Часть 2

      Жили когда-то король и королева, были они бездетны, и это их так огорчало, что и сказать невозможно. Они побывали на всех водах, какие только есть на свете; обеты, паломничества, молитвы — все средства были испробованы, и все понапрасну.

      Наконец королева все-таки понесла и родила дочь. Пышно справили крестины…

      На пышные крестины принцессы Авроры были приглашены семь волшебниц — все, что входили в Совет Восьми. Им поднесли тяжелые золотые футляры с приборами, усыпанными алмазами и рубинами.

      Малефисенту, древнюю владычицу Зачарованного Леса, не позвали. Слишком долго длилась её вражда с королём Стефаном, слишком горькой была обида, нанесённая им некогда. Но она пришла сама.

      Ей не отказали — король велел подать прибор. Однако золотого футляра для неё не нашлось: слуги положили перед ней простые серебряные ложку, нож и вилку.

      Малефисента не притронулась к ним. Она лишь взглянула на серебро, и в её глазах вспыхнуло нечто, похожее на боль… и на гнев.

      Когда настал черёд одаривать принцессу, Малефисента шагнула вперёд, опередив Голубую Фею — самую мудрую из них. И, возложив руку на колыбель, произнесла не дрогнув:

— Слушай мое слово, король Стефан, слушай и запоминай. Ты нарушил клятву, что дал мне много лет назад. Ты обещал, что границы Зачарованного Леса останутся нерушимы, а твои люди не ступят на мою землю. Но твое слово не стоит ни медяка. И теперь я наказываю тебя — самым страшным из всех наказаний. Твоя дочь уколет руку веретеном и умрёт.

      Королева вскрикнула, придворные замерли. Но Голубая Фея, чья сила была равна силе Малефисенты, выступила вперёд и сказала:

— Я не могу отменить твоё слово, сестра. Но я смягчу его. Принцесса не умрёт — она уснёт глубоким сном на сто лет. И разбудит её поцелуй королевского сына.

      Малефисента взглянула на неё, кивнула.

— Так тому и быть, — и она ударила посохом в пол и исчезла в клубах зелёного пламени, не притронувшись к угощению.

      Тогда король Стефан издал указ: под страхом смертной казни во всём королевстве запрещалось прясть на веретене и даже держать прялки в доме.

      Все прялки и веретёна были собраны и сожжены на главной площади.

      Но даже после этого король не знал покоя. Он помнил, как легко Малефисента проникает сквозь стены, как видит сквозь камень, как могущественная древняя темная фея. И тогда было решено: принцессу Аврору тайно отдадут на воспитание трём верным феям-крёстным — тем, что были приглашены на пир, но чья магия могла скрыть дитя от всевидящего ока тёмной феи. Её увезут в глухую лесную избушку, никто не узнает её имени, и до совершеннолетия она не увидит ни одного веретена.

      Так и сделали. А в опустевшем замке остались лишь король с королевой и тяжёлое предчувствие, что

расплата ещё впереди.

