Часть 2

На следующее утро произошло всё то, что и было сказано профессором МакГонагалл. Все Сейлор воины и Мамору ждали её в том же зале, что и вчера. Они пришли пораньше — никто не спал этой ночью. Тревога, надежда и бесконечные вопросы не давали сомкнуть глаз. Каждый переваривал новости по-своему. Ами прочитала свой список покупок раз двадцать, пытаясь найти в нём хоть какую-то логическую зацепку, хоть намёк на то, что всё это — чья-то злая шутка. Но список оставался просто списком: учебники, пергамент, чернила, палочка, котёл, мантия… Ни одного «криптонита» или «тайного послания». Рей просидела всю ночь в позе для медитации, скрестив ноги на жёстком матрасе, но так и не смогла достичь привычного спокойствия. Её разум метался между воспоминаниями о храме, о дедушке, о пламени — и этим новым миром, пахнущим чужими богами. Макото несколько раз перекладывала вещи в маленьком рюкзачке, который ей выдали в приюте, — гребёнка, смена носков, кусок хлеба, припрятанный с ужина. Она перебирала их как чётки, находя странное утешение в этих жалких предметах. Минако просто смотрела в окно на унылый английский двор и тихо напевала себе под нос какую-то мелодию — старую песню, которую когда-то пела в караоке с подругами в лучшие времена. Харука и Мичиру сидели рядом на кровати в комнате для мальчиков (в приюте были строгие правила, но ночью все перемешались, прижимаясь друг к другу для тепла). Харука сжимала руку любимой так крепко, что Мичиру уже давно онемела, но не жаловалась — она знала, что Харуке нужно чувствовать её, чтобы не рассыпаться на куски. Их пальцы переплетались и размыкались, будто в молчаливом разговоре, понятном только им двоим. Сецуна обнимала Хотару, прижимая её к себе и тихо покачиваясь, как когда та была совсем маленькой. Хотару почти не спала — широко раскрытыми, огромными фиолетовыми глазами она смотрела на дверь, словно та могла открыться в любой момент и впустить монстра. Или, наоборот, спасителя. Усаги стояла рядом с Мамору у окна в конце коридора, и их пальцы были переплетены. Она смотрела на бледную луну, висящую над полями, и думала о доме. О маме, которая сейчас, наверное, волнуется. О папе, который пытается её успокоить. О Шинго, который наверняка уже занял её комнату. Её горло сжималось, но она не позволяла себе плакать. Не сейчас. Не при Мамору. Никто ничего не говорил. Слова были лишними. *** Через несколько минут после того, как часы на стене пробили девять, женщина появилась. Профессор МакГонагалл вошла в зал с тем же спокойным, деловитым видом, что и вчера. Сегодня на ней была не мантия, а строгий тёмно-зелёный костюм с длинной юбкой и жакетом на пуговицах, который делал её похожей на обычную пожилую леди из британского кино — если бы не остроконечная шляпа, которую она так и не сняла. Шляпа сидела на её седых волосах с такой уверенностью, будто была частью её самой. — Рада, что вы все согласились, — сказала она, окинув их быстрым, оценивающим взглядом. В её голосе слышалось лёгкое удивление — похоже, она ожидала, что кто-то откажется. По её опыту, дети из приютов часто боялись нового. Но эти… в них было что-то другое. Какая-то странная, почти неуместная зрелость в глазах. — Принять обучение в школе — это важное решение. Вы ещё много раз поблагодарите себя за него. У ребят были двойственные чувства, но они всё-таки согласились. Внутри каждого боролись страх и надежда, недоверие и любопытство, как два зверя в одной клетке. С одной стороны, их оторвали от дома, от настоящей жизни, от будущего, которое они заслужили. С другой — этот новый мир пах тайной, а тайна могла привести их к ответам. Или к тому, кто за всем этим стоял. — Мы готовы, — сказал Мамору за всех. Его голос был спокоен, почти безразличен, но Усаги чувствовала, как напряжены его плечи под форменным свитером, как вздулись вены на шее. Он стоял между ними и миром, как щит. Ещё вечером они обнаружили нечто странное и одновременно удобное: они могли общаться и на японском, и на английском, словно их сознание само переключалось между языками без всякого усилия. Это было похоже на тот дар, что позволял им понимать любую речь в их прошлой жизни — но теперь он работал иначе, более приземлённо, будто кто-то откалибровал его под этот мир. Так что если им нужно было что-то обсудить личное, они могли общаться на японском, и никто вокруг их не понимал. Эта маленькая, но драгоценная возможность сохранять секреты в мире, где они были чужаками, грела душу. — И ещё, — добавила МакГонагалл, пристально глядя на них поверх очков. — Деньгами на покупки вас обеспечит специальный фонд для детей-волшебников из небогатых семей. Вам не о чем беспокоиться. — Небогатые семьи — это мягко сказано, — пробормотала Минако по-японски, оглядывая серые стены. — Мы буквально нищие сироты. — Минако, тихо, — шикнула на неё Рей, но без злости. МакГонагалл взглянула на часы у себя на запястье — старинные, с множеством мелких циферблатов, стрелки на которых двигались как-то странно, не как на обычных часах. Некоторые бежали вперёд бешеным галопом, другие едва ползли, а третьи и вовсе крутились в обратном направлении. Усаги завороженно смотрела на них, чувствуя, как у неё начинает кружиться голова. — Нам нужно скорее приступить к покупкам, — сказала МакГонагалл, и в её голосе прозвучала лёгкая нотка нетерпения. — Вас много, а день короткий. Косой Переулок не любит долгих сборов. Идите за мной и не отставайте. И — никуда не сворачивайте без моего разрешения. — Она посмотрела на Харуку, которая уже переминалась с ноги на ногу, будто готовясь к спринту. — Особенно вы. Харука фыркнула, но спорить не стала. *** Она развернулась и быстрым, пружинистым шагом направилась к выходу из приюта. Ребята переглянулись и потянулись за ней, как утята за уткой — только эти утята были воинами, побывавшими в боях почище любой магической войны. На улице их встретил прохладный английский воздух, пахнущий