Часть 26

Утро пришло в дом, наполнив комнаты холодным, безжизненным светом. Анна уже не спала. Она лежала на полу в спальне второго этажа, завернувшись в отцовский спальный мешок, и слушала, как дышит дом. Скрип остывающих балок, едва уловимый сквозняк, гуляющий по коридору, и главное — ровное, чуть хриплое дыхание Алекса, доносившееся снизу. Оно стало менее прерывистым, чем ночью. Антибиотики делали свою работу. Она встала, и ее движения были лишены той сонной нерешительности, которая бывает у обычных людей. Это было движение хищника, покидающего лежку: тихое, плавное, экономное. Она спустилась по лестнице, перешагнув через скрипучую ступеньку, которую знала с детства. На кухне было холодно. Мари сидела за столом, подперев голову рукой, и смотрела на пустую кружку. Ее волосы были стянуты в небрежный узел, под глазами залегли еще более глубокие тени. Увидев Анну, она лишь кивнула, не меняя позы. Алекс спал на широком диване в гостиной, укрытый двумя одеялами. Его бледное лицо во сне казалось почти детским, лишенным той напряженной попытки быть полезным, которая не сходила с него в часы бодрствования. Олесь отсутствовал. Анна знала, не проверяя, что он снаружи: обходит периметр, проверяет ловушки, слушает лес. Анна не произнесла ни слова. Она прошла мимо Мари, мимо спящего Алекса, и направилась в конец коридора, к неприметной двери в подсобное помещение. Она знала, что Мари следит за ней взглядом. Анна вошла в тесную каморку, заставленную пустыми ящиками и старым садовым инвентарем, и плотно закрыла за собой дверь, отрезая себя от чужого присутствия. Звук защелкнувшегося замка прозвучал в тишине дома оглушительно. Здесь, в полумраке, пахло пылью и деревом. Напротив входа возвышалась глухая стена, обшитая темными дубовыми панелями. Для любого постороннего это был тупик. Но Анна знала, что это лишь первый слой защиты. Она подошла к стене и сильно нажала ладонью на нижнюю правую панель. Внутри стены что-то глухо щелкнуло, и вся секция бесшумно подалась внутрь, открывая узкий проход и ведущие вниз крутые бетонные ступени. Она спустилась в холодную, сырую темноту, нащупала на шершавой стене знакомый выступ металлической коробки и открыла распределительный щиток. Ее пальцы двигались в полумраке уверенно, на автомате, повторяя заученную до автоматизма последовательность, которую отец заставлял ее отрабатывать сотни раз под щелчки своего секундомера. «Ошибка здесь — это не двойка в дневнике, Анна. Ошибка здесь — это смерть от голода в запертой коробке». Она замкнула контакты, услышав тихий гул, означавший, что система разблокирована. Анна набрала код, глядя в темноту перед собой. Ее пальцы помнили его лучше, чем она помнила дни недели. Последним этапом был поворот тяжелого механического вентиля, она ухватилась за холодный металл двумя руками и повернула его до тяжелого, глухого щелчка, от которого по рукам прошла вибрация. Стена перед ней вздрогнула и с протяжным гидравлическим шипением начала отходить в сторону, открывая проход в другой мир. В нос ударил стерильный, сухой запах озона и стерильного воздуха. Внутри бункера было теплее, чем в доме. Здесь все было на своих местах. Ровные ряды армейских ящиков с сухпайками, штабеля канистр с очищенной водой, герметичные контейнеры с медикаментами, аккуратно подписанные отцовским каллиграфическим почерком. На полках — стопки новой, ни разу не надетой одежды: серые фланелевые рубашки, плотные джинсы, шерстяные свитеры. Все серое, хаки, черное. Ничего лишнего, ничего яркого. Функциональность, возведенная в абсолют. Анна работала быстро и методично. Она взяла несколько упаковок сильных антибиотиков широкого спектра, жаропонижающее, бинты, антисептики. Сложила в пустой