Часть 16

К полудню небо окончательно затянуло мрачными облаками, и свет стал плоским, без теней, как будто мир накрыли грязной марлей. Анна ехала медленно, не рискуя разгоняться на разбитом асфальте, который то уходил в колеи, то внезапно менялся на выбоины, заполненные грязной ледяной водой. Велосипед катил ровно, багажник под рюкзаком жалобно скрипел на кочках, и этот звук постепенно начал раздражать ее почти физически. Она несколько раз оглядывалась через плечо, как будто сама эта жалоба металла могла кого-то привести по ее следу. После переправы через реку местность изменилась. Пространство стало более открытым, но не свободным. По обе стороны дороги тянулись обочины, заросшие бурьяном, а дальше шли участки земли, на которых когда-то что-то работало, производилось, хранилось. Теперь это были поля ржавчины и мокрого бетона. Низкие ангары с проваленными крышами. Гаражные кооперативы. Заброшенные склады. Иногда между ними попадались пустые полосы земли, где ветер гонял по траве рваные пакеты и сухие листья. Анна не любила такие места. Лес хотя бы честно показывал, где можно спрятаться, а где тебя видно. Здесь все было устроено людьми и потому вдвойне лгало. Любой бетонный короб мог быть пустым, а мог скрывать кого-то, кто не захочет делить с ней даже воздух. Она съехала с дороги в неглубокую колею у старой автобусной остановки, чтобы проверить карту. Бумага отсырела по сгибам и неприятно цеплялась за пальцы. Анна прижала велосипед бедром, наклонилась к карте и провела ногтем по линии шоссе, потом по боковой дороге, которая могла вывести ее ближе к пригородам. Напрямую идти было быстрее, но слишком открыто. Боковой путь шел через старую хозяйственную зону и потом вливался в дорогу у частного сектора. Она долго смотрела на переплетение линий, потом свернула карту и сунула обратно в рюкзак. — Значит, через эти разъёбины, — пробормотала она себе под нос. Голос в пустоте прозвучал чужеродно. Она не любила говорить вслух, но иногда язык сам выталкивал слова наружу, если тишина становилась слишком неприятной. Анна снова села на велосипед и повернула к боковой дороге. Здесь асфальт был еще хуже. Он крошился по краям, и из трещин лезли желтые пучки травы. Справа тянулась длинная линия гаражей с перекошенными воротами. Слева вытянутый складской корпус без стекол, на котором местами еще виднелись остатки облупленной синей краски. Над крышей торчала ржавая вентиляционная труба. Она ехала медленно, почти не нажимая на педали, позволяя велосипеду катиться. Руки лежали на руле легко, но кисти уже затекли от постоянного напряжения. Она все время прислушивалась, хотя звук шин по щербатому асфальту заглушал многое. Первый признак чужого присутствия был настолько невыразительным, что обычный человек прошел бы мимо, не заметив. На обочине валялась пластиковая бутылка из-под воды, у которой горлышко было срезано ножом. Из таких бутылок делают воронки, ловушки, иногда импровизированные кружки. Вещь не старая, не вросшая в землю. Ее бросили недавно. Анна притормозила и, не слезая с велосипеда, осмотрелась. Ветер шуршал сухой травой у забора. Она поехала дальше. Через пару сотен метров появился второй знак. У открытых ворот одного из боксов чернело кострище. Такое, на котором быстро греют еду и так же быстро гасят. Вокруг лежали обугленные палки, несколько консервных банок и груда мелких костей. Анна слезла с велосипеда и подвела его под прикрытие бетонной стены, чтобы не торчал на дороге как объявление для всех вокруг. Она подошла к кострищу на корточках и долго не трогала ничего руками, просто смотрела. Кости были не птичьи. Мелкий зверь, кролик или кот. На одной из костей остались следы грубого ножа. Мясо срезали жадно, соскребая до белого. На банках еще не выступила рыжая ржавчина. Золу не размыло дождем. Анна протянула руку и осторожно коснулась пальцами пепла. Сверху все остыло, но под слоем серой трухи осталась сухость. Если бы костер прогорел давно, в него уже успела бы набиться влага. Она медленно выпрямилась. Гребаные люди. Не вчерашние городские выжившие с чемоданами и детскими креслами в машинах. Эти уже умели жечь так, чтобы дым не поднимался высоко, умели обдирать зверя и не тратить лишнего. Не обязательно сильные, но уже переставшие ждать спасения. Анна машинально щелкнула пальцами и тут же сунула руку в карман куртки, будто прятала сам звук. Ее взгляд зацепился за тонкую проволоку, натянутую между старой бочкой и обломком кирпича у стены. Почти на уровне голени. Она остановилась так резко, что под ботинком мелко хрустнул