сыростью, мхом и увядающими листьями. Июль в Англии не походил на июль в Токио — здесь было серо, ветрено и неуютно. Небо висело низко, серое, как потолок приюта, и, казалось, давило на плечи. Усаги поёжилась, запахнула тонкую курточку, но промолчала. Она шла позади всех, рядом с Минако, и смотрела по сторонам широко раскрытыми глазами. Приют находился в старом районе, где дома лепились друг к другу, создавая лабиринт из узких улочек и глухих переулков. Стены были вымазаны граффити, из мусорных баков торчали пакеты, и где-то вдалеке выла сирена. Не самое приятное место для прогулки. МакГонагалл уверенно вела их по этим улицам, не глядя на указатели, словно знала каждый камень здесь, каждый кирпич, каждый люк под ногами. Она шла так быстро, что ребятам приходилось почти бежать, чтобы поспевать за её длинными шагами. — Куда мы идём? — тихо спросила Хотару у Сецуны, цепляясь за её руку. Её маленькие ноги устали уже через десять минут. — Не знаю, — так же тихо ответила та, и в её голосе прозвучало то спокойствие, которое она сохраняла даже в самые тёмные времена. — Но мы скоро узнаем. — Я уже знаю, — сказал Ами, которая шла чуть впереди и вертела головой, впитывая каждую деталь. — Дырявый котёл. Это место упоминалось в некоторых книгах по… ну, по тому, что я успела найти. Это проход в магический Лондон. — Проход через паб? — с сомнением переспросила Макото. — Серьёзно? — Магия любит неожиданные места, — пожала плечами Ами. Они прошли мимо нескольких обычных магазинов, паба с вывеской «Кабанья голова» (на которой была изображена настолько уродливая свинья, что Минако взвизгнула от смеха), и свернули в ещё один переулок, который выглядел таким узким, что, казалось, стены вот-вот сомкнутся над их головами. Воздух здесь был спёртым, пахло мочой и старой бумагой. И здесь, среди грязных кирпичных стен, покрытых мхом и копотью, МакГонагалл остановилась перед зданием, которое выглядело так же убого, как и всё вокруг — только чуть старше, чуть обветшалее, чуть безнадёжнее. — «Дырявый котёл», — прочитала Ами вывеску на старом, покосившемся здании. Буквы были выведены золотом, но золото потускнело, а сами буквы висели криво, как пьяные. — Таверна? — Да, — коротко ответила МакГонагалл и, не добавляя больше ни слова, толкнула тяжёлую деревянную дверь с ржавой ручкой. Дверь жалобно скрипнула, будто её не открывали сто лет. *** Внутри оказалось ещё хуже, чем снаружи. Таверна «Дырявый котёл» была тёмной, прокуренной и грязной. Пол был усыпан опилками, которые, судя по запаху, не меняли здесь никогда — или, по крайней мере, лет десять. Опилки смешивались с окурками, пятнами от пролитого эля и чем-то ещё, о чём Усаги старалась не думать. За столами сидели люди в потрёпанных мантиях и странных колпаках, и все они пили что-то, от чего шёл резкий, удушливый запах, напоминающий спирт пополам с дёгтем. Кто-то громко ругался в углу, размахивая руками, кто-то играл в карты на какие-то блестящие монеты, а из дальнего конца зала доносился пьяный смех, переходящий в кашель и обратно. — Боже мой, — прошептала Минако, прижимая руку к носу. — Глазам своим не верю. Это что, магический притон? — Тихо, — одёрнула её Рей, хотя сама смотрела на происходящее с таким отвращением, будто увидела ожившего зомби. — Не привлекай внимание. МакГонагалл провела ребят через это место, и половина из них фыркала и морщилась на всю эту грязь и на то, как люди здесь разговаривают и делают совершенно неприличные вещи за столами. Двое мужчин в углу играли в карты и одновременно жевали ногами — нет, ногами они не жевали, но что-то делали под столом, что заставило Харуку заслонить собой Мичиру и прошипеть сквозь зубы: — Не смотри туда. — Я и не смотрела, — пискнула Мичиру, хотя её щёки покраснели. — Это ужасно, — прошептала Минако по-японски, прикрывая нос рукой. — Как они могут здесь жить? — Это не жильё, это проходная точка, — ответила Ами, морщась от запаха, но с академическим любопытством разглядывая посетителей. — Но вынуждена согласиться, гигиена здесь оставляет желать лучшего. Намного лучшего. Как в другой галактике лучшего. — Называть это «оставляет желать лучшего» — мягко сказано, — фыркнула Рей, одарив особенно громкую и грязную компанию в углу таким взглядом, будто собиралась изгнать из них всех демонов разом, без пощады. — Тут даже мой храм после битвы с ёкаями выглядел чище. А там, между прочим, стена была проломлена. — Я чувствую себя экспонатом в музее уродств, — простонала Макото, когда какой-то бородатый волшебник в засаленной мантии помахал ей кружкой и подмигнул. — Хочу домой. — Помолчите, — бросила через плечо МакГонагалл, не оборачиваясь. И голос у неё был такой, что спорить не хотелось. Она шла уверенно, не обращая внимания на грязь и шум, — похоже, за долгие годы она привыкла к этому месту. Её тёмно-зелёный костюм казался пятном порядка в этом хаосе. Вскоре она вывела их к задней стене таверны, где было тише, воздух — чуть чище, а посредине возвышалась старая кирпичная стена, ничем не отличающаяся от других. — Смотрите внимательно, — сказала МакГонагалл, доставая из кармана пиджака палочку. — Я покажу вам это только раз. В следующий раз вы должны будете попасть в Косой Переулок самостоятельно. Запомните каждый кирпич. Палочка у неё была тонкая, тёмного дерева, с более светлой рукоятью. Ребята замерли, не сводя глаз. Она подошла к стене и начала постукивать палочкой по определённым кирпичам. Движения были быстрыми, чёткими, отточенными — сначала три удара в одном месте, потом два в другом, потом один. Кирпичи не издавали обычного звука — вместо глухого, приглушённого стука раздавался звонкий, почти музыкальный отзвук, будто они были сделаны из металла, а не из глины. Звук разносился по тихому закутку, отражаясь от стен. — Верхний ряд, третий слева, — бормотала она себе под нос, не прекращая движений. — Потом два в центре, между четвёртым и пятым снизу. И завершающий — в нижнем