов — так мы называем не-волшебников. — Магглов? — переспросил Мамору, пробуя слово на вкус. — То есть обычных людей? — Именно так, — подтвердила МакГонагалл, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — А если мы не хотим идти в эту школу? — неожиданно спросила Харука, скрестив руки на груди и выставив вперёд подбородок. Её голос был твёрдым, почти вызывающим, хотя её одиннадцатилетнее лицо делало этот тон почти комичным. Но глаза оставались взрослыми — настоящими глазами гонщицы, которая не боится бросить вызов любому. МакГонагалл посмотрела на неё с лёгким прищуром — и, кажется, впервые за весь разговор на её губах мелькнуло подобие тени улыбки. — Обучение в Хогвартсе является обязательным для всех детей с магическим даром в Великобритании, — сказала она спокойно, но твёрдо. — Вы можете отказаться, но тогда вашу магию заблокируют, чтобы она не представляла угрозы для Статута Секретности. И вы потеряете возможность когда-либо её использовать. Я бы не рекомендовала этот путь. Харука открыла рот, чтобы возразить — в её глазах уже горел знакомый огонь непокорства, — но Мичиру положила руку на её плечо и покачала головой. Их взгляды встретились, и без слов было сказано всё: Не сейчас. Мы не можем позволить себе лишиться сил. Даже этих, непонятных, чужих — они всё ещё могут стать ключом к возвращению домой. Харука выдохнула через нос и опустила руки, хотя её плечи остались напряжёнными. — Завтра с утра я жду вас здесь, — закончила МакГонагалл. — Надевайте что-нибудь удобное. Нас ждёт долгий день. Она кивнула — один короткий, властный кивок, — развернулась и вышла из зала, оставив после себя лёгкий шелест мантии и запах чего-то неуловимо древнего и чужого. Полы её изумрудной мантии плавно скользнули по каменному полу, и дверь за ней закрылась с тихим, почтительным щелчком. *** Тишина длилась ровно три секунды. — Что это только что было?! — выпалила Минако, хватая один из конвертов и разрывая его дрожащими руками с такой силой, будто бумага была личным врагом. Конверт не порвался — только смялся. — Школа чародейства?! Волшебники?! Мы?! — Это какой-то сон, — пробормотала Макото, опускаясь на ближайший стул так резко, что деревянные ножки жалобно скрипнули. — Сейчас я проснусь в своей кровати в Токио, и мама позовёт меня завтракать, и всё будет нормально. Я даже накажу себя тем, что вымою посуду. Два раза вымою. — Макото, твоя мама… — начала было Ами, но осеклась. В Англии 1991 года родителей Макото не существовало. Как и их всех. Эта мысль была слишком болезненной, чтобы произносить её вслух. — Это не сон, — голос Ами был тихим, но в нём слышалась та самая аналитическая нотка, которую все так хорошо знали. Она взяла свой конверт и внимательно рассматривала печать, проводя пальцем по рельефному рисунку. — Герб. Четыре животных. Лев, барсук, орёл, змея. Это явно продуманная символика. И бумага… она не похожа на обычную. На ней есть магия. Я чувствую. — Мы все чувствуем, — сказала Рей, поднося раскрытую ладонь к своему конверту и чуть прикрыв глаза. — Та же энергия, что и наша, но… иная. Грубее. Материальнее. Менее… космическая, что ли. Более земная. — И нас зачислили без нашего согласия. — Харука сжала кулаки так, что костяшки побелели. — Опять. Сначала нас отправили в этот приют, теперь — в какую-то школу волшебства. Кто-то дергает за ниточки, и мне это не нравится. Я не марионетка. — Но что, если это не ловушка? — тихо сказала Хотару. Все повернулись к ней. Она сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и держала конверт на коленях, как хрупкую птицу. — Что, если это… подсказка? Может быть, мы здесь не случайно. Может быть, эта школа — то место, где мы должны что-то найти. Или кого-то. Все задумались. Слова Хотару — тихой, чувствительной Хотару, которая всегда видела то, чего не замечали другие, — имели вес. — Хотару права, — сказал Мамору, взяв конверт Усаги и