Часть 19

Осенний ветер гнал по раскисшей грунтовой обочине прелые листья, смешивая их с мелким гравием и осколками пластика. Двадцать километров по прямой на карте в реальности мертвого мира превращались в изматывающий лабиринт из брошенных машин, поваленных заборов и заболоченных участков. Анна не могла постоянно крутить педали. Дорога часто сужалась, заставляя ее спешиваться и вести тяжело груженный велосипед рядом с собой, уворачиваясь от торчащей из земли ржавой арматуры и глубоких луж, затянутых тонкой коркой утреннего льда. Правое плечо, частично вскрывшееся после ударов термосом по собачьим черепам, тянуло глухой, ритмичной болью. Анна перехватывала резиновые ободки руля, давая передышку воспаленным мышцам, и стискивала зубы, когда переднее колесо натыкалось на скрытые под грязью препятствия. Олесь шел чуть впереди и левее, выдерживая дистанцию в пару метров. Его широкий, ровный шаг выдавал человека, способного отмерять десятки километров по пересеченной местности без потери дыхания. Тяжелый рейдовый рюкзак на его спине казался почти невесомым. Он двигался бесшумно, перекатываясь с пятки на носок тяжелых треккинговых ботинок, и плавно огибал препятствия, не делая ни одного лишнего движения руками. Первые два часа пути прошли в абсолютном молчании. Для Анны, проведшей последние три недели в состоянии непрерывной паранойи и изоляции, эта тишина стала парадоксальным открытием. В нормальной жизни совместное движение всегда требовало поддержания социального фасада, дежурных вопросов, заполнения пауз пустыми словами. Олесь не требовал от нее ничего. Он не оборачивался, чтобы проверить ее состояние, не предлагал забрать велосипед, прекрасно понимая, что она никогда не отдаст свой транспорт и свои припасы чужим рукам. Он просто шел в ее темпе, синхронизировав свой ритм со скрипом велосипедной цепи. Она смотрела на его широкую спину в потертой брезентовой штормовке, и напряженные мышцы шеи впервые за долгое время начали слегка расслабляться. В его присутствии не было давления. Он функционировал как автономный механизм, идеально приспособленный к окружающему хаосу. Впереди показался широкий перекресток, полностью заблокированный десятками легковых автомобилей. Машины врезались друг в друга, съезжали в кюветы, перегораживали асфальт плотным металлическим затором. Несколько дверей были распахнуты настежь, на ветру хлопали забытые на сиденьях куртки. Анна остановила велосипед, зажав тормоз. Левое колесо забуксовало в грязи, рама накренилась, больно ударив ее по бедру. — Да ебучий случай, — процедила она, раздраженно поправляя соскользнувшую лямку рюкзака. Олесь остановился, медленно повернул голову и окинул взглядом металлический затор. На его лице не отразилось ни малейшего раздражения. — Да, нехорошо, — ровно произнес он своим низким, вибрирующим голосом, констатируя факт без единой лишней эмоции. Он пнул носком ботинка валяющийся на обочине пустой пластиковый стаканчик, отправляя его в сухую траву. — Придется брать правее, через лесополосу. Анна перевела дыхание, глядя на размер пробки. Она провела начало катастрофы в лесах, стараясь держаться подальше от крупных магистралей, и теперь масштабы паники становились для нее очевидными. — Трасса забита наглухо, — произнесла она, вытирая тыльной стороной ладони холодный пот со лба. — На объездной, ближе к городу, такая же картина? — На объездной хуже, — ответил Олесь, не отворачиваясь от дороги. Его пальцы медленно, методично размяли костяшки правой руки, издав сухой, отчетливый хруст. — Там стояли военные кордоны. Правительство успело объявить эвакуацию в первые часы. Анна нахмурилась. Большой и средний пальцы ее правой руки привычно скользнули друг по другу. Короткий щелчок разрезал воздух над рулем велосипеда, помогая зафиксировать внимание на новой информации. Она не слышала радио, не видела телевизора и пропустила все официальные сводки, погрузившись в выживание с первой же минуты в сошедшем с рельсов поезде. — Какая эвакуация? Олесь повернулся к ней всем корпусом. Его темные, немигающие глаза смотрели прямо, без попытки смягчить подачу фактов. — Собирали людей в так называемые безопасные зоны. Крупные военные базы за городом, стадионы, закрытые периметры. По всем улицам ездили машины с громкоговорителями, крутили одно и то же сообщение по кругу. Обещали безопасность, горячую еду, временное размещение до решения проблемы. Погнали автобусы, грузовики. Люди грузились толпами, бросали квартиры, забивали