ряду, пятый справа. Запомнили? — Ничего не запомнили, — честно призналась Минако. — Я даже считать разучилась от страха. — Тогда будем надеяться, что я всегда буду с вами ходить, — сухо ответила МакГонагалл, но в её голосе не было злости. И вскоре перед ними появился проход в Косой переулок. Кирпичи начали вибрировать — сначала едва заметно, потом сильнее, сильнее, — двигаться, перестраиваться, словно живые, словно у каждого из них было своё собственное сердце. Они складывались в аккуратную арку, расширялись, открывая проём, за которым виднелась… другая улица. Совсем другая. Не серая, унылая лондонская подворотня с запахом мочи и отчаяния. А яркая, шумная, переполненная жизнью торговая улица, которая сверкала всеми цветами радуги, словно кто-то взял палитру и выплеснул её на серый холст мира. Ребята замерли. Усаги почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Минако приоткрыла рот и забыла его закрыть. Ами сняла очки, протёрла их, надела снова — но видение не исчезло. Макото схватила Рей за руку и сжала так, что та охнула. Харука и Мичиру переглянулись — и впервые за две недели в глазах Харуки мелькнул не гнев, а искреннее, почти детское изумление. Сецуна чуть склонила голову, всматриваясь в открывшийся вид, и на её губах появилась тень улыбки — той самой, редкой. Хотару пискнула от восторга и вцепилась в юбку Сецуны обеими руками. Мамору подошёл ближе к Усаги и тихо, почти неслышно, спросил: — Ты видишь то же, что и я? — Если ты видишь улицу, где продаются летающие метлы и светящиеся шары — да, — прошептала она в ответ. — Тогда вижу. — Добро пожаловать в Косой Переулок, — сказала МакГонагалл, и в уголках её губ впервые появилось что-то похожее на настоящую улыбку. Не вежливую, не дежурную — а тёплую, почти человеческую. — Здесь начинается ваша новая жизнь. *** Ребята были, конечно же, шокированы всем этим, и они были вообще шокированы тем, что увидели. Они шли по Косому переулку, вертя головами во все стороны, и каждый новый шаг приносил с собой очередное чудо, от которого перехватывало дыхание. Магазин Олливандера с выставленными в витрине палочками, которые слегка вибрировали, будто сами выбирали себе хозяев. Лавка с совами, откуда доносилось уханье и шорох крыльев. Вывески, которые мигали, переливались и складывались в слова сами собой. Горшки с растениями, которые тянули свои листья к прохожим, словно хотели поздороваться. Косой переулок был наполнен таким количеством удивительных вещей, что глаза разбегались, а у Минако чуть не случился информационный перегруз. — Я не знаю, куда смотреть сначала! — простонала она, пытаясь одновременно разглядеть летающие метлы в витрине, драконий навоз в соседней лавке и ребёнка, который проехал мимо на невидимом чем-то, оставив после себя только смех. Они были поражены тем, как здесь много людей, и тем, что всё здесь наполнено волшебством. Каждая витрина дышала магией, каждый прохожий выглядел так, будто вышел из страниц старинной сказки. Кто-то нёс в руках клетку с пурпурным дракончиком, который чихал искрами, кто-то разговаривал с книгой, которая недовольно хлопала переплётом в ответ, явно не соглашаясь с мнением хозяина. Маленькая девочка в оборчатой мантии ела мороженое, которое меняло цвета — от нежно-розового к ярко-синему и обратно, и её восторгу не было предела. — Это похоже на Токийский Диснейленд, но… настоящее, — прошептала Минако, и в её голосе слышалось благоговение. — В Диснейленде всё сделано из пластика и гипсокартона. А здесь… здесь всё живое. — Диснейленд — это аттракционы, — поправила её Ами, хотя её собственные глаза блестели не меньше обычного, а руки жадно тянулись к каждой вывеске, чтобы прочитать, потрогать, запомнить. — А это… это целый мир. Самодостаточный. Своя экономика, своя культура, свои законы, своя история, скрытая от обычных людей. Это невероятно. Это как найти целый континент, который никто не картографировал. — И своя магия, — добавила Макото, проводя рукой по воздуху, — она другая. Не такая, как наша. Она здесь везде. В камнях мостовой, в стенах домов, даже в воздухе, которым мы дышим. Чувствуете? Она как тихий шум за спиной, к которому быстро привыкаешь, но он никогда не замолкает полностью. Но им так же было почему-то как-то не по себе. Толпа теснила их со всех сторон, и Усаги то и дело ловила себя на том, что её сердце колотится быстрее, чем нужно. Люди в мантиях обходили их, иногда бросая короткие взгляды — любопытные или равнодушные, но ни в одном не было тепла. Ребята казались здесь чужими, и они это чувствовали каждой клеточкой тела. Они выделялись. Даже не потому, что были одеты в простую приютскую одежду — здесь хватало и бедных семей, детей в заштопанных мантиях и с потрёпанными сумками. А потому, что они смотрели на всё вокруг с тем выражением, которое выдавало в них новичков, неофитов, людей, которые не выросли в этом мире. Их взгляды были слишком жадными, слишком удивлёнными, слишком немагическими. — На нас смотрят, — тихо сказала Рей по-японски, не поворачивая головы. Её голос был спокоен, но спина напряглась по-кошачьи. — И не так, как смотрят на обычных детей. — Потому что мы не обычные дети, — так же тихо ответила Харука, сжав кулаки в карманах. — И они это чувствуют. Даже без магии. В нас есть что-то… другое. То, что не спрячешь под приютской одеждой. — Надеюсь, они думают, что мы просто нервничаем из-за первого похода в Косой переулок, — сказала Мичиру, поправляя воротник рубашки. — Как все дети-магглорождённые. — Надежда — плохая стратегия, — отрезала Сецуна, но её рука легла на плечо Хотару, придерживая ту поближе к себе. Профессор МакГонагалл шла впереди, не оборачиваясь, и её широкая спина в зелёном пиджаке казалась им единственным якорем в этом бурлящем море волшебства. Они послушно держались за ней, стараясь не отставать и не терять друг друга из виду — Ами то и дело пересчитывала всех по головам, и каждый раз выдыхала с