гравий. Еще шаг — и проволока дернула бы пустую жестяную банку, подвешенную за углом на веревке. Примитивная сигналка. Она присела, не сводя глаз с натянутой линии, и осторожно проследила ее пальцами до банки. Банка была пустая, но на дне лежали гайки и мелкие болты. Дерни — и металл зазвенит так, что мертвый в соседнем ангаре поднимет голову, не то что живой человек. — Хитрецы, блять, — очень тихо сказала она. Сделано было грубо, но с умом. Она не стала разбирать проволоку. Аккуратно переступила через нее, ведя велосипед рядом, и двинулась дальше, теперь уже совсем не пытаясь ехать. На такой территории колесо — лишний шум, а скорость только отбирает контроль. Складской корпус слева тянулся еще долго. В его стенах были проломы, через которые виднелся темный внутренний зал. Анна один раз остановилась и долго вглядывалась внутрь, пока глаза не начали резать от напряжения. Ничего, только опоры, мусор и белеющий среди черноты перевернутый пластиковый стул. Но именно такие пустоты и обманывали сильнее всего. Открытые, тихие, удобные для тех, кто умеет лежать и ждать. Она пошла по другой стороне дороги, уводя велосипед ближе к ряду гаражей. На одном из ворот белой краской было выведено косое слово, которое дождь и время уже начали смывать. Не предупреждение и не метка зараженных. Просто старая надпись, оставшаяся еще до всего этого, но рядом, поверх нее, свежим углем был нарисован короткий знак — крест, перечеркнутый по диагонали. Не универсальный символ, а чья-то локальная метка. Значит, здесь не просто проходили, а уже делили пространство на свое и чужое. Анна остановилась у следующего поворота между гаражами и замерла. Это движение было таким резким, что велосипед едва не ударил педалью ей по голени. Она удержала руль, но не сразу выдохнула. Справа, за бетонной стеной, что-то негромко звякнуло. И это явно не ветер. Металл о металл. Потом тишина. Она стояла, чуть подавшись вперед, с рукою на тормозной ручке. Сердце стучало высоко, под горлом, но мысли уже выстраивались в сухую линейку. Расстояние до стены — метров семь. До ближайшей открытой двери гаража — пять. Слева пустая дорога, открытое пространство. Сзади путь назад с сигналкой и кострищем. Впереди узкий проезд между гаражами. Если кто-то там есть, он либо уже слышал ее, либо слишком уверен, что услышит позже. Она не двинулась, ждала. Из-за стены выкатился кусок ржавой цепи и повис снаружи, тихо покачиваясь. Через секунду появился человек. Вернее, сначала — его рука. Сухая, грязная, с темными ногтями. Потом плечо в рваной телогрейке. Мужик был худой, с бородой, в которой застряли сухие травинки. Он не выглядел как ходячий. Его глаза двигались быстро, осмысленно, а рот был сжат в тонкую линию. Он увидел Анну и сразу перевел взгляд на велосипед, потом на нож у нее на поясе, потом снова на лицо. Анна ничего не сказала. И он тоже. Они стояли друг напротив друга на расстоянии, при котором еще можно было сделать вид, что встреча случайна и каждый пойдет своей дорогой. Но оба понимали, что эта дорога уже стала уже. Из темноты за его спиной вышел еще один. Ниже ростом, плотнее в плечах, в засаленной куртке с капюшоном. Этот смотрел прямо на рюкзак. Первый наконец заговорил. — Далеко собралась? Голос у него был глухой, как будто давно не пил горячего и много курил. Он не звучал приветливо и не звучал угрожающе в явном виде. В таком голосе не было лишнего, только осторожность. — Туда, где не вы, — ответила Анна. Уголок его рта дернулся. Не улыбка, а что-то вроде короткой отметки: понял. Второй переступил с ноги на ногу и сплюнул на бетон. — Велик оставь и иди куда хочешь, — сказал он. — Легче будет всем. Анна чуть сильнее сжала руль. Нож на поясе в этот момент вдруг показался слишком маленьким, а термос в кармане рюкзака — слишком далеко. Она перевела взгляд с одного лица на другое и ничего не ответила сразу. Эта пауза была ей нужна не для красоты, а чтобы не сделать резкого движения. Первый снова заговорил, уже медленнее: — Ты не местная. Идешь давно. Видно. Мы тебя пока не трогаем, потому что не хотим шуметь. Оставь велосипед, еду, и иди пешком. Анна почувствовала, как у нее напряглась челюсть. Сухость во рту вернулась мгновенно. Велик был не просто вещью. Он был неделями пути, которые она не обязана была снова тащить на своих ногах ради двух оголодавших шакалов, решивших, что дорога теперь принадлежит им. — А потом вы, наверное, еще и спасибо скажете, — тихо ответила она. Второй фыркнул и сделал шаг вперед. Первый поднял руку, будто останавливая его, но глаза не отвел. — Не