дороги своими машинами, пытаясь пристроиться к колоннам. Анна слушала этот ровный, лишенный всяких интонационных всплесков доклад, и фрагменты головоломки в ее голове начали складываться в единую картину. Это объясняло пустые улицы пригорода. Люди не были полностью уничтожены в первые дни, большинство из них просто послушно пошло за людьми в форме, позволив упаковать себя в металлические коробки ради иллюзии контроля. — Ты не поехал, — констатировала она, зная ответ заранее. — Это тупость, — Олесь слегка пожал плечами, поправляя лямку рейдового рюкзака. — Любое плотное скопление людей в условиях неизвестной биологической угрозы превращается в братскую могилу. Я работал дома, в своей квартире. Услышал крики с проспекта, увидел в окно, как кто-то ест своего соседа прямо на пешеходном переходе. Я не стал ждать автобусов. Собрал снаряжение и сразу же ушел в лес. Он двинулся вперед, уходя с грунтовки в редкий подлесок, чтобы обойти автомобильную пробку. Анна толкнула велосипед следом за ним, внимательно следя за его спиной. — И что стало с теми, кто уехал? — спросила она, переступая через поваленный ствол березы. Олесь отвел в сторону колючую ветку кустарника, пропуская Анну вперед, и снова пошел рядом. — Точно никто не знает. Радиосвязь работала еще дней пять. Крутили бодрые марши и инструкции по соблюдению карантина. Потом эфир просто сдох. Ходили слухи среди тех, кто возвращался от кордонов, что в некоторых зонах зараженные прошли за периметр. Началась бойня в замкнутом пространстве. Другие базы, может быть, еще держатся, но оттуда нет никаких сигналов. Кто уехал — тот либо жив за высокими бетонными стенами, либо мертв внутри них. Мы не узнаем. Анна переваривала эту информацию, чувствуя, как холодный воздух сушит горло. Мозг немедленно подставил в эту схему Мари. Подруга жила в самом центре спального района, где наверняка стоял оглушительный шум сирен. Могла ли она поддаться панике и сесть в один из этих военных автобусов? Анна знала Мари слишком хорошо. Мари работала в баре, она каждый вечер видела людей насквозь, она умела считывать ложь и никогда не доверяла людям с властью. Мари не пошла бы в толпу. Логика диктовала единственный правильный путь для человека, оставшегося в городе: искать укрепленное место с автономным жизнеобеспечением. Дом Анны. — А сам город? — Анна с силой надавила на педали, вытаскивая велосипед из неглубокого оврага на более твердую почву лесополосы. — Ну цивилизация там закончилась после первой же недели, — голос Олеся оставался таким же бесстрастным, словно он зачитывал техническую спецификацию сломанного сервера. — Электричество вырубилось на четвертый или пятый день. Вода перестала течь из кранов через неделю. Те, кто остался и не успел заразиться, сбились в мелкие группы. Сначала просто выносили супермаркеты, брали всё подряд. Потом продукты на полках закончились, и они начали убивать друг друга за консервы. Зараженные постепенно замедлились, потеряли ту первую, дерганую скорость, но их там огромные толпы. Они забили все основные проспекты. Они обошли автомобильный затор и снова вернулись на грунтовую обочину. Анна ехала медленно, экономя силы, а Олесь шагал рядом, не сбивая дыхания. — Ты просидел в лесу три недели? — спросила Анна, внимательно глядя на его профиль. — Нет. У меня была готова землянка в пятнадцати километрах от моего района. Копал еще весной, для практики. Просидел там первые девять дней. У меня здесь никого нет, родственники остались в родном городе, я приехал сюда только из-за хорошей технической базы в университете. Искать мне было некого. Когда запасы воды стали подходить к концу, я вышел к старой промзоне. Наткнулся на группу Зофьи. Олесь пнул небольшой камень, отправив его в глубокую лужу с тихим всплеском. — Они сидели за кирпичными стенами и доедали последние сухие макароны, — продолжил он, глядя прямо перед собой. — Я начал ставить силки в ближайшем лесу, выслеживать дичь. Промзона представляла собой хорошее, крепкое укрытие, а зимовать одному в землянке слишком рискованно из-за расхода калорий на обогрев. Анна слушала его ровный рассказ, и внутри ее головы выстраивалась четкая, безупречно логичная картина мира этого человека. Он не привязывался к группе Зофьи. Для него эти люди представляли собой лишь элементы логистической цепочки: они обеспечивали дежурство у костра и безопасность внутри толстых стен, а он конвертировал свой навык охотника в право пользоваться этой инфраструктурой. Именно поэтому