Часть 2

Холод пробирался под тонкую ткань фланелевой рубашки с методичной, безжалостной настойчивостью, заставляя мелкие мышцы спины сокращаться в неконтролируемой дрожи. Анна двигалась сквозь густой подлесок, высоко поднимая колени и аккуратно ставя ступни перекатом с носка на пятку. Она старалась минимизировать шум хрустящих сухих веток под подошвами армейских ботинок, но в ночной тишине каждый звук казался оглушительным. Ее тело работало на чистом автопилоте, подчиняясь глубоким рефлексам, вбитым годами отцовских тренировок. Ноги несли ее вперед, руки сжимали тяжелый термос, но мозг все еще находился в состоянии частичной заморозки. Сознание отказывалось полностью обрабатывать картины, оставшиеся в вагоне поезда, и выталкивало их на периферию памяти. Ее пальцы онемели от холода, кожа на лице неприятно стянулась. Легкая рубашка, в которой она сидела в теплом вагоне, здесь, в осеннем лесу, превратилась в бесполезную тряпку. Она остановилась, прижимаясь плечом к шершавой коре массивного дуба, и прикрыла глаза. Анна позволила слуху вычленить полезную информацию из фонового шума ночного леса. Ветер гудел в верхушках деревьев, где-то далеко кричала сова, скрипели трущиеся друг о друга стволы старых сосен. За всем этим пока не слышалось ни шагов, ни человеческих голосов. Где-то далеко позади, в стороне железной дороги, раздался пронзительный женский крик. Он длился несколько секунд, а потом резко оборвался. Анна даже не вздрогнула. Она не пойдет на помощь. Она не была дурой или героем, который бежит спасать кого-то. «Сколько осталось до рассвета? Три часа? Четыре? — она подняла глаза к небу, пытаясь сквозь плотные кроны сосен разглядеть звезды. Небо было затянуто тяжелыми, низкими облаками. — Нужно укрытие. Рельеф понижается, впереди может быть болото или ручей, нельзя идти вслепую». Мысль о Мари резанула по нервам внезапной, болезненной вспышкой, заставив Анну сжать зубы. «Она сейчас в городе. В баре или идет домой по освещенным улицам». Анна попыталась представить подругу, идущую по знакомому району, но образ Мари упорно перекрывался картиной залитой кровью проводницы. «Не думай об этом. Города сейчас — это самые большие бетонные мышеловки. Думай о том, как дожить до утра», — приказала она себе. Она оттолкнулась от ствола дерева и возобновила движение. Она выбирала направление по памяти, ориентируясь на уклон земли и плотность растительности, избегая открытых полян и просек. Спустя сорок минут монотонного хода склон резко ушел вверх, образуя небольшую гряду, усеянную вывороченными с корнем деревьями, пострадавшими от недавнего урагана. Анна обошла массивный земляной ком с торчащими во все стороны сухими корнями. Они образовывали естественный навес, скрытый от прямого обзора со всех сторон. «Никогда не ложись спать в низине. Там скапливается холодный воздух и туман, который закрывает обзор, — зазвучал в ее памяти скрипучий голос отца, склонившегося над топографической картой на кухонном столе. — Выбирай возвышенность, прикрытую с тыла надежным препятствием, чтобы тебя нельзя было обойти сзади». Она скинула тяжелый рюкзак на землю и опустилась на корточки под сплетение корней. Она провела ладонью по сухой, защищенной от дождя земле, убеждаясь в отсутствии муравейников или нор грызунов. Ткань на правом плече неприятно прилипла к коже, напоминая о царапине, полученной при прыжке сквозь разбитое окно. Стянув с себя рубашку, она осталась в одной тонкой хлопковой майке и ее тело мгновенно покрылось гусиной кожей от соприкосновения с ледяным воздухом. Пальцы нащупали длинный порез на предплечье. Его края уже начали подсыхать, стягиваясь запекшейся коркой. Она расстегнула молнию рюкзака и нащупала в темноте мягкую ткань запасной летней футболки. Одним сильным рывком она надорвала воротник и распустила ее на несколько широких полос. Анна плотно обмотала самодельную повязку вокруг плеча, затянув узел зубами и свободной рукой. Она старалась игнорировать тупую, пульсирующую боль в поврежденной мышце. Вернув рубашку на плечи, она прислонилась спиной к плотной земляной стене, подтянула колени к груди и положила термос рядом с правой рукой. Ее пальцы внезапно начали мелко, противно дрожать. Отложенная реакция на шок. Она с силой прижала ладони к холодной земле, вдавливая их в грунт, закрыла глаза и начала методично считать про себя. «Вдох на четыре счета. Задержка на четыре. Выдох на четыре. Держи ритм, не позволяй телу сорваться в панику, иначе ты не доживешь до утра». Дыхательная техника медленно начала действовать. Дрожь в руках постепенно утихла, сменившись глубоким, пронизывающим до костей ознобом. Она снова щелкнула пальцами. В этот раз она заметила это и зло сжала кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Анна вытащила из рюкзака остатки дорожной еды — половину бутерброда с сыром, завернутого в салфетку, и маленькое, сморщенное яблоко. Она ела медленно, тщательно пережевывая каждый кусок, заставляя свой организм работать и вырабатывать тепло. Во рту пересохло. В ее пустой пластиковой бутылке не было ни капли воды. Рядом с остатками еды лежали смятая пачка сигарет и одноразовая зажигалка, купленные на вокзале по дороге к морю. Она вытряхнула одну сигарету, зажала ее между обветренными губами и чиркнула колесиком. Маленькое оранжевое пламя на секунду осветило ее лицо и