Часть 18

Ржавая водонапорная башня, возвышающаяся над верхушками облетевших деревьев, всегда служила для Анны четким маркером. В старой, стертой из реальности жизни эта металлическая конструкция означала, что до дома оставалось не больше двадцати километров пути через сонный частный сектор и полосу заброшенных гаражей. На велосипеде по ровному асфальту это расстояние преодолевалось всего за час ленивого, почти автоматического вращения педалей, под музыку в наушниках или монотонные размышления о рабочих задачах. Теперь асфальт скрывался под слоем гниющей осенней листвы, перемешанной с грязью, брошенным мусором и осколками автомобильного стекла, а каждая сотня метров требовала постоянного напряжения всех органов чувств. Велосипед тяжело перекатывался через скрытые под лужами рытвины. Широкие шины вязли в раскисшем грунте обочины, заставляя Анну вкладывать в каждое движение ног всё больше стремительно тающих сил. Она не ехала по центру дороги, предпочитая держаться в густой тени вдоль бетонных заборов бывшей промышленной зоны, где разросшийся кустарник обеспечивал хоть какое-то укрытие от чужих глаз. Осенний холод пробирался под одежду медленно, но безостановочно, оседая влажной тяжестью на тонкой хлопковой майке и проникая прямо в суставы. Тело после стычки с бродячими собаками превратилось в один сплошной сгусток пульсирующей боли. Правое плечо, стянутое слоями марли и серой изоленты, горело тупым, изматывающим огнем. Воспаление хоть уже спало, но резкие удары тяжелым термосом по собачьим черепам не прошли даром — края раны болезненно натягивались при малейшем смещении руки на руле. Левый рукав куртки висел разорванными клочьями. Сквозь дыры в плотной ткани, запачканной засохшей собачьей слюной и грязью, пробивался ледяной ветер, кусая кожу и заставляя мышцы непроизвольно сокращаться от озноба. Анна перенесла вес на правую ногу, пытаясь ускорить ход на небольшом подъеме, и внезапно почувствовала, как реальность начинает опасно расслаиваться по краям поля зрения. Черные пятна поплыли перед глазами, смешиваясь с серым небом. Руки, сжимающие резиновые грипсы руля, вдруг стали чужими, ватными и непослушными. Переднее колесо вильнуло в сторону, наскочив на кусок кирпича, велосипед опасно накренился, и Анна поняла, что не может удержать равновесие. Мозг послал сигнал выровнять спину, но мышцы просто проигнорировали приказ. Она тяжело опустила ногу в жестком ботинке на землю, едва не завалившись на бок вместе с рамой и тяжелым туристическим рюкзаком, оттягивающим плечи назад. — Да ебучий случай, — прохрипела она сквозь пересохшие, потрескавшиеся губы, глядя на свои подрагивающие пальцы. Это не было драматичным падением от ранения или красивым превозмоганием из фильмов. Это был обычный, скучный физиологический отказ системы. Тело исчерпало свой ресурс. Адреналин, который гнал ее вперед после встречи со стаей, окончательно выгорел, оставив после себя звенящую пустоту в ушах и тяжесть в мышцах. Хронический недосып последних суток наложился на холод и дефицит калорий, собравшись в одну критическую точку. Анна оперлась грудью на руль, втягивая морозный воздух, и отчетливо поняла: если она сейчас заставит себя сесть в седло, то просто свалится в канаву через пару сотен метров и уже не встанет. Остывающая земля заберет ее тепло быстрее, чем бродячие зараженные доберутся до ее запаха. Ей требовалось укрытие. Хотя бы на пару часов, чтобы позволить сердцу сбавить сумасшедший ритм, а желудку переварить хоть что-то из остатков припасов. Она медленно выпрямилась, толкая велосипед рядом с собой, и свернула с грунтовой тропы к длинному кирпичному зданию, похожему на бывший склад или котельную. Высокий забор вокруг территории выглядел достаточно крепким, чтобы отсечь случайных трупаков, слепо бредущих на любой шум. Анна завернула за угол постройки, планируя найти выбитое окно или взломанную дверь, и замерла, рефлекторно втянув голову в плечи. Она не услышала их раньше из-за шума крови в собственных ушах. Пространство между двумя складскими ангарами было перегорожено внушительной баррикадой. Деревянные поддоны, старые автомобильные шины, куски ржавой арматуры и листы гофрированного железа сплетались в плотную стену, перекрывающую проход во внутренний двор. За этим