он так легко ушел сегодня утром. Он узнал Анну, он вспомнил ее дом, в котором проводил часы вместе с ее безумным отцом. Он знал о толщине стальных ставней, о высоте бетонного забора и, возможно, даже о подземном бункере с генератором. Олесь просто выбрал наиболее рациональный вариант. Он сбросил балласт в виде пятнадцати голодающих горожан и выбрал партнерство с человеком, имеющим доступ к лучшему убежищу в радиусе сотни километров. Это был абсолютно прагматичный, выверенный до миллиметра расчет. Эта логика идеально ложилась в систему координат самой Анны. Ей было понятно такое поведение. Оно не требовало эмоций, долга или сентиментальных обещаний. Олесь был надежным, компетентным союзником, с которым можно было выжить, не выворачивая душу наизнанку. Она даже не допускала мысли о том, что в его решении могла присутствовать какая-то иная, скрытая глубина. Рельеф местности начал неуловимо меняться. Деревья расступились, открывая вид на знакомую низину. Впереди, перекинутые через высохшее русло мелкой речушки, чернели ржавые металлические фермы старого железнодорожного моста. Анна знала эту конструкцию с раннего детства. Они с отцом часто приходили сюда проверять ловушки на мелкую дичь, когда он только начинал обучать ее ориентированию. Она остановилась, уперев ногу в землю, и посмотрела на этот ориентир. Домашний район начинался сразу за холмом. До высоких ворот укрепленного дома оставалось не больше пяти, может быть, семи километров. Пульс заметно участился, прогоняя холодную кровь по уставшим венам. Боль в плече внезапно отошла на задний план, вытесненная выбросом свежего адреналина. Там, в конце этого пути, находился генератор, безопасные стальные двери, медикаменты и, возможно, Мари, запертая на первом этаже в ожидании помощи. Анна перехватила руль покрепче, чувствуя, как мозоли внутри ботинок привычно горят при переносе веса. — Скоро будем, — коротко бросила она, не глядя на Олеся, и ускорила шаг, направляя велосипед к началу подъема. Олесь молча кивнул, поправил лямки тяжелого рейдового рюкзака и двинулся следом, не отставая ни на полшага. За ржавыми фермами старого железнодорожного моста начиналась территория, прошитая в памяти Анны на уровне глубоких, безусловных рефлексов. Пейзаж постепенно терял свою абстрактную, чужую враждебность, сменяясь до боли знакомыми контурами. Ландшафт сужался до масштабов ее собственной, навсегда исчезнувшей жизни. Разбитая грунтовка плавно перетекала в старый асфальт с выбоинами, которые она могла бы объехать с закрытыми глазами. Покосившиеся деревянные заборы чередовались с глухими кирпичными стенами богатых коттеджей, а голые ветви яблонь и вишен свешивались над дорогой, царапая изорванный левый рукав ее осенней куртки. Анна катила велосипед рядом с собой, упрямо сжимая резиновые грипсы руля побледневшими от холода пальцами. Правое плечо под повязкой пульсировало монотонной горячей болью, отдающей в ключицу при каждом толчке переднего колеса о камни. Мозоли в жестких армейских ботинках горели привычным огнем, но физический дискомфорт сейчас полностью перекрывался тяжестью нахлынувших воспоминаний. Каждый перекресток, каждый покосившийся электрический столб и водосточная канава были связаны с конкретным днем, разговором или звуком из прошлого. Олесь шел рядом, выдерживая безупречную, ровную дистанцию. Его тяжелые треккинговые ботинки почти бесшумно ступали по обочине, перемалывая листву. Он не задавал вопросов, не пытался нарушить ее внутреннее пространство и не проявлял никакого видимого интереса к смене обстановки. Его лицо оставалось непроницаемой маской, а темные глаза методично сканировали сектора впереди, работая в режиме непрерывного тактического анализа. Эта глухая, функциональная тишина рядом с ним позволяла Анне не тратить драгоценные силы на поддержание социального контакта. Они миновали покосившийся трансформаторный щит, и взгляд Анны невольно зацепился за остатки выцветшего рекламного объявления на бетонном столбе. Горло мгновенно перехватило сухим, колючим спазмом. Дыхание сбилось, став коротким и поверхностным. Именно здесь, ровно на этом повороте, три года назад остановилось желтое такси. Была середина сырого ноября. Анна стояла у ворот, переминаясь с ноги на ногу в резиновых сапогах, когда задняя дверь машины распахнулась, и наружу выбралась Мари. На подруге было нелепое для этой грязи яркое пальто и абсолютно белые кроссовки, которые немедленно погрузились в глубокую лужу. Мари тогда раздраженно