рюкзак десяток консервных банок с тушенкой, галеты, пакеты с сублимированным мясом. Достала четыре комплекта чистого белья и одежды. Все это она оставила у входа. Теперь — вода. В углу бункера, рядом с системой фильтрации, находился ручной насос, подключенный к глубокой артезианской скважине. Отец не стал усложнять систему электрическим приводом. «Чем больше сложных узлов, тем больше шансов, что один из них откажет в самый неподходящий момент. Мышцы надежнее проводов, Анна». Она подтащила две двадцатилитровые пластиковые канистры и начала качать воду. Рукоять насоса ходила туго, с натужным скрипом. Ледяная, кристально чистая вода била в горлышко канистры тугой струей. Наполнив обе, Анна с трудом подняла одну из них и потащила к лестнице. Сорок килограммов воды. Она вынесла их из бункера в подсобку и вернулась за следующей парой. Когда она, тяжело дыша, подняла наверх третью канистру, то увидела его. Олесь стоял в коридоре, у самого порога подсобки, и молча смотрел на нее. Он не пытался заглянуть ей за спину, не изучал взглядом открытый проход к бетонным ступеням. Его взгляд был прикован к ее рукам и тяжелой канистре. Он просто стоял там, в своей темной штормовке, неподвижный, как часть стены, и ждал. Анна поставила канистру на пол. Она ничего не сказала. Просто кивнула в сторону двух других, стоявших у стены. Олесь шагнул вперед, легко подхватил обе канистры, словно они были набиты не водой, а перьями, и, не издав ни звука, понес их в сторону кухни. Их работа превратилась в безмолвный, отлаженный конвейер. Анна спускалась вниз, качала воду, сгибаясь под тяжестью канистр, тащила их наверх, в подсобку. Олесь забирал их и уносил, возвращаясь через минуту за следующей партией. Они не обменялись ни единым словом. Он не переступал черту — порог этой самой подсобки, она не благодарила его за помощь. Он видел потребность, она предоставляла ресурс. Это была самая простая и честная форма взаимодействия, которую Анна могла себе представить. Из кухни за этим молчаливым процессом наблюдала Мари. Она прислонилась к дверному косяку, скрестив руки на груди, и ее зеленые глаза с ленивым кошачьим любопытством следили за широкой спиной Олеся, уносящего очередную пару канистр. Когда он в очередной раз вернулся и остановился у порога, ожидая Анну, Мари нарушила тишину. Ее голос прозвучал в холодном утреннем воздухе лениво и чуть насмешливо, с теми самыми бархатными интонациями, которыми она обычно подкалывала самоуверенных клиентов у барной стойки. — Ты всегда такой послушный, или только когда она рядом? Олесь даже не повернул головы в ее сторону. Он дождался, пока Анна поставит на пол очередные две канистры, подхватил их и так же молча понес на кухню. Его спина была прямой, как бетонный забор вокруг дома. Он прошел мимо Мари, словно она была предметом интерьера. Мари проводила его взглядом, и на ее лице мелькнуло что-то похожее на замешательство. Она привыкла, что мужчины на нее реагируют. Пытаются произвести впечатление, огрызаются, заигрывают, злятся. Полное, тотальное игнорирование было чем-то новым в ее арсенале взаимодействия с миром. Она посмотрела на Анну, стоявшую в проеме подсобки с пустыми руками, затем снова на удаляющуюся спину Олеся. В ее глазах на секунду проступило выражение аналитика, пытающегося решить сложную, не укладывающуюся в привычные рамки задачу. К тому моменту, как последняя, восьмая, канистра была доставлена на кухню, там уже вовсю кипела работа. Большой чугунный котел, обычно висевший над камином для украшения, теперь стоял прямо на полу, и Олесь наполнял его водой. Самая большая кастрюля, найденная в шкафу, уже стояла на газовой горелке. В доме появился новый звук — шипение разгорающегося пламени. И