импровизированным валом виднелись натянутые веревки с сушащейся темной одеждой, синие пластиковые бочки для сбора дождевой воды и поднимающийся к небу сизый дым от костра. На плоской крыше ближайшего ангара вырисовывался темный мужской силуэт. — Эй! Стой где стоишь! — хриплый, срывающийся крик дозорного разорвал тишину прежде, чем Анна успела отступить в тень. Она мгновенно прекратила любое движение. Никаких поднятых рук, никаких попыток спрятаться или развернуться для бегства. Правая ладонь плавно, без рывков скользнула к карману куртки, где лежал складной нож с фиксатором, но пальцы не стали доставать оружие. Анна просто стояла, удерживая левой рукой велосипед, и холодно оценивала расстановку сил. Мужчина на крыше держал длинное охотничье ружье, но его поза выдавала человека, который привык держать в руках максимум дрель, а не огнестрел. Он переминался с ноги на ногу, прижимая приклад слишком высоко к ключице, ствол гулял из стороны в сторону. Выстрел из такого положения с вероятностью в девяносто процентов уйдет в «молоко», а отдача собьет стрелка с ног. Это был не военный лагерь и не база мародеров. Из-за баррикады начали появляться люди. Они выходили из тени навесов, привлеченные криком дозорного. Разношерстная толпа людей, сбившихся вместе по древнему стадному инстинкту, диктующему, что в группе шансы выжить немного выше. Двое мужчин в перепачканных рабочих куртках, женщина с натянутым по самые брови капюшоном, старик с палкой. Анна смотрела на их изможденные лица, на их настороженные, но лишенные хищного блеска глаза. Они жили здесь уже несколько недель, обустроив примитивный, но работающий быт на территории промзоны, защищенной толстыми стенами. Вперед, раздвигая людей плечами, вышла женщина лет пятидесяти. На ней было надето тяжелое, явно чужое мужское пальто и толстый шерстяной платок, плотно обмотанный вокруг шеи. Ее лицо изрезали глубокие морщины хронической усталости, но взгляд оставался ясным, цепким, лишенным той мутной пелены паники, которую Анна видела у многих выживших на дороге. Женщина остановилась у самого края баррикады, где был оставлен узкий проход, и окинула Анну долгим, внимательным взглядом. Она не увидела угрозы, а только лишь молодую девушку, едва держащуюся на ногах возле груженого велосипеда. Она увидела серое, обескровленное лицо, разорванный собачьими зубами рукав куртки, провисающее правое плечо и темные пятна чужой крови на светлой ткани майки. Физическое истощение Анны было настолько очевидным, что не требовало никаких дополнительных объяснений. — Я проеду мимо, — голос Анны прозвучал скрипуче, сухо, ломаясь на гласных звуках. Она не убирала руку от кармана с ножом. — Мне от вас ничего не нужно. Дорогу не перехожу. Она пыталась выстроить ту же жесткую, колючую дистанцию, которая помогла ей ранее с теми двумя ублюдками. В этом новом мире любое взаимодействие начиналось с оценки полезности. Люди не впускают чужаков, не убедившись, что те не несут заразы и могут предложить что-то взамен. Отец вбивал это правило в ее голову годами: благотворительность — это либо ловушка, либо слабость, ведущая к смерти. Женщина молча шагнула в сторону, освобождая проход между сложенными шинами, и указала рукой вглубь двора, туда, где под навесом горел огонь. Рядом с костром стоял закопченный алюминиевый котелок, от которого поднимался густой, одуряюще вкусный запах вареной крупы. — Не проедешь, — спокойно, без капли агрессии или превосходства ответила женщина. — Свалишься через два квартала, и тебя сожрут. Заходи. Анна крепче сжала резиновые ручки руля. Большой и средний пальцы правой руки, лежащей на ткани кармана, рефлекторно скользнули друг по другу. Сухой, резкий щелчок прозвучал в холодном воздухе, помогая ей заякорить себя в реальности и не поддаться наваждению. Внутренний механизм паранойи немедленно начал выстраивать защитные схемы. Она ждала условий. Ждала вопроса о том, что лежит в ее большом туристическом рюкзаке. Ждала требования отдать мультитул, спички или сам велосипед в качестве платы за безопасный ночлег и еду. Сделка всегда имеет цену. Никто не тратит дефицитные калории на незнакомого человека, который завтра уйдет. Она смотрела в глаза пожилой женщины, ожидая увидеть там скрытый расчет, но находила только тяжелое, глухое