надо умничать, — сказал он. — У нас тоже плохая неделя. Анна почти хмыкнула. У всех была плохая неделя. У кого-то вообще последняя. Она медленно отпустила правую руку с руля и опустила ее в карман куртки. Щелкнула пальцами внутри ткани, едва слышно. Этот сухой контакт кожи о кожу собрал ее заново. Первый заметил движение. — Руку покажи. Она показала пустую ладонь. — Я не оставлю велосипед, — сказала она. — И рюкзак не оставлю. Если вам нужно что-то мелкое — говорите. Если вздумаете ко мне лезть — попробуйте. Второй коротко рассмеялся носом. В смехе не было веселья. — Слышь, какая деловая. Первый смотрел на нее долго, потом на ее ботинки, на повязку под курткой, где ткань чуть топорщилась на плече. Потом на велосипед. Он видел больше, чем говорил. Видел, что она не в лучшей форме и что она одна. Видел, что не просит. И, наверное, видел, что если броситься сейчас, то можно получить нож под ребра, а потом еще долго затыкать рану грязной тряпкой, пока вокруг ходят мертвые и живые не лучше. Изнутри гаражного ряда, из глубины, донесся короткий свист. . Первый чуть повернул голову, прислушиваясь. Потом снова посмотрел на Анну. — Тебе повезло, — сказал он. Анна ничего не ответила. — Езжай, пока я передумать не успел. Второй открыл рот, явно собираясь возразить, но первый уже шагнул назад в тень между гаражами. Сигнал повторился, теперь резче. Это значило, что где-то у них был еще кто-то, и этот кто-то сейчас важнее чужой девушки с велосипедом. Анна не стала ждать третьего свистка. Она развернула велосипед, не отворачиваясь от них до последнего, и повела его обратно к дороге. Только когда бетон гаражей остался за спиной, она села в седло и крутанула педали. Ехала быстро, но не в полную силу. Дорога здесь по-прежнему была плохой, и если слететь с велосипеда сейчас, это будет такая тупая смерть, что даже отец, наверное, постеснялся бы вставить его в свои шизосценарии. Когда гаражи скрылись за поворотом и впереди снова пошли пустые склады и старая дорога, Анна сбавила ход. Руки дрожали уже не от напряжения мышцы, а мелко и противно, как всегда после всплеска адреналина. Она стиснула руль сильнее, пока пластик ручек не впился в ладони. Гребаные люди. Просто оголенное, почти до кости, человеческое поведение: увидеть, оценить, отнять, если можно без особой цены. Ни идеологии, ни красивых речей, ни морали. Только математика выгоды и урона. И в этом было что-то почти честное. Анна ехала дальше, чувствуя, как с каждым километром пространство вокруг становится все более населенным уже по правилам нового мира. И если ее дом с бункером в подвале до сих пор был цел, то это означало только одно: кто-то уже мог смотреть на него теми же глазами, какими эти двое смотрели на ее велосипед. Анна продолжала упрямо крутить педали еще около часа, чувствуя, как накопившаяся в мышцах молочная кислота превращает каждое движение ног в тяжелую, изматывающую работу. Разбитый асфальт старой дороги постоянно заставлял ее маневрировать между глубокими выбоинами, заполненными мутной дождевой водой, и эти резкие рывки руля отдавались острой пульсацией в перевязанном плече. Адреналин, выброшенный в кровь во время встречи со стервятниками у гаражей, постепенно выгорал, оставляя после себя сосущую пустоту в желудке и мелкую, противную дрожь в кистях рук, намертво сжимающих резиновые грипсы. Она съехала с проезжей части на заросшую жестким бурьяном обочину, когда слева показалась полуразрушенная кирпичная стена какой-то старой трансформаторной подстанции. Это место предоставляло отличный визуальный барьер от дороги и позволяло осмотреться без риска быть замеченной случайным попутчиком. Анна тяжело спрыгнула с седла, прислонила велосипед к своему бедру и оперлась спиной о холодную, шершавую кирпичную кладку, жадно глотая сырой осенний воздух. Ледяной ветер пробирался сквозь куртку, заставляя ее плотнее прижимать руки к груди в попытке сохранить остатки драгоценного тепла. Она отстегнула армейскую флягу с пояса и сделала несколько медленных глотков, чувствуя, как ледяная вода ломит зубы и прокатывается по пищеводу обжигающим комом. Закрутив металлическую крышку, Анна привычным жестом проверила крепления рюкзака на багажнике, убедившись, что капроновая веревка не ослабла от тряски, а помятый стальной термос по-прежнему плотно сидит в боковом кармане, готовый лечь в ладонь по первому требованию. Встреченные у гаражей люди служили отличным напоминанием о том, насколько быстро исчезают социальные договоренности при отсутствии контролирующей системы. В их тусклых глазах и