облегчением, когда число сходилось. Они понимали, что это не их мир, и что им нужно выбраться отсюда. Но пока у них не было ни ответов, ни сил, ни плана. Только надежда — хрупкая, как стекло, — и друг у друга. — Не распускайтесь, — бросила МакГонагалл через плечо, заметив, что они начали замедляться, разглядывая очередную витрину с вращающимися кристаллами. — Банк не ждёт. Деньги получите — тогда и будете глазеть по сторонам. Всему своё время. Она свернула налево, и перед ними открылась площадь, в центре которой возвышалось здание, не похожее ни на одно другое в Косом переулке. Гринготтс. Это было массивное, мраморное сооружение, белоснежное и величественное, с колоннами, уходящими ввысь, и тяжёлыми бронзовыми дверями. Над входом красовалась надпись, высеченная золотыми буквами — такими яркими, что, казалось, они светились изнутри: «Войди, незнакомец, но помни: жадность и алчность здесь не найдут награды. Если хочешь взять чужое — берегись: ты можешь не выйти назад». — Красиво, но угрожающе, — прокомментировала Минако, поёжившись и невольно прижимая к себе свой пустой кошелёк. — Прямо как моя тётя после того, как я в прошлый раз взяла её кредитку без спроса. — Банк гоблинов, — пояснила МакГонагалл. В её голосе прозвучало предостережение, которое редко можно было у неё услышать. — Гоблины не любят шуток. Держитесь рядом и не пытайтесь с ними спорить. Они ведут дела строго, но честно. Если вам сказали, что деньги есть — значит, они есть. И не пытайтесь их обмануть. Они это почувствуют. — А если деньги есть, но мы не знаем, откуда они взялись? — тихо спросила Ами. — Это считается проблемой? МакГонагалл посмотрела на неё поверх очков и ответила не сразу. — Если они есть, значит, на то есть причина. Не задавайте лишних вопросов. По крайней мере сегодня. Она толкнула тяжёлую дверь, и ребята вошли внутрь. Вестибюль Гринготтса оказался ещё более внушительным, чем фасад. Высоченные сводчатые потолки терялись где-то в полумраке, мраморные полы отражали свет сотен свечей, плавающих в воздухе, длинная стойка тянулась вдоль всей стены. За стойкой сидели гоблины — существа с острыми, будто выточенными из камня лицами, длинными тонкими пальцами и пронзительными чёрными глазами, в которых не было ни капли тепла. Они были одеты в строгие костюмы и не улыбались. Ни один. Тишина здесь была другой, чем на улице. Звенящая, напряжённая. Даже Минако перестала дышать. — Профессор МакГонагалл, — один из гоблинов, сидевший ближе всех, приподнял бровь — и это движение было единственным, что нарушило его каменное спокойствие. — Неожиданная честь. И с вами… — Он пересчитал их взглядом, — двенадцать детей? — По списку, — сухо ответила МакГонагалл, протягивая ему пергамент. — У каждого есть счёт. Им нужно обналичить средства на учебный год. Гоблин взял пергамент длинными, почти паучьими пальцами, надел очки с толстыми стёклами и принялся изучать его. Его лицо оставалось непроницаемым, но в какой-то момент он поднял взгляд и посмотрел на ребят с выражением, которое Усаги не смогла прочитать. В чёрных глазах мелькнуло что-то — удивление? Любопытство? Или просто профессиональная привычка оценивать каждого клиента? — Странно, — пробормотал он себе под нос, но громко не произнёс ничего. — Всё в порядке? — спросила МакГонагалл с ноткой напряжения. — Всё в порядке, — ответил гоблин после долгой паузы. — Счета открыты. Средства внесены. Проводите их к сейфам. Ребята переглянулись. Слова «средства внесены» звучали так, будто кто-то знал о них задолго до того, как они вообще появились в этом мире. Процесс получения денег занял около часа. Гоблины-проводники — молчаливые, сутулые существа с фонарями в руках — отвозили их к сейфам на маленьких тележках, которые мчались под землёй с бешеной скоростью, ныряя в туннели, петляя между подземными озёрами и проскакивая над пропастями, на дне которых тускло мерцало что-то живое. Харука, к своему удивлению, осталась в полном восторге от этой гонки. Её глаза горели, волосы развевались, и она даже попросила гоблина на обратном пути сделать ещё один круг, но тот ответил ей таким взглядом — холодным, как подземный лёд, — что она мгновенно замолчала и больше не открывала рта до самого выхода из банка. — Я хочу такую тележку, — прошептала она Мичиру, когда они снова стояли на мраморном полу вестибюля. — Или хотя бы покататься ещё раз. — Ты ненормальная, — так же шёпотом ответила Мичиру, хотя сама была бледнее обычного. У каждого в руках оказался кожаный мешочек с монетами — золотыми галеонами, серебряными сиклями и бронзовыми кнатами. Ами тут же принялась подсчитывать курс обмена на уме, шевеля губами и хмурясь, но даже она не могла понять, сколько это в иенах или фунтах. Монеты были слишком тяжёлыми, слишком древними и не подчинялись обычной экономической логике. Хотя ребята вообще понятия не имели, откуда взялись эти деньги — если они вообще не из этого мира, если их перенесли сюда чужие силы, кто мог открыть на них счета и положить средства? — но говорить они об этом не хотели. Не здесь, не при гоблинах, не при МакГонагалл. — Это… странно, — тихо сказала Макото на японском, когда они снова собрались у выхода из банка, прижавшись плечом к плечу в маленький, тесный круг. — Очень странно. Кто-то открыл на нас счета. Кто-то знал, что мы будем здесь. Кто-то заплатил за наше обучение. Заблаговременно. — Это тот же «кто-то», кто отправил нас сюда, — мрачно сказала Сецуна, сжимая в руке свой мешочек с монетами так сильно, что кожа скрипнула. — Вопрос — зачем. И когда этот «кто-то» покажет своё лицо. — Может быть, это ловушка с приманкой? — предположила Минако, оглядывая свой мешочек с подозрением, будто тот мог в любой момент превратиться в змею. — Дают нам деньги, чтобы мы им поверили, а потом — хлоп. И мы в мешке. — Тогда мы примем приманку, — твёрдо сказала Усаги, и все повернулись к ней. В её голосе не было страха. Только решимость, которую они знали