понимание чужой физической боли. Она не настаивала, не угрожала, а просто стояла, придерживая край пальто на ветру, и ждала решения, предлагая помощь, которая ничего не требовала взамен. Эта простая, беспримесная доброта ломала всю выстроенную Анной картину мира. Анна хотела развернуть велосипед. Хотела ощетиниться привычным матерным сарказмом, доказать самой себе, что ни от кого не зависит, и уйти обратно на улицу, к спасительной изоляции. Но прострел боли в ребрах заставил ее слегка согнуться, а колени предательски дрогнули, грозя подкоситься прямо здесь, на глазах у этих людей. Тело проголосовало против гордости. Она медленно провела велосипед через узкий проход в баррикадах, стараясь дышать ровно и не делать резких движений. Прислонила раму к кирпичной стене так, чтобы транспорт оставался в пределах досягаемости, не выпуская из поля зрения никого из присутствующих. Люди расступились, пропуская ее к огню, и сразу же потеряли к ней активный интерес, вернувшись к своим мелким, монотонным делам. Никто не попытался вырвать ее рюкзак или заглянуть в карманы. Анна опустилась на деревянный ящик у края навеса, держа спину неестественно прямо. Зофья, так представилась Анне женщина, молча налила в помятую железную миску густую похлебку из перловки и протянула ей вместе с куском черствого хлеба. Анна взяла посуду левой рукой, чувствуя, как металл обжигает замерзшие пальцы. Горячая пища падала в пустой желудок тяжелым, спасительным комком. С каждой проглоченной ложкой напряжение немного отпускало сведенные судорогой мышцы, но вместе с возвращающимся теплом приходила сокрушительная, непреодолимая сонливость. Теряя остатки бдительности, Анна машинально сканировала пространство лагеря. Место было выбрано грамотно: толстые кирпичные стены защищали от пронизывающего ветра, единственный вход легко контролировался. Но сама группа представляла собой крайне хрупкую конструкцию. Здесь было около пятнадцати человек. В дальнем углу на матрасах сидели двое детей, закутанные в грязные пуховики. Лица взрослых отливали восковой бледностью, выдавая жесткий дефицит питания. Оружия, кроме ружья у дозорного и пары плотницких топоров у костра, Анна не заметила. Эта система выживала на чистом везении и чудом не развалилась в первые дни хаоса. Сквозь нарастающий гул в ушах до нее долетели обрывки приглушенного разговора. Двое мужчин, сидевших у соседней бочки с водой, тихо переговаривались, нервно поглядывая на бледнеющее осеннее небо. — Он ушел еще на рассвете, — произнес один из них, с силой растирая грязные ладони. — Обычно к этому времени уже возвращается. — Если до темноты не придет, мы останемся без ужина, — ответил второй. В его голосе не было агрессии, только глухая тревога. — Вчерашние запасы пустые. — Вернется. Он найдет. Всегда находит. Анна проглотила последний кусок хлеба, собрав им остатки каши со дна миски. Она слушала этот диалог краем угасающего сознания, отмечая странную интонацию. Они говорили «он», без имени, с той специфической смесью уважения и страха, которую испытывают перед единственной несущей опорой здания. Эта группа полностью зависела от одного человека. Некоего охотника или добытчика, который умел ориентироваться в лесу и приносить еду. Типичная, фатальная ошибка выживания: привязать жизни пятнадцати человек к одному стержню. Если этот безымянный охотник подвернет ногу, нарвется на толпу зараженных или просто решит не возвращаться, весь этот лагерь умрет от голода в течение недели. Они не умели выживать сами, они лишь паразитировали на чужом навыке. Зофья подошла ближе, забрала пустую миску из ее рук и указала на свободный матрас, брошенный поверх деревянных поддонов в самом сухом углу под навесом, вдали от сквозняков. — Ложись, — коротко велела женщина. Анна хотела возразить. Ей нужно было встать, переждать еще час, проверить крепления рюкзака и ехать дальше. Ее собственный укрепленный дом с бункером находился всего в паре десятков километров отсюда. Там механизмы, фильтры, стальные ставни. Там может находиться Мари, запертая на первом этаже и не знающая кода от бункера. Но тяжелые веки сомкнулись сами собой, стирая окружающую картину. Она дошла до матраса, опустилась на него, не снимая ни грязных ботинок, ни куртки. Подтянула свой туристический рюкзак