новое настроение: предвкушение тепла и чистоты. Анна осталась в коридоре. Она смотрела, как в кухне двигаются чужие тени, слышала, как звякает металл и плещется вода. Затем она вернулась в подсобку и закрыла за собой дверь. Обратная процедура заняла меньше минуты. Поворот вентиля. Набор кода на панели. Установка стеллажа на место. Закрытие щитка. Бесшумный подъем по ступеням. И, наконец, щелчок, с которым дубовая панель встала на свое место, снова превращая стену в монолитную, непроницаемую поверхность. Бункер снова был запечатан. Граница восстановлена. Она вышла из подсобки в коридор, где уже чувствовалось едва уловимое тепло, идущее с кухни, и остановилась, прислушиваясь к дому, который больше не был только ее. Первым в импровизированную баню отправился Алекс, вернее, его туда отправила Мари. Она без лишних церемоний стащила с него одеяла, помогла подняться с дивана и, поддерживая под руку, повела в ванную комнату на первом этаже. Анна слышала через закрытую дверь, как плещется вода, как Мари отдает короткие, деловитые команды, и как Алекс что-то бормочет в ответ слабым голосом. В этом не было ничего интимного или романтического. Это походило на то, как медсестра в полевом госпитале обрабатывает раненого солдата: по делу, без сантиментов, с единственной целью вернуть тело в рабочее состояние. Когда Мари вышла из ванной, ее лицо было влажным от пара, а на футболке темнели мокрые пятна. — Все, — бросила она Анне, вытирая руки о штаны. — Теперь моя очередь. Потом этого героя супом накормлю. А то выглядит так, будто его три раза переехали и один раз закопали. Мари закрылась в ванной надолго. Анна сидела на кухне, прислушиваясь к звукам. Она слышала, как Мари тихо, но виртуозно матерится, пытаясь расчесать спутанные, немытые волосы. Слышала, как она плещется, отмывая с себя грязь и усталость последних недель. Наконец настала ее очередь. Анна вошла в наполненную густым паром ванную комнату. На полу стояли два ведра с горячей водой и одно с холодной. На краю ванны лежал кусок простого хозяйственного мыла, пахнущего щелочью, и чистое серое полотенце из запасов отца. Она заперла дверь, разделась и встала на резиновый коврик. Тело, которое она увидела, казалось чужим. Оно было худым, но не изможденным, а жилистым, покрытым сеткой новых синяков и длинной, уже затянувшейся царапиной на предплечье. Мышцы на ногах и руках стали рельефнее, проступили острые углы ключиц и ребер. Она зачерпнула ковшом горячую воду и медленно вылила на себя. Вода была обжигающей. Кожа, отвыкшая от такого простого блага, отреагировала мгновенным шоком. Анна замерла, позволяя струям стекать по плечам, смывая с нее грязь, засохшую кровь из-под ногтей, запах пота, леса и страха. Она терла себя жестким мылом до тех пор, пока кожа не покраснела, отмывая въевшуюся копоть, землю, чужую жизнь, прилипшую к ней вместе с одеждой убитого туриста. Она мыла волосы, чувствуя, как пальцы путаются в колтунах, и выполаскивала их до тех пор, пока вода, стекающая в ведро, не стала чистой. Она стояла над ведром, глядя на мутную, серую воду, в которой плавали соринки, листья и ее собственные волосы. В этой воде был весь ее путь от вагона поезда до этого дома. Каждая капля была пропитана памятью о пережитом. Она вылила грязную воду в унитаз, набрала чистой и ополоснулась в последний раз. Ощущение чистой, дышащей кожи было настолько непривычным, что на секунду закружилась голова. Вытираясь жестким полотенцем, она чувствовала каждый мускул, каждую кость своего нового, перестроенного для выживания тела. Вечер опустился на дом так же незаметно, как и утро. Электричества не было, но в гостиной горел камин, и его живое, неровное пламя отбрасывало на стены танцующие