свой и повертев их в руках. На конверте Усаги было написано «Мисс У. Цукино», на его — «Мистер М. Чиба». Почерк был изящным, старомодным. — Нас не просто так отправили в Англию. И не просто так в 1991 год. И не просто так в приют, откуда детей забирают в магические школы. Всё это звенья одной цепи. Вопрос только — какой. — Может быть, это способ защитить нас? — предположила Мичиру, проводя пальцем по сургучной печати. — Здесь, в этом мире магии, нас труднее найти? Если тот, кто нас сюда отправил, хотел нас спрятать… — Тогда почему мы вообще что-то помним? — возразила Ами. — Если цель была спрятать нас, проще было бы стереть память. — Потому что кто-то хочет, чтобы мы помнили, — сказал Мамору. — И чтобы мы действовали. Возможно, нас отправили сюда с какой-то целью. И эта школа — часть плана. Усаги молчала. Она смотрела на конверт в своих руках, на изящно выведенное имя «Мисс У. Цукино», и чувствовала, как в груди разгорается странное, двойственное чувство. С одной стороны — липкий, холодный страх перед неизвестностью. С другой — тёплая, почти болезненная надежда. Она подняла голову и посмотрела на своих друзей. На Ами, которая уже начала мысленно составлять список вопросов. На Рей, которая хмурилась, но не от страха — от сосредоточенности. На Макото, которая всё ещё сидела на стуле, но уже выпрямилась. На Минако, которая перестала рвать конверт и теперь с любопытством разглядывала герб. На Харуку и Мичиру, стоящих плечом к плечу. На Сецуну, которая прижимала к себе Хотару. На Мамору, который смотрел на неё с тихой, уверенной улыбкой. — Мы пойдём, — сказала она наконец. Её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Сильнее. Глубже. Как у принцессы, а не у испуганной девочки. — Мы пойдём завтра на эти покупки. Мы купим всё, что нужно. Мы сядем на этот поезд первого сентября. Потому что если есть хоть малейший шанс, что там мы найдём ответы — мы должны его использовать. — А если это ловушка? — спросила Минако, но в её голосе уже не было паники — только любопытство. И вызов. — Тогда мы выберемся. — Усаги подняла голову, и в её глазах на секунду мелькнул тот самый огонь, который заставлял Хаос отступать, а Галаксию — сомневаться в своей победе. Тот самый свет, который вёл их через все битвы. — Мы уже выбирались из худшего. Мы — Сейлор воины. И пусть сейчас наши силы спят глубоко, пусть мы заперты в детских телах и оторваны от дома — мы всё равно остаёмся теми, кто мы есть. Она посмотрела на Мамору, и тот едва заметно кивнул, сжав её руку под столом — тёплую, живую, несмотря на детские пальцы. — Кроме того, — добавила она с лёгкой, почти ускользающей улыбкой, которая была её фирменным знаком, — школа волшебства звучит гораздо интереснее, чем приют Святой Бригитты. Может быть, там хотя бы кормят нормально. И нет миссис Харроу. Смех, прозвучавший в ответ, был негромким, но настоящим. Впервые за две недели. Он разбил серую тишину приюта на мелкие осколки, и в этих осколках засверкали крошечные радуги — обещание того, что ещё не всё потеряно. Рей усмехнулась, качая головой. Минако захихикала, вытирая глаза. Ами улыбнулась самой своей тихой, редкой улыбкой. Макото хлопнула ладонью по столу и сказала: — Я испеку там печенье, вот увидите. Даже в школе волшебства. Харука и Мичиру переглянулись — и в их глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. Они всё ещё не знали, что их ждёт. Они не знали, как вернуться домой, не знали, почему их силы не работают, не знали, кто или что привело их сюда. Впереди был Хогвартс — загадочная школа, о которой они никогда не слышали, с её привидениями, движущимися лестницами и говорящими шляпами. Но они знали одно: они вместе. И пока это так, они справятся с чем угодно. Даже с Хогвартсом. Даже с магией, которая была им чужой. Даже с чужим временем и чужой страной. Потому что они — Сейлор воины. А Сейлор воины не сдаются. Продолжение следует…