вплотную к животу, обхватив его рукой. Правая ладонь привычно легла поверх кармана, где покоилась рукоять ножа. Это было единственное условие, при котором ее измотанный мозг соглашался отключиться. Сон обрушился на нее темной бетонной плитой, стирая звуки лагеря, шепот ветра и ноющую боль в плече. В какой-то момент посреди ночи, сквозь густую, вязкую темноту глубокого забытья, пробилось ощущение изменения пространства. Воздух рядом стал плотнее. На ее вздрагивающие от холода плечи опустилось что-то тяжелое, надежно отсекая ледяной сквозняк. От этой ткани исходил густой, специфический запах хвои, копоти костра и застарелой оружейной смазки. Мозг на долю секунды зафиксировал присутствие чужого человека в опасной близости. Инстинкты требовали немедленно проснуться, выхватить нож, оттолкнуть того, кто нарушил ее личные границы. Она ненавидела прикосновения, ненавидела чужое дыхание рядом с собой. Но тело категорически отказалось подчиняться панике. Тяжесть одеяла принесла долгожданное тепло, и это ощущение оказалось сильнее любой паранойи. Пальцы на рукояти ножа расслабились, и Анна провалилась еще глубже в темный омут сна, так и не открыв глаз. Утро началось со звуков и запахов, пробивающихся сквозь плотную пелену глубокого, тяжелого сна. Сначала обоняние зафиксировало густой, дразнящий аромат жареного мяса, смешанный с едким дымом смолистых поленьев. Затем слух выхватил из окружающей среды потрескивание дров, звон металлической посуды и приглушенные, но явно оживленные голоса. Вчерашняя вязкая, обреченная тишина лагеря исчезла, сменившись суетливой, голодной энергией. Анна открыла глаза, не меняя положения тела. Никаких резких движений. Сначала полная инвентаризация собственного физического состояния. Правое плечо под повязкой пульсировало глухой, привычной болью, но не горело. Пальцы левой руки по-прежнему намертво сжимали лямку тяжелого туристического рюкзака. Правая ладонь лежала на кармане куртки, упираясь в жесткие контуры складного ножа. Проверка прошла успешно, но тут мозг зафиксировал деталь, заставившую ее замереть. Ей было тепло. Поверх изорванной собачьими зубами осенней куртки и грязных джинсов лежало плотное, невероятно тяжелое одеяло из темной верблюжьей шерсти. От грубой ткани исходил отчетливый, ни с чем не сравнимый запах: смесь сосновой хвои, прелых листьев, застарелого дыма и резкого аромата щелочной оружейной смазки. Анна медленно сглотнула пересохшую слюну. Кто-то подошел к ней ночью. Кто-то стоял над ее матрасом на расстоянии вытянутой руки, наклонялся, расправлял края тяжелой ткани, укрывая ее плечи, а она продолжала спать, не открыв глаз, не сжав рукоять ножа, и даже попытавшись защитить свое личное пространство. В мертвом мире, где выживание строится на постоянном контроле окружения, такой провал бдительности являлся абсолютной, непростительной ошибкой. Если бы этот человек захотел перерезать ей горло или забрать рюкзак, она бы даже не проснулась. Она сбросила одеяло левой рукой, чувствуя, как утренний холод немедленно впивается в тело сквозь дыры в одежде, и села на матрасе. Ботинки глухо стукнули по бетонному полу. Взгляд немедленно метнулся к стене. Велосипед стоял там же, где она его оставила. Термос блестел вмятыми боками в боковом кармане рюкзака. Выдохнув сквозь сжатые зубы, Анна перевела внимание на эпицентр утреннего оживления. Под навесом из гофрированного железа, над раскаленными углями костра, на самодельном вертеле истекали жиром тушки двух крупных русаков. Люди суетились вокруг огня, подставляя помятые миски, переговариваясь вполголоса. Их лица преобразились. Вчерашняя тусклая обреченность сменилась животным блеском в глазах: блеском стаи, получившей долгожданную пищу. Чуть в стороне от суеты, сидя на корточках спиной к Анне, находился мужчина. Он был высоким. Даже в такой сгруппированной позе бросался в глаза разворот его широких, тренированных плеч, туго обтянутых потертой брезентовой штормовкой цвета хаки. Его движения при работе с длинным охотничьим ножом были лишены всякой поспешности. Он методично счищал запекшуюся кровь с лезвия, глядя на танцующее пламя, пока группа кружила вокруг него на невидимой, но четко очерченной дистанции уважения и зависимости. Густые, прямые черные волосы, перехваченные на затылке