тени. Все четверо собрались за большим дубовым столом на кухне, освещенной лишь парой свечей из бункера. На столе стояли разогретые армейские пайки — гречневая каша с тушенкой, — и их запах казался божественным после недель холодных консервов и сухих галет. Алекс, одетый в чистую фланелевую рубашку, сидел прямее. Бледность еще не сошла с его лица, но лихорадочный блеск в глазах сменился осмысленной усталостью. Он ел медленно, но с аппетитом. Мари, вымытая, с влажными волосами, рассыпанными по плечам, выглядела почти так, как Анна помнила ее в прошлой жизни. Чистое лицо, яркие зеленые глаза, та же чуть вызывающая поза, даже когда она просто сидела на стуле. Она съела свою порцию быстро и теперь пила горячий чай из железной кружки. — Вот скажи мне, Аня, — начала она, нарушая тишину. Голос ее снова обрел привычные театральные нотки. — Я два года усералась в зале, делала этот ягодичный мостик с таким весом, что штанга гнулась. И всего за месяц легкой кардиотренировки по пересеченной местности вся жопа исчезла. Это ли не самое обидное во всем этом гребаном апокалипсисе? Алекс тихо фыркнул, прикрыв рот рукой. Анна не улыбнулась, но уголки ее губ на мгновение дрогнули. Она просто молча ела свою кашу. Олесь сидел чуть в стороне, прислонившись спиной к стене. Он методично, с хирургической точностью, чистил свой охотничий нож куском промасленной ветоши. Его движения были плавными, сосредоточенными. Рядом с ним на полу лежал уже заточенный топорик. Он был частью этого пространства, но в то же время оставался отдельной, автономной единицей. Мари перевела взгляд на него, затем на Анну, и снова на Олеся. — А он всегда был таким? — спросила она негромко, но так, чтобы слышали все. Анна подняла глаза от тарелки. — Каким? — Таким… тихим. — Мари сделала паузу, словно пробуя слово на вкус. — Он как… как хорошая, дорогая мебель. Знаешь, из цельного дуба. Полезная, крепкая, сама знает, где ей стоять, чтобы не мешать. — Она снова сделала паузу, ее глаза чуть прищурились. — Только мебель обычно не смотрит на тебя так, когда думает, что ты не видишь. Анна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она ничего не ответила, лишь крепче сжала в руке ложку. Движения Олеся не изменились, нож в его руках продолжал двигаться с той же монотонной плавностью, но Анна, сидевшая к нему под углом, заметила, как на секунду напряглись мышцы на его челюсти. Мари увидела, что попала в цель, но не стала развивать тему. Она откинулась на спинку стула, размотала с головы импровизированный тюрбан из полотенца. Мокрые волосы упали ей на плечи резкой, двухцветной волной — выбеленный блонд на концах и темная, каштановая полоса у корней. Она взяла одну прядь, оттянула ее, разглядывая в тусклом свете свечи. Ее лицо на мгновение стало жестким. Губы сжались в тонкую линию. Это было лицо девушки, смотрящей в зеркало и не узнающей ту, которую привыкла видеть. Затем она с раздражением отбросила прядь и снова взялась за кружку с чаем. Анна проследила за этим жестом. И все поняла. Она знала, что за этим последует. После ужина все разошлись по своим углам. Алекс снова уснул на диване, Мари устроилась в кресле у камина, укрывшись пледом. Олесь занял пост на втором этаже, у окна с видом на ворота. Анна осталась одна в коридоре. Она прислонилась спиной к стене, чувствуя ее холод через тонкую ткань рубашки. Из гостиной доносилось потрескивание дров в камине и ровное дыхание спящих людей. Дом был полон звуков, полон жизни. Она медленно подняла правую руку. Пальцы сложились в привычной комбинации: щелчок. Короткий, сухой, как выстрел из пистолета с глушителем. Она развернулась и пошла наверх, в свою комнату. Завтра будет новый день. И она знала, с чего он начнется.