так хорошо. — Мы возьмём эти деньги. Мы купим всё, что нужно для этой школы. Потому что, если мы не будем играть по их правилам, мы никогда не узнаем, кто они и чего хотят. А играть по чужим правилам… — она на секунду запнулась, — в этом мы профессионалы. Она посмотрела на монеты в своей ладони — золотые кружочки с выбитыми на них драконами, сидящими на куче сокровищ. Они были тяжёлыми и холодными, но в них чувствовалась какая-то древняя, устоявшаяся сила. Власть веков. — Кроме того, — добавила она, и в её голосе послышалась та самая упрямая, непобедимая нотка, которую все так хорошо знали, — если нас заставляют идти в школу эту школу — Хогвартс — то хотя бы учебники мы купим хорошие. А не те, что с вырванными страницами и чьими-то соплями на обложке, как в приюте. Рей фыркнула, но в её глазах мелькнул огонёк — первый за долгое время. — Усаги хочет покупать учебники. Кто бы мог подумать. Может, этот мир действительно творит чудеса. — Тише ты. — Усаги легонько толкнула её локтем, улыбнувшись. — Я могу меняться. Я вообще очень взрослая и ответственная. — Ты меняешься, — улыбнулся Мамору, и в его глазах загорелся тот тёплый, мягкий свет, который Усаги видела только тогда, когда они оставались вдвоём. — Но не слишком сильно, надеюсь. Иначе это будешь не ты. Она посмотрела на него, на его детское лицо, на очки, которые всё ещё норовили сползти с носа, на твёрдую линию губ — и вдруг в который раз за эту бесконечную, вывернутую наизнанку жизнь почувствовала: пока он рядом, всё будет хорошо. Даже в мире, где банки ведут гоблины, а магия — это профессия. — Ладно, — сказала она, пряча мешочек в карман штанов и выпрямляясь. — Показывайте нам ваш Косой Переулок. Где тут лучшие магазины? *** После этого их повели по магазинам, и ребята накупили книг, мантий и всяких волшебных питомцев. День растянулся в бесконечную череду примерочных, очередей и тяжёлых сумок, которые магическим образом становились легче, стоило только продавцу коснуться их палочкой. Они обошли почти все лавки Косого переулка: «Мэлкинс — мантии для всех случаев», «Флориш и Блоттс» с горами учебников, которые сами слетали с полок, выбирая своих читателей, «Волшебные зоотовары», где за стеклянными витринами сидели удивительные существа — огромные фиолетовые жабы, разноцветные совы всех оттенков радуги, пушистые существа, похожие на помесь кота и картофелины, и даже один белый крылатый кот, который смотрел на них с таким видом, будто знал нечто, чего не знали они. Усаги, Минако и Хотару с любопытством разглядывали всё вокруг. Они задерживались у каждой витрины, заглядывали в каждую дверь и задавали тысячу вопросов, на которые МакГонагалл отвечала с каменным лицом, но всё же отвечала — односложно, отрывисто, но терпеливо. Минако даже умудрилась подружиться с продавщицей в магазине перьев и чернил, получив в подарок бутылёк мерцающих чёрнил цвета полуночного неба, а Хотару с замиранием сердца рассматривала клетку с крошечными серебристыми птичками, которые пели так красиво, что, казалось, от их голоса плавился воздух и слёзы сами наворачивались на глаза. Но в какой-то момент Хотару замерла у витрины с совами и тихо сказала: — Я скучаю по ним. — По кому? — спросила Минако, заглядывая ей через плечо и проследив за её взглядом. — По Луне и Артемису. Они остались там. В нашем времени. Я даже не знаю, кто теперь их кормит. — Хотару моргнула, и её ресницы заблестели. — И знают ли они вообще, что с нами случилось. Все скучали по Луне и Артемису, которые наверняка остались в настоящем в Токио. Эти двое мудрых кошек были с ними с самого начала. Они учили их, направляли, спасали, журили и поддерживали, когда мир рушился на части. И теперь, когда ребята оказались в чужом мире, без своих кристаллов, без своих дворцов, без своих семей, без своего времени — пушистые наставники были единственным, по кому они не могли даже отправить письмо. Потому что кошки не умеют читать, если только они не лунные кошки. — Луна, наверное, злится, — с грустной улыбкой сказала Усаги, представив знакомую картину: рассерженная кошка на задних лапах, размахивающая передними. — Она всегда злилась, когда я куда-то пропадала без предупреждения. А тут — пропала целиком. Вместе со временем и пространством. — Артемис умнее, — возразила Минако, хотя её голос дрожал, а на глазах выступили слёзы, которые она яростно смаргивала. — Он бы понял. Он бы… он бы нашёл способ нас найти. Он всегда находил. Помните, когда я потерялась в том заброшенном парке в седьмом классе? Он привёл маму прямо ко мне. — Это потому, что ты оставила записку с адресом в своём рюкзаке, — напомнила Рей, но беззлобно. — Это не важно. Важно, что он нашёл. Они замолчали, глядя на витрину, за которой большая полярная сова с огромными жёлтыми глазами смотрела на них с тем странным пониманием, которое бывает только у животных, живущих рядом с волшебством. Сова медленно моргнула, и на секунду Усаги показалось, что та хочет им что-то сказать. — Мы их найдём, — сказала Хотару твёрдо, и в её тихом голосе прозвучала такая решимость, что все обернулись. — Когда вернёмся. А мы вернёмся. — Обязательно, — кивнула Усаги, и они пошли дальше. *** В то же время остальные вели себя иначе. Сецуна, Мамору, Ами и Харука только отстранённо фыркали, но всё же подглядывали на какие-то предметы. Они делали вид, что их совершенно не интересуют летающие метлы, говорящие шляпы и самозаписывающиеся перья, но Усаги несколько раз замечала, как Мамору задерживается у витрины с древними книгами по магии, поглаживая корешки через стекло, а Харука с непроницаемым лицом изучает цены на новейшую модель «Нимбус 2000» — гоночной метлы, которая, по словам продавца, развивала невероятную скорость и могла разгоняться до ста миль в час за три секунды. — Ты же хочешь, — шепнула Мичиру Харуке, когда та в пятый раз прошла мимо магазина мётел, каждый раз замедляя шаг всё больше и больше. — Не хочу, — буркнула