заплясало в глубине глаз. Она глубоко затянулась, чувствуя, как горький дым наполняет легкие. Этот минутный акт неповиновения, бессмысленное саморазрушение перед лицом реальной угрозы, на мгновение вернул ей чувство контроля. Она была здесь, живая, в холодном лесу, с порезанным плечом и пачкой сигарет, купленной на деньги, заработанные в комфортном и безопасном мире. Мире, которого больше не существовало. Анна сидела, прислонившись спиной к холодной земле, и курила, выпуская в ночной воздух тонкие струйки дыма. Холод и накопившаяся усталость медленно стирали границы между настоящим и прошлым, вытаскивая из глубин памяти картины, которые она старалась не вспоминать. Ей двенадцать. Недавно прошли сороковины по матери, и дом опустел, наполнившись гулкой, вязкой тишиной. Отец в тот вечер впервые вывел ее в лес за городом, уже затемно, с одним фонарем на двоих и старым военным компасом. — Смотри, — его голос был хриплым от долгого молчания, но спокойным, каким он бывал в свои «хорошие» дни. Он показал ей на дерево. — Мох всегда растет с северной стороны. В девяти случаях из десяти. Десятый случай — когда ты уже сдох. Поняла? Анна кивнула, кутаясь в слишком большую для нее куртку. — Если нет компаса и звезд, а тебе нужно идти на юг — иди так, чтобы мох оставался за спиной. Проверяй каждое пятое дерево, чтобы не начать ходить кругами. Ветер. Почувствуй, куда он дует. Запомни это ощущение на щеке. Если направление изменится — значит, меняется погода или ты меняешь курс. Он говорил долго, терпеливо, объясняя ей то, чему его учили в армии. Он показывал, как определить стороны света по Полярной звезде, как ориентироваться по звукам, как отличать треск ветки под лапой зверя от треска под ботинком человека. В какой-то момент он замолчал на полуслове. Его взгляд застыл, устремившись куда-то в сторону, в темноту между деревьями, где не было ничего, кроме шелеста листьев. Губы отца беззвучно зашевелились, будто он вел с кем-то невидимый, напряженный диалог. Маленькая Анна замерла, наученная горьким опытом не двигаться и не задавать вопросов в такие моменты. Она просто стояла и ждала, пока он вернется. Через минуту, которая показалась ей вечностью, он моргнул, встряхнул головой и снова посмотрел на нее. В его глазах больше не было пустоты. — И самое главное, — сказал он так, словно и не было этой пугающей паузы. — Никогда не доверяй тропинкам. По ним ходят все. А тебе нужно идти там, где не ходит никто. Резкий треск сухой ветки где-то совсем рядом вырвал Анну из воспоминаний. Она мгновенно погасила сигарету о влажную землю, вскочила на ноги и схватила термос. Ее сердце забилось где-то в горле, глухими, быстрыми ударами. Она замерла, превратившись в слух, и вглядывалась в темноту. Тишина, никого и ничего. Просто ветер качнул тяжелую ветку, и она сломалась под собственным весом. Или белка. А может быть еж. Анна медленно выдохнула, но так и не опустила термос. Она осталась стоять, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому шелесту листьев. Она снова услышала шаги. Они были неровными, спотыкающимися, скребущими по лесной подстилке. Кто-то шел совсем близко, метрах в двадцати от ее укрытия, двигаясь параллельно ей. Это были шаги человека. Или того, что раньше было человеком. Анна опустилась на одно колено, сливаясь с тенью вывороченных корней. Термос в ее руке стал тяжелым, надежным. Она даже не дышала, просто ждала. Долгое, мучительное ожидание растянулось на несколько минут. Она не видела того, кто шел, только слышала его прерывистое дыхание и волочащиеся по земле ноги. Шаги приближались, потом начали удаляться, двигаясь в сторону железной дороги. Она не выдохнула еще целую минуту, пока звук шагов полностью не стих. «Быстрые. Проводница была быстрая. Блядь, как долго они остаются такими быстрыми?» — пронеслось в ее голове. — «Сколько их сейчас? Весь поезд? Только наш вагон?» Мысли метались, одна страшнее другой. Что происходит в городах? Что с Мари? Она снова оттолкнула эту мысль, как отталкивают навязчивую муху. Думать о Мари сейчас — непозволительная роскошь. Это слабость, которая может стоить ей жизни. Где-то вдалеке, в той стороне, где был поезд, раздался крик, человеческий. Отчаянный, полный предсмертного ужаса. Она просидела в своем укрытии до самого рассвета, не сомкнув глаз. Когда небо на востоке начало медленно сереть, она почувствовала, как по телу разливается облегчение. Она дожила до утра. Это была ее первая маленькая победа в новом мире. Тело болело, холод забрался в самые кости. Рана на плече пульсировала тупой, ноющей болью. Мышцы задеревенели от неудобной позы. Но она была жива. В рассветном свете мир выглядел обманчиво нормальным. Лес, небо, первые, еще сонные птицы. Ничто не напоминало о ночном кошмаре. Анна с трудом встала, разминая затекшие ноги. Она посмотрела на юго-запад, в сторону дома. «Двести тридцать километров. Примерно неделя пешком, если повезет. Если не повезет — дольше. Или никогда». Она вышла из своего укрытия, на ходу запихивая в рюкзак остатки еды. Термос в одной руке, лямка рюкзака на плече. Она не оглядывалась. Странно, подумала она, делая первый шаг по мокрой от росы траве. Мир изменился до неузнаваемости. А она, кажется, осталась точно такой же, какой была всегда. И впервые в жизни это ощущалось не как проклятие, а как единственный шанс выжить.