взмахнула руками, громко хлопнула дверью такси и на весь переулок заявила, что эта ебучая глушь когда-нибудь сведет ее в могилу. Они долго тащили тяжелые пакеты с продуктами и вином к дому, смеясь над тем, как Мари пыталась отчистить белую подошву пучком влажной травы. За высоким забором их ждал отец, методично перебиравший фильтры для вентиляции, и теплый, безопасный свет на кухне. Анна с силой сглотнула, заставляя этот яркий, живой кадр уйти обратно на дно памяти. Она перенесла вес на левую ногу, крепче перехватила руль и посмотрела на спину идущего впереди Олеся. Впервые с момента их встречи она решила использовать слова не для оценки маршрута, а для решения практической задачи, связанной с другим человеком. — У меня есть подруга, — голос прозвучал скрипуче и сухо, словно она выдавливала слова через слой песка. Анна не смотрела на Олеся, устремив взгляд на изгиб дороги впереди. — Мари. Она живет в городе, в спальном районе. Она знает точный адрес дома и устройство внешнего периметра. Если она жива, она могла прийти туда, когда начался хаос. Олесь не сбавил шаг и даже не повернул головы. Его широкие плечи слегка качнулись под потертой брезентовой штормовкой. Он медленно размял костяшки пальцев правой руки, издав сухой, отчетливый хруст. — Помню, — ровно ответил он. В его низком голосе не было ни удивления, ни попытки выразить дежурное сочувствие. Он просто подтвердил наличие файла в своей памяти. Он видел Мари пару раз, когда приходил к отцу Анны за схемами сборки автономных генераторов. Громкая девушка на кухне, совершенно не вписывающаяся в параноидальную атмосферу их разговоров в гараже. — Проблема в другом, — Анна сцепила челюсти так крепко, что мышцы на скулах обозначились жесткими буграми. — Она не знает код от подвала. Никто не знает, кроме меня. Там сложная последовательность. Сначала нужно замкнуть правильные контакты в распределительном щитке на первом этаже, потом набрать цифры на скрытой панели за стеллажом, а затем повернуть механический вентиль до щелчка. Только тогда гермодверь отойдет в сторону. Если Мари там, она сидит наверху. В пустых комнатах, без доступа к основному складу сублиматов, медикаментам и генератору. Олесь коротко кивнул, принимая эти вводные данные для дальнейшего расчета. Он не стал говорить о том, что подруга могла уехать с эвакуацией или найти другое укрытие. В его системе координат существовали только факты и вероятности, а вероятность выживания неподготовленного городского жителя в укрепленном доме на поверхности стремительно падала с каждым днем. Они углубились в лабиринт частного сектора. До высоких стальных ворот оставалось не больше трех километров, но воздух вокруг начал неуловимо меняться. Тишина здесь отличалась от тишины лесополосы или брошенных трасс. Воздух казался густым, тяжелым, пропитанным затаившимся напряжением. На пересечении двух узких улиц, возле обгоревшего остова продуктового киоска, Анна резко зажала оба тормоза. Велосипед остановился, заднее колесо слегка повело на влажной глине. Поперек дороги, пересекая их маршрут и уходя в сторону соседнего квартала, тянулись глубокие, отчетливые следы. Это не были отпечатки автомобильных шин. Узкие, глубоко вдавленные в раскисшую землю колеи явно принадлежали тяжелой строительной тачке или садовой тележке, груженной под завязку. Края колеи еще не успели оплыть от влажности или затянуться ночной изморозью. Следы были оставлены максимум несколько часов назад. — Здесь кто-то был, — прошептала Анна одними губами. Правая рука рефлекторно соскользнула с руля и легла на карман куртки, где под плотной тканью прощупывались жесткие контуры складного ножа. Олесь остановился в полуметре от нее. Он окинул взглядом следы на земле, затем поднял глаза на линию крыш. — Да, вероятно, — спокойно произнес он. Его тон не изменился. Он подошел к краю колеи, носком тяжелого ботинка подцепил комок выброшенной глины и сдвинул его в сторону. — Груз большой. Тянули двое или трое, судя по глубине вдавливания и неровному ходу. Анна сглотнула вязкую слюну и повела велосипед дальше, стараясь держаться как можно ближе к покосившимся заборам. Дыхание стало частым, ледяной воздух обжигал пересохшую гортань. Внутренний радар, настроенный отцом на максимальную чувствительность, начал подавать непрерывные сигналы тревоги. Через двести метров они поравнялись с двухэтажным домом из красного кирпича. Анна знала хозяев — тихую пожилую пару, которая наверняка покорно погрузилась в первые же