Харука, скрестив руки на груди, но её глаза говорили об обратном — они буквально прожигали дыру в витрине. — Ты смотрела на неё так же, как на свой первый автомобиль. Помнишь, ты три дня ходила вокруг автосалона, пока продавец не выбежал спросить, не потеряла ли ты что-то? — Автомобили лучше. У них есть колёса. — И скорость меньше, — улыбнулась Мичиру, касаясь плеча Харуки. — А эта развивает больше ста миль в час. На ней можно лететь быстрее ветра. Харука ничего не ответила, но на углу, когда никто не видел, она бросила на витрину ещё один долгий, тоскливый взгляд, полный тоски по утраченной скорости. Ами пыталась сохранять рациональность изо всех сил — она даже составила список покупок в идеальном порядке, — но когда они вошли в «Флориш и Блоттс», её самоконтроль дал трещину, а потом и вовсе рухнул. Она стояла перед стеллажами с учебниками по зельеварению и трансфигурации, и её пальцы дрожали, перебирая корешки книг, будто она касалась священных реликвий. — Это… невероятно, — прошептала она, открывая «Тысячу магических трав и грибов» и вдыхая запах страниц — старый, сладковатый, пыльный, такой родной для любого книжного червя. — Систематизировано, структурировано, но при этом… живое знание. Не просто теория, а практика, проверенная веками. И некоторые из этих книг переиздавались десятки раз. Это значит, что наука развивается, корректируется, уточняется. Это настоящая академическая традиция! — Ты слишком громко радуешься, Ами, — заметила Макото, проходя мимо с грудой мантий в руках, которые уже грозили обрушиться под тяжестью собственной ткани. — Это подозрительно. Люди на тебя оглядываются. — Я учёный, — отрезала Ами, не поднимая головы от книги, которую уже успела открыть на середине. — Я имею право радоваться новым знаниям. Социум должен принимать учёных такими, какие они есть. — Ты права. Но, может, чуть тише? Маленький мальчик в углу уже заплакал. Ами покраснела до корней волос, прикусила губу и деликатно убрала книгу в сумку, но из рук её так и не выпустила. *** Рей, Мичиру и Макото о чём-то уже оживлённо завели разговор. Они шли чуть позади остальных, обсуждая качество ткани в мантиях, количество пуговиц и то, какие цвета лучше подходят к их внешности. Рей, которая в храме привыкла к простым белым одеждам и строгому чёрному, вдруг заинтересовалась тёмно-синим платьем, увитым серебряной вышивкой, которое заметила в окне. — Посмотри на эту линию плеча, — говорила Мичиру, как истинная художница, оценивая покрой и силуэт. — Она повторяет изгиб женской фигуры, но при этом не сковывает движения. И цвет — сочетание индиго и инея. Холодное и одновременно живое. — А мне нравится эта зелёная мантия, — вставила Макото, показывая на тёмно-изумрудный плащ с мягкими складками, свободно ниспадающими до пола. — В ней чувствуется что-то земное. Уютное. Как лес после дождя. — Мне тоже! — воскликнула Мичиру. — И подкладка — шёлк, посмотри. Такая гладкая. Представь, как приятно будет её носить в холодные хогвартские вечера. — Вы обсуждаете мантии, — фыркнула Харука, подходя к ним с самым суровым видом, на который только было способно её одиннадцатилетнее лицо. — Мы в чужом мире. Нас отправили на двадцать шесть лет назад. Наши силы заблокированы. А вы обсуждаете мантии. — Именно поэтому, — спокойно ответила Мичиру, даже не повышая голоса. Она взяла Харуку за руку и мягко сжала её. — Потому что, если мы будем думать только о плохом, мы сойдём с ума. Иногда нужно позволить себе радоваться мелочам. Даже мантиям. Даже тканям. Даже пуговицам. Харука посмотрела на неё, потом на мантию, потом вздохнула — так глубоко, будто выдыхала весь свой гнев. — Эта зелёная тебе действительно идёт, — буркнула она и отвернулась, но её уши покраснели. *** Самым важным и самым странным испытанием стал магазин Олливандера. Старая, пыльная лавка, заваленная коробками с палочками до самого потолка. Внутри пахло деревом, озоном и чем-то древним, что не поддавалось описанию — возможно, тысячами лет магии, осевшей в каждой щели, в каждой трещинке деревянных полок. Тысячи узких коробок возвышались до самого потолка, и казалось, что пройди здесь кто-то слишком громко — и всё это великолепие обрушится на голову, похоронив под собой ворох щепок и пыли. Сам мистер Олливандер — старик с огромными, бледными, почти прозрачными глазами, напоминающими лунный свет, — появился перед ними так тихо и внезапно, будто вышел из самой тени, что Минако взвизгнула и вцепилась в плечо Рей. — Десять новых клиентов, — прошептал он, глядя на них с тем странным благоговением, которое могло бы напугать, если бы не было таким искренним. Он пересчитал их всех по очереди, и его бледные глаза загорелись живым интересом. — Десять. За один день. Небывалое дело. И все — из одного приюта? — Из одного, — сухо подтвердила МакГонагалл, которая, казалось, чувствовала себя здесь не более уютно, чем ребята. Её спина была прямой, как палка, и она то и дело поправляла шляпу. — Ну что ж. — Олливандер потёр руки и указал на стулья, расставленные вдоль стены. — Присаживайтесь. Начнём. Ребята купили все волшебные палочки, и каждый получил свою собственность — частичку чужого мира, которая теперь навсегда должна была стать их проводником в этой чужой реальности. Процесс занял почти три часа. Олливандер подходил к каждому, измерял длину пальцев, ширину ладони, расстояние от локтя до запястья, силу сжатия и ещё десяток параметров, которые ребята не могли даже назвать. Он что-то бормотал себе под нос о сердцевинах и породах дерева — о единорогах, драконах и фениксах, о вишне, дубе и тисе, о гибкости и жёсткости, о преданности и гордости. Усаги получила палочку из вишнёвого дерева с сердцевиной из волоса единорога. Когда она взяла её в руки, кончик палочки вспыхнул золотым светом, тёплым и мягким, как утреннее солнце, и по руке разлилось приятное, щекочущее тепло, будто палочка улыбнулась ей. — Интересно, — пробормотал