***

      Первым, что она увидела, открыв глаза, был потолок ее комнаты — темный, с так раздражающим ее рисунком терновых ветвей. Нет, она конечно знала, что комнаты очень старались изначально оформлять под их жителей, но это… У нее так и не поднялась рука закрасить символ своей матери, но и видеть это каждое утро было тошно.       Морриган с полустоном, полурыком повернулась в постели, только сильнее путаясь в простынях. — И зачем ты меня разбудил? — нахмурилась Морриган, сжав губы в тонкую линию. Она даже не пыталась встать — лежала под тяжёлым одеялом, сверкая в рассветном полумраке комнаты янтарем своих глаз. — Я? — словно бы искренне удивлённо, прижал ладонь к обнаженной темой груди Лисандр. Его лицо вытянулось, брови взлетели к самой линии роста волос. Но быстро поддельное удивление сменилось довольной ухмылкой. — Да ладно, я просто одевался. Кто виноват, что ты так чутко спишь?       Морриган на слова друга только фыркнула, утыкался лицом в подушку. Не любила она просыпаться утром. Она в целом не любила куда-то идти, что-то делать. Она хотела бы просто спать. Лежать днями в теплой кровати и не вставать ни секунды — да ей и не нужно было. Нужна вода? Она понесет себе кувшин с водой магией. Нужно умыться? У нее есть магия.       Комната Морриган была именно тем местом, где действительно можно было прожить недели в одиночестве и даже не выходить во внешний мир. Это убежище, вырванное силой из лап хаоса, где каждая неровная стопка книг и каждый скомканный край занавески кричит о свободе, которой её хозяйка лишена снаружи. Занавески на единственном окне в ее комнате — всегда задернуты на три четверти. Она даже не прикасается к ним, оставляя всегда так. Шкафы были доверху набиты и списанными тетрадями, стопками бумаг, баночками и мешочками с реагентами для зелий, но книги… книги были повсюду. Они стояли в два ряда на уже прогнувшихся под их весом полок, они стояли стопками на письменном столе с чернильницей, в которую было воткнуто гусиное перо, они стояли на полу, на стеллажах. И среди этого царства знаний и беспорядка стояло узкое зеркало, прислоненное к стене. Под раму были воткнуты заметки, какие-то напоминания и рунические круги, которые, судя по всему, Морриган запоминала. — Морган. Вставай, — все же подошёл к кровати Лисандр, руками упираясь в матрас по обе стороны от тонкой фигуры темной феи.       Морриган не ответила. — Через полчаса лекция по магическим договорам, — тихо пробормотал ей на ухо Лисандр. — Вот через полчаса и встану, — отозвалась она откуда-то из подушки.       Лисандр фыркнул и выпрямился, не сдерживая улыбки. Быстрым, отточенным движением, он стянул со своих пальцев все кольца, спрятав их в карман вельветовых брюк, и снова наклонился обратно. Когда руки Фасилье обхватили не вокруг плеч — Морриган глухо замычала в подушку, хотя и не сопротивлялась тому, что ее друг не поднимал с кровати буквально ставя на ноги. В конце концов — это была лекция Румпельштильцхена, а на нее, так или иначе, Морриган пошла бы. А потому, сопротивлялась Морриган скорее из привычки, нежели от искреннего нежелания идти куда-либо, хотя, конечно же, и это тоже.       Она вышла из комнаты вместе с Лисандром, когда большинство студентов уже разошлись по аудиториям в ожидании начала занятий. Девушки, что жили в комнатах по соседству с ее комнатой уже давно не удивлялись тому, как часто Лисандр Фасилье выходил из ее комнаты вместе с Морриган или без нее, а потому — и сейчас никто не удивился. Просто бегло взглянули, сморщив лица от осуждения. Но куда им? Морриган и Лисандр никогда не претендовали на звания порядочных людей, они и не скрывались, не прятались.       К счастью, она не опаздывала: Морриган взмахнула рукой — на ходу сплетая необходимые руны заклинания, — и, вспыхнув ярким зеленым пламенем, переместилась вместе с Лисандром, прямо из общежития в коридор главного корпуса Академии. При её появлении один из Наследников Героев — которому, к несчастью, довелось оказаться поблизости, — истошно завопил и отскочил в сторону. — Тише, я тебя не съем… Пока что, — щелкнув зубами, она вошла в аудиторию и поднялась по ступеням к ряду, где уже сидела Равена — безупречная, как всегда; рядом с ней расположились Каспиан и Далия, которые развалились сразу на несколько мест — явно заняв место для Морриган и Лисандра.

***

      В аудитории «Магических договоров» пахло мелом, старой пылью и смутной тревогой — фирменный аромат профессора Румпельштильцхена, который, по предположениям некоторых из студентов — профессор специально распылял у самого входа потехи ради. Он расхаживал перед доской, постукивая тростью, и хриплым голосом вещал о хитросплетениях сделок, в которых мелкий шрифт обычно стоил души или первенца.              Фредерик сидел в первом ряду, выпрямившись идеально ровно, словно натянутая струна. Его перо замерло над пергаментом, но чернила на кончике уже успели высохнуть. За последние пятнадцать минут он не записал ни единого слова. Его правая рука мягко пульсировала, хотя он точно понял, что магия Серены работает — никто не обращал внимания на кольцо, а значит, и нелепого розового цвета нигде не было. Визуально он был образцом королевского достоинства. Но физически…       Вспышка зеленого пламени в дверном проеме заставила его вздрогнуть. Фредерик не отвел взгляда светлых карих глаз от профессора. Ему не нужно было видеть, чтобы знать. Кольцо на его пальце испустило столь мощный тепловой импульс, что он едва сдержал болезненный шипящий выдох. Тяга усилилась, превратившись из назойливого зуда в мощное магнитное притяжение, требовавшее развернуться на сто восемьдесят градусов и смотреть, смотреть, смотреть.       Он услышал цокот её высоких, тонких каблуков, без которых дочь Малефисенты не появлялась нигде. Услышал шелест ткани ее привычных темных одежд. Услышал её голос — низкий, хрипловатый, отпускающий какую-то колкость. — Ты почти сломал перо, — прошептал Кристиан, кивая на дрожащую правую руку Фредерика. Кристиан выглядел обеспокоенным; синяки под глазами Фредерика — которые тот безуспешно пытался скрыть пудрой, о чем не сказал никому, кроме хохотавшего десять минут поднят Кристиана, — говорили о бессонной ночи красноречивее любых слов. — Я в порядке, — процедил сквозь зубы Фредерик.       Морган прошла мимо. Он ощутил шлейф её аромата — чего-то лесного, цветочного, отчего хотелось сморщиться и выплюнуть куда-нибудь на пол завтрак. Кольцо под перчаткой пульсировало в такт его учащающемуся пульсу. Она сидела где-то позади, в рядах повыше. Это было почти закономерностью — наследники героев садились привычно за первые ряды, на самые освещенные места, в то время как наследникам злодеев оставалось только сидеть где-то в самом конце, в тени, в месте, где того, что на написано на доске крючковатым почерком профессора — было почти не видно. — Итак, — голос Румпельштильцхена рассек плотную атмосферу аудитории, словно нож — масло. Профессор резко умолк, вглядываясь в зал своими водянистыми глазами. — Кто может назвать мне ключевое