обрывком кожаного шнурка, падали ему на воротник. Один из мужчин лагеря, тот самый, что вчера жаловался на пустые запасы, подошел к нему, протягивая чистую тряпку. Человек у костра повернул голову, забирая ткань, и в этот момент косые лучи бледного утреннего солнца осветили его профиль. Резкие, рубленые черты лица. Смуглая кожа, обветренная долгим пребыванием на пронизывающем ветру, без малейших следов городской изнеженности. Темные, почти черные глаза с тяжелым, немигающим взглядом хищника, в котором никогда не отражалось ни страха, ни суеты. Он выглядел как человек, рожденный для того, чтобы бесшумно передвигаться по лесу и ломать кости врагам. Анна замерла. Воздух застрял где-то на полпути к легким, отказываясь двигаться дальше. Большой и средний пальцы ее правой руки привычно сложились вместе. Над деревянными поддонами раздался сухой, резкий щелчок, прозвучавший в утреннем воздухе громче треска сухих поленьев. — Ебааать, — прошептала она одними губами, формулируя в этом коротком матерном выдохе всю абсурдность происходящего. Мир рухнул, города опустели, миллионы людей превратились в гниющий биомусор, но география выживания упрямо сводила остатки человечества в одни и те же узкие воронки. Мужчина у костра медленно повернул голову на звук щелчка. Его цепкий взгляд безошибочно нашел Анну в полумраке под навесом. На его бесстрастном лице не дрогнул ни один мускул. Он не расширил глаза от удивления, не вскочил на ноги с радостными криками узнавания, даже попытался изобразить облегчение от встречи со знакомым человеком на руинах цивилизации. Он смотрел на нее так, словно сам факт ее присутствия здесь являлся давно просчитанной математической переменной, которая наконец-то встала на свое место в уравнении. Это был Олесь. Ее бывший однокурсник. Человек, всегда державшийся в стороне от шумных студенческих компаний, предпочитавший уходить с тяжелым рюкзаком в леса на долгие недели. Она помнила его низкий голос и пугающее отсутствие эмоций, но гораздо лучше она помнила его присутствие в доме, когда он приходил к ее отцу. Олесь был единственным человеком из внешнего мира, которого старый параноик добровольно пускал за свой высокий забор. Они часами просиживали в гараже, обсуждая сроки годности сублимированных продуктов, маркировку армейских фильтров для воды и способы бесшумного убийства из засады. Анна тогда злилась. Она считала, что Олесь просто подпитывает отцовское безумие, находя в больном старике идеального собеседника для своих собственных шизоидных теорий о конце света. Теперь, глядя на его фигуру у костра, она понимала: они оба оказались абсолютно, ужасающе правы. Она медленно поднялась с матраса, игнорируя протестующий скрип суставов. Вскинула рюкзак на левое плечо, поморщившись от вспышки боли в правой руке, и шагнула к огню. Она остановилась на безопасном расстоянии в два метра, не нарушая границ его личного пространства и не позволяя никому приблизиться к себе со спины. Олесь закончил вытирать лезвие, одним плавным движением отправил его в кожаные ножны на поясе и поднялся на ноги. Он возвышался над ней, заслоняя свет. От него густо пахло лесом, свежей кровью и тем самым тяжелым верблюжьим одеялом. — Анна, — произнес он. Его низкий, вибрирующий голос прозвучал абсолютно ровно. Ни одного вопроса. Ни единой интонации сомнения. Одно короткое слово, констатирующее факт ее выживания в этом куске географии. — Олесь, — ответила она таким же сухим, расчетливым тоном, не пытаясь выдавить из себя социальную улыбку или изобразить радость. Она окинула взглядом жарящееся мясо, людей вокруг костра, а затем снова посмотрела в его непроницаемые черные глаза. — Твоя добыча. — Моя. Он не спрашивал, как она выжила, откуда у нее на майке чужая кровь, и почему ее рукав разорван в лоскуты. В его жесткой системе координат важен был только конечный результат: она стояла перед ним на своих ногах. Все остальное являлось информационным шумом, не стоящим траты энергии. Анна перевела взгляд на Зофью, которая замерла с половником в руке, внимательно наблюдая за их коротким диалогом. Затем снова посмотрела на охотника. — Я ухожу прямо сейчас, — произнесла Анна, чеканя каждое слово. Ей не нужно было объяснять ему маршрут. Он прекрасно знал точные координаты дома, высоту забора