Олливандер, записывая что-то в потрёпанный блокнот. — Вишня и единорог. Вишня — дерево чистой души, бескорыстной любви и самопожертвования. А единорог… — он поднял на неё свои бледные глаза, — даёт палочкам удивительную чистоту и постоянство. Преданная, верная, светлая душа. Вы будете верны своим идеалам, дитя, чего бы это ни стоило. Это редкость. Большая редкость. Минако досталась палочка из клёна с сердечной жилой дракона. Она вспыхнула оранжевым, ярким и дерзким, как пламя костра, и по лавке пронёсся порыв тёплого воздуха. — Страсть, — кивнул Олливандер. — Энергия. Жажда жизни и сцены. Дракон в вас силён, юная леди. Очень силён. Такая палочка будет верна только тому, кто не боится гореть ярко. Ами — из ясеня с сердцевиной из волоса единорога, строгую и прямую, как её характер. — Ясень — для тех, кто ищет знания, — пояснил старик. — Учёные умы, исследователи. Единорог добавляет терпения и точности. Хорошее сочетание. Рей — из красного дуба с сердечной жилой дракона. Палочка вспыхнула алым, и в воздухе запахло дымом и ладаном. — Красный дуб — для сильных духом, для лидеров. Дракон — для тех, кто не привык отступать. Вы будете защищать своих близких до последнего, я вижу это в ваших глазах. Макото — из ореха с сердцевиной из волоса единорога, тёплую, земную, пахнущую лесом и мёдом. — Орех — для тех, кто умеет заботиться. Для целителей и хранителей домашнего очага. Ваши руки созданы для того, чтобы исцелять и защищать. Харука получила палочку из дуба с сердечной жилой дракона, и когда она взяла её, по комнате пронёсся порыв ветра — сильный, резкий, сбивший несколько коробок с полок и заставивший Минако взвизгнуть во второй раз. — Властная, — прокомментировал Олливандер, поправляя очки и наблюдая за коробками, которые медленно, с достоинством возвращались на место. — Очень властная. Дуб и дракон — сочетание для тех, кто привык командовать, кто рождён быть первой. Для гонщиков, для воинов, для королей. Не каждый справится с такой силой. — Я справлюсь, — бросила Харука, и в её голосе не было сомнений. — Я знаю, — кивнул Олливандер с лёгкой, почти неуловимой улыбкой. Мичиру — из ивы с сердцевиной из волоса единорога, мягкую и изящную, как струна скрипки, как и она сама. Палочка засветилась перламутровым, и в воздухе разлилась тихая, нежная мелодия, которую, казалось, слышало только сердце. — Ива — для художников, для тех, кто видит красоту там, где другие видят пустоту. Единорог добавляет нежности. Прекрасное сочетание для тонкой души. Сецуна — из чёрного дерева с сердечной жилой дракона — строгую, тёмную, с холодным блеском, похожую на ночное небо без звёзд. Когда она взяла её, в комнате на мгновение стало темно, а потом свет вернулся, но стал тише, спокойнее. — Чёрное дерево — для хранителей тайн, — тихо сказал Олливандер, и его голос звучал почтительно. — Для тех, кто стоит на страже порядка и времени. Дракон даёт силу. Вы несёте тяжёлую ношу, юная леди. Я надеюсь, эта палочка облегчит её. Хотару — из ольхи с сердцевиной из волоса единорога, тонкую, почти невесомую, такую хрупкую на вид, что боязно было брать её в руки. Но когда Хотару коснулась её, палочка засветилась тёплым, мягким светом — цветом утренней зари. — Ольха — для тех, кто умеет возрождаться, — прошептал Олливандер, глядя на девочку с каким-то особенным выражением. — Для тех, кто видел смерть и прошёл через неё. Эта палочка будет оберегать вас, дитя. Единорог всегда защищает самые чистые души. И Мамору — из тиса с сердечной жилой дракона. Когда он взял свою палочку, комната на мгновение погрузилась в полную темноту — такую густую, что Усаги перестала видеть свою руку перед лицом, — а потом всё пространство вспыхнуло серебряным светом, холодным и сильным, от которого у всех побежали мурашки по коже, а волосы встали дыбом. — Тис и дракон, — прошептал Олливандер, и его глаза расширились до предела, став похожими на две бледные луны. Он отступил на шаг, чего раньше не делал ни с кем. — Очень редкое сочетание. Очень… сильное. Опасное, даже. Тис символизирует смерть и возрождение, а дракон — власть и мощь. Будьте осторожны с этой палочкой, молодой человек. Она выбрала вас неслучайно. И она будет слушаться только вас. — Я в курсе, — спокойно ответил Мамору, пряча палочку во внутренний карман пиджака. Его лицо было непроницаемо, но Усаги заметила, как дрогнули его пальцы. *** Хотя ребята и ощущали от своих палочек силу — тёплую, живую, пульсирующую, — это не была сила Сейлор воинов и защитников Земли. Это была чужая магия — древняя, грубая, работающая по другим законам, более прямолинейная и приземлённая. Она не шла от их кристаллов, не была связана с планетами и звёздами, не пела на той же частоте, что их собственная кровь. Она была… просто магией. Чужой. Не их. — Это не то, — тихо сказала Харука, когда они вышли из лавки, и в её голосе слышалось разочарование. Она сжимала свою палочку в кулаке, и её лицо было напряжённым, как перед стартом гонки. — Это совсем не то. Она не поёт. Моя настоящая сила пела. — Но это всё, что у нас есть сейчас, — ответил Мамору, аккуратно пряча свою палочку во внутренний карман пиджака, рядом с сердцем. — И мы должны научиться этим пользоваться. Хотя бы для того, чтобы не выделяться и не привлекать лишнего внимания. А когда придёт время — мы найдём способ вернуть своё. После этого профессор отвела ребят обратно к приюту. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая серое английское небо в бледно-розовые и лиловые тона, каких Усаги никогда не видела в Токио. Они шли молча, уставшие, нагруженные пакетами и странными, противоречивыми чувствами, которые никак не могли уложить в голове. У ворот приюта МакГонагалл остановилась. — Теперь вы должны будете приехать в Хогвартс первого сентября, — сказала она, поправляя шляпу на голове. — Поезд «Хогвартс-Экспресс» отходит от платформы девять и три четверти на вокзале Кингс-Кросс ровно в одиннадцать часов утра. Не опаздывайте. Опоздавших поезд не ждёт. Она кивнула — коротко, по-военному, — развернулась и… ушла. Просто ушла, быстро зашагав прочь по мостовой, даже не оглянувшись, оставив за собой только хруст мелких камешков под подошвами. Ребята остались стоять у ворот, переглядываясь. — Она… не объяснила, как нам попасть на эту платформу? — первой нарушила молчание Минако, хлопая глазами. — Нет, — ответила Ами, хмурясь и уже мысленно перебирая все возможные варианты. — Совсем. Она сказала только номер платформы и время отправления. Ни слова о том, как туда добраться физически. — А как мы должны туда добраться? — возмутилась Макото, разводя руками так, что пакеты зашуршали. — У нас нет денег на билеты, нет карты Лондона, мы даже не знаем, где находится этот Кингс-Кросс! Мы вообще не знаем, где находится Лондон относительно этого приюта! — И как мы найдём платформу девять и три четверти? — добавила Рей. Её голос звучал раздражённо, но Усаги знала, что за этим раздражением скрывается страх. — Что это вообще значит — «девять и три четверти»? Это же не число! Это какая-то дробь! — Может быть, это секретный код? — предположила Хотару, прижимая к себе пакет с книгами. — Или заклинание. — Или туалет, — буркнула Харука. — Девять и три четверти. Как будто кто-то перепутал нумерацию и забил. Ребята только фыркнули и подумали, что они сами смогут это сделать. В конце концов, они справлялись с Галаксией, с Хаосом, с тёмными королевствами и межгалактическими империями. Какая-то странная платформа их не остановит. — Мы разберёмся, — сказала Усаги, хотя в глубине души она понятия не имела, как они это сделают. — Всегда разбирались. — Да, — усмехнулась Харука, закидывая сумку на плечо с видом человека, который готов штурмовать крепость. — В конце концов, мы Сейлор воины. Если мы смогли победить межгалактическую злодейку с армией монстров, то вход на платформу как-нибудь найдём. Даже если для этого придётся разобрать стену. — Я бы не рекомендовала разбирать стены на вокзале, — заметила Ами. — Нас могут арестовать. Или отправить в школу для особо одарённых хулиганов. — О, это мы тоже проходили, — махнула рукой Минако. *** После этого они пошли в своё тайное место — ту самую маленькую комнату на чердаке, которую они облюбовали за эти две недели. Там было пыльно и тесно, пахло старыми обоями и мышами, и места едва хватало на всех, но там они могли говорить на японском, не боясь, что кто-то подслушает, и там они могли быть собой — не сиротами из приюта, а воинами, принцессами и защитниками. Они расселись на старых ящиках, полуразвалившихся стульях и прямо на полу, подстелив под себя мантии, и каждый начал выкладывать свои покупки. Сверкали золотом новые палочки, шуршали страницами учебники, мягко струилась ткань мантий. Ами тут же открыла «Стандартную книгу заклинаний» на первой же странице и принялась читать, шевеля губами. Рей крутила в руках флакон с какими-то блестящими ингредиентами для зелий, разглядывая их на свет. Макото примеряла свою новую мантию перед маленьким зеркальцем, которое нашла на стене, и поправляла воротник. Усаги сидела в углу, прижавшись к Мамору, и смотрела на подруг. Они были здесь. Все вместе. В этом чужом, странном мире, который не был их домом и никогда им не станет, но в котором они, кажется, начинали понемногу осваиваться, как молодые побеги на чужой почве. — Знаете, — сказала она тихо, — я скучаю по рамену. Минако рассмеялась — громко, от души, и этот смех разбил тишину чердака на тысячу мелких осколков. — Ты всегда скучаешь по рамену. Даже когда мы в Токио, ты скучаешь по рамену, который только что съела. — И по рисовым шарикам с начинкой, — продолжила Усаги, не обращая внимания на подколку. — И по моим родителям. И по моей глупой младшей сестре, которая вечно орёт на меня. И по Луне с Артемисом. И по моей дурацкой кровати с кучей подушек, с которых я всё равно сползаю во сне. — И по тому, что мы были взрослыми, — добавила Макото, и её голос стал тише. — Мне шестнадцать… вернее, было шестнадцать. А теперь мне снова одиннадцать. И у меня снова прыщи. И снова вырастает грудь, и это так неудобно. — У тебя нет прыщей, — закатила глаза Рей. — У тебя идеальная кожа, и ты это знаешь. — Появятся, — мрачно пообещала Макото. — От стресса. — Мы вернёмся, — сказал Мамору, и его голос был твёрдым, как сталь, но при этом тёплым, как одеяло. Он сжал руку Усаги. — Я не знаю, как, не знаю, когда. Но мы вернёмся. Я вам обещаю. — А пока… — Минако подняла вверх свою новую палочку, и она слабо засветилась в темноте чердака, отбрасывая на стены танцующие тени, — мы хотя бы можем побыть здесь. Вместе. И насладиться вечером в компании друг друга и наших новых блестящих игрушек. Она щёлкнула палочкой, пытаясь повторить движение, которое видела у МакГонагалл, но ничего не произошло, кроме тихого «пшика», похожего на воздушный шарик. Все засмеялись. Они замолчали. За маленьким, запылённым окном чердака садилось солнце, окрашивая небо в огненные и золотые тона, каких в Англии, говорят, почти не бывает. Внизу, в приюте, гремели тарелками, стучали ложками и кричали дети, ругались воспитатели и плакал кто-то маленький. А здесь, наверху, в этом крошечном, пыльном убежище, сидели двенадцать потерянных воинов, которые потеряли всё — и нашли друг друга. И этого было достаточно. Усаги взяла свою палочку и провела пальцами по гладкой, тёплой поверхности вишнёвого дерева. Она не знала, что ждёт их в Хогвартсе. Она не знала, как они вернутся домой. Она не знала, почему судьба — или кто-то за ней стоящий — закинула их именно сюда, в этот мир и в это время, в эти тела и к этой магии. Но она знала одно: они справятся. Всегда справлялись. И этот раз не станет исключением. — За нас, — прошептала она, глядя на звёзды, которые начинали загораться на небе — одно за другим, маленькие, далёкие, но такие знакомые. И звёзды, казалось, подмигнули ей в ответ. Продолжение следует…