скупых движениях читалась абсолютная готовность забрать ее вещи вместе с ее жизнью, если бы логика этого действия показалась им выгодной. Они не напали только потому, что она сумела продемонстрировать достаточный уровень угрозы, превратив потенциальную добычу в слишком дорогое и хлопотное предприятие. Отец всегда вбивал в ее голову именно эту простую истину, утверждая, что в критической ситуации человек превращается в хищника, оценивающего окружающий мир исключительно через призму калорий, ресурсов и собственной безопасности. Теперь эти параноидальные теории из прошлого стали единственным объективным законом выживания, который работал на каждой разбитой дороге этого изменившегося мира. Анна смахнула с лица прилипшую влажную прядь русых волос и посмотрела вдоль уходящей вдаль трассы, где индустриальный серый пейзаж постепенно начинал менять свои очертания. Бесконечные заборы промзон, глухие стены складов и ржавые ангары уступали место совершенно другой, более плотной и узнаваемой архитектуре. На горизонте уже проступали силуэты линий электропередач, опутывающих проводами частный сектор, крыши кирпичных коттеджей вперемешку с деревянными домами и покосившиеся столбы автобусных остановок. Она приближалась к внешнему кольцу пригородов, где плотность населения всегда была высокой, а дворы плотно прилегали друг к другу, образуя запутанный лабиринт узких улочек и тупиков. Это пространство дышало совершенно иным уровнем угрозы, кардинально отличающимся от пустых лесных массивов или открытых шоссе. В каждом таком дворе раньше бегала собака, на каждой веранде стояла садовая мебель, а за каждым окном кипела привычная бытовая жизнь, которая теперь застыла в самых уродливых формах. Смерть здесь не была безликой, она носила домашнюю одежду, пряталась за знакомыми заборами из профнастила и могла шагнуть навстречу из-за угла ближайшей автобусной остановки. Большой и средний пальцы ее правой руки привычным, скользящим движением нашли друг друга, издав сухой, отчетливый щелчок, который мгновенно растворился в шуме гуляющего по пустоши ветра. Анна даже не обратила внимания на этот рефлекторный жест, сработавший как спусковой крючок для переключения сознания в режим повышенной концентрации. Она должна была собрать все свои оставшиеся силы, чтобы пересечь эту плотно застроенную буферную зону и добраться до окраины, где среди таких же домов находился ее собственный укрепленный островок безопасности. Мысль о доме неизбежно потянула за собой цепочку других, более тяжелых и тревожных размышлений, от которых она старательно отгораживалась последние несколько суток. Она вспомнила Мари, ее вечно недовольный тон, ее дурацкое требование привезти с моря уродливую ракушку и ее привычку решать проблемы прямым, агрессивным напором. Подруга жила в многоквартирном панельном доме не так далеко от дома Анны, и если она успела осознать масштаб катастрофы до того, как лестничные клетки превратились в залитые кровью ловушки, она вполне могла попытаться выбраться наружу. Мари прекрасно знала о существовании бункера в подвале отцовского дома на отшибе пригорода, она много раз высмеивала толстые металлические ставни на окнах и глухие замки, называя жилище Анны склепом для параноиков. Если Мари смогла пробиться сквозь хаос первых дней, этот самый склеп стал бы для нее единственной логичной точкой спасения, куда она направилась бы в первую очередь. Но проблема заключалась в том, что подземный бункер с системами фильтрации воздуха и основными запасами провизии открывался сложным механическим кодом, который знала только сама Анна. Мари смогла бы проникнуть в верхнюю, жилую часть дома, возможно, даже смогла бы забаррикадировать тяжелые двери, но она осталась бы запертой в деревянной коробке над землей, уязвимая для любой организованной группы мародеров или крупной толпы зараженных. — Черт, надеюсь, ты жива, — прошептала Анна, чувствуя, как желудок скручивает ледяным спазмом, не имеющим ничего общего с осенним холодом. Анна резко оттолкнулась от кирпичной стены подстанции, вывела велосипед на край растрескавшегося асфальта и с силой надавила на педаль, заставляя механизм набрать максимальную скорость. Встречный ветер бил в лицо, но она не сбавляла темп, проносясь мимо заброшенных шиномонтажных мастерских и пустых придорожных кафе с выбитыми витринами. До отцовского дома оставалось меньше суток пути, но именно эти последние километры через лабиринт бывших человеческих жизней обещали стать самым сложным испытанием из всех, что ей пришлось пережить после побега из поезда.