и толщину стальных ставень. — Иду к отцовскому дому. Олесь смотрел на нее несколько долгих секунд. Его взгляд скользнул по ее впалым щекам, по грязной повязке на плече и напряженной линии челюсти. В его глазах не было ни капли жалости, только холодный, безошибочный анализ хищника, оценивающего ресурс другого живого существа. — Я иду с тобой, — ровно ответил он. Он не предлагал свою помощь. Не просился в попутчики, а просто констатировал следующий факт реальности, который уже сформировался в его сознании и не подлежал никакому обсуждению. Слова упали в утренний воздух тяжелыми камнями. Гул голосов под навесом мгновенно оборвался. Люди, еще секунду назад предвкушавшие горячий завтрак, замерли, словно картинка на мониторе внезапно зависла. Тишина стала настолько плотной, что Анна услышала, как зашипела капля жира, упавшая на раскаленный уголь. Один из мужчин выронил алюминиевую кружку. Она с дребезжанием покатилась по бетону. — Олесь, погоди, — голос Зофьи дрогнул, потеряв свою вчерашнюю уверенную мудрость. Женщина сделала шаг вперед, крепко сжимая край своего шерстяного платка. — В смысле уходишь? Куда? Зима на носу. Дичи становится меньше, собаки сбиваются в стаи. Ты не можешь просто так бросить лагерь. Мы же без тебя здесь сдохнем с голоду. Группа зашевелилась. Люди начали придвигаться ближе к костру, формируя неровное полукольцо. В их движениях читалась нарастающая паника, смешанная с обидой брошенных детей. Они смотрели на Олеся как на свою собственность, как на гарантированный ресурс выживания, который внезапно решил разорвать контракт. Олесь даже не повернул головы в их сторону. Он игнорировал эти слова с той же пугающей естественностью, с какой игнорировал шум ветра. Для него этих людей больше не существовало. Их истерика зависимость и обреченность не входили в его зону ответственности. Он уже сделал выбор. Мужчина наклонился, поднял с земли свой объемный рейдовый рюкзак военного образца и закинул его на одно плечо. Анна наблюдала за этой сценой, и в ее голове быстро крутились шестеренки прагматичного расчета. Она оценивала ситуацию через призму отцовских уроков. Почему Олесь бросает группу, где у него абсолютная власть и гарантированный статус бога? Ответ казался ей очевидным. Эта группа балласт. Кучка городских обывателей, не умеющих ставить силки, фильтровать воду и держать периметр. Рано или поздно они потянут его на дно. А у Анны есть доступ к подземному бункеру, автономной системе жизнеобеспечения и складам с сублиматами. Олесь просто перекладывал инвестиции. Он менял мертвый груз на перспективное партнерство и надежную базу. Это была сделка, лишенная всяких сантиментов, абсолютно в духе выживальщика. Она не могла знать, что этот мрачный парень неделями слушал параноидальный бред ее сумасшедшего отца только ради того, чтобы иметь возможность видеть ее. Она не догадывалась, что тяжелое одеяло ночью было не жестом благотворительности, а тихим, первобытным актом защиты своего. Для Анны мир состоял только из пользы и угрозы. — Это предательство! — крикнул дозорный, сжимая в руках ружье, но так и не решившись поднять ствол. Его голос сорвался на визг. — Мы тебя кормили своими припасами в первые дни! Мы дали тебе укрытие! Олесь прошел мимо него, даже не изменив ширины шага. Анна молча развернулась, подошла к стене и перехватила руль велосипеда. Левая рука привычно легла на тормоз. Она чувствовала тяжелые, полные ненависти взгляды, бьющие ей в спину. Еще вчера вечером эта пожилая женщина предложила ей горячую еду и безопасный ночлег без всяких условий, проявив чистую человеческую доброту. Сегодня утром Анна уходила, забирая с собой единственный шанс этой группы пережить грядущую зиму. В новом мире благодарность не имела никакого веса, если на чашу весов ложилось собственное выживание. Они вышли через узкий проход в баррикадах из автомобильных шин, оставив позади нарастающий шум панических споров. Осенний ветер ударил в лицо, заставляя Анну поежиться под тонкой майкой, но рядом с ней бесшумно, точно синхронизируя свой шаг со скрипом велосипедной цепи, шел Олесь. Она приобрела идеального, хладнокровного напарника для зачистки пути, но вместе с тем оставила у себя за спиной пятнадцать человек, которые теперь имели вескую причину желать ей смерти.