эвакуационные автобусы, аккуратно заперев все замки. Дом стоял за высоким забором из металлопрофиля, выглядя неприступной крепостью. Но сейчас массивная калитка была приоткрыта, а тяжелая входная дверь на крыльце висела на одной покореженной петле. Деревянный косяк был разворочен в щепки от ударов чем-то тяжелым, вроде кувалды или топора. На ступенях валялись разорванные мусорные пакеты, осколки посуды и грязные тряпки. Кто-то планомерно, методично вскрывал пустые дома в этом районе, собирая остатки ресурсов. Анна замерла напротив развороченной двери, чувствуя, как холодный пот проступает между лопатками, пропитывая тонкую майку. Олесь остановился рядом, слегка повернув голову по ветру. Его широкие ноздри едва заметно расширились, втягивая воздух. Анна тоже почувствовала этот запах. Слабый, едва уловимый из-за порывов осеннего ветра, но абсолютно ни с чем не сравнимый аромат горящих сосновых поленьев, смешанный с едким химическим душком плавящегося пластика. Это не был запах старого пожара или случайного костра в лесу. Так пахла затопленная печь или камин в жилом доме. Кто-то находился совсем рядом. Кто-то грелся, готовил еду и обустраивал свой быт на территории, которую Анна считала своей. Она не стала ничего говорить. Просто перехватила велосипед и свернула с асфальтированной дороги на узкую, заросшую бурьяном тропинку, идущую позади линии участков. Эту скрытую тропу знали только местные, и она позволяла подойти к ее дому со стороны небольшого оврага, минуя открытые пространства улиц. Олесь бесшумно скользнул следом, идеально вписываясь в ее маневр, словно тень, привязанная к ее ботинкам. Они пробирались сквозь голые кусты шиповника и заросли сухой крапивы, стараясь не цепляться одеждой за ветки. Боль в раненом плече Анны пульсировала в такт ударам сердца, но адреналин глушил физические ощущения, стягивая внимание в одну узкую точку впереди. Подъем по склону оврага занял несколько минут. Анна оставила велосипед лежать в высокой траве, приказав себе не думать о его сохранности, и последние метры преодолела почти пригнувшись к земле. Она легла на живот у края неглубокой траншеи, поросшей высохшим папоротником, и осторожно раздвинула жесткие стебли руками. Олесь опустился на землю в метре от нее, сливаясь с грязью и опавшей листвой благодаря своей штормовке цвета хаки. Его дыхание было абсолютно ровным, а профиль оставался неподвижным. Отсюда открывался идеальный обзор на дом ее отца. Трехметровый бетонный забор стоял на месте, серый и монолитный, увенчанный спиралью колючей проволоки. Контуры кирпичного здания с массивной крышей вырисовывались на фоне темнеющего вечернего неба. Все внешние атрибуты отцовской паранойи оставались нетронутыми. Но детали безжалостно ломали картину безопасности. Из широкой кирпичной трубы над крышей поднимался густой, ровный столб сизого дыма, растворяясь в осенних сумерках. Одно из окон второго этажа слабо мерцало изнутри неровным, теплым светом — так горит керосиновая лампа или толстая свеча. Тяжелые стальные ставни на первом этаже, которые должны были намертво фиксироваться специальными внутренними засовами, оказались лишь частично прикрыты, образуя неровные щели. Люди внутри не знали, как работает этот механизм, и просто прихерачили металл друг к другу. У массивных ворот, распахнутых настежь с сорванным навесным замком, стояла та самая садовая тележка с глубокими колесами, груженная грязными брезентовыми мешками. На крыльцо, прямо под навес, где отец когда-то прикрутил камеру наблюдения, вышел человек. Это был крупный мужчина в дутой темной куртке. Он потянулся, почесал поясницу, затем взял в руки топор с длинной ручкой и неторопливо направился к сложенной у стены поленнице, оставляя тяжелые следы на влажной земле двора. Дом был занят и явно не Мари. Это была организованная группа чужих, отчаявшихся людей, которые искали крепость и нашли ее идеальный, готовый фасад. Они ходили по двору Анны. Они жгли дрова из запасов ее отца. Они сидели на ее кроватях, защищенные решетками, которые строились не для них. Анна лежала на влажной земле, чувствуя, как холод пробирается сквозь куртку прямо к ребрам. Дыхание полностью остановилось. Грудная клетка замерла в болезненном спазме. Она медленно оторвала правую руку от стебля папоротника. Большой и средний пальцы соприкоснулись, подушечки с силой вдавились друг в друга, побелев от напряжения. Сухой, резкий щелчок растворился в шуме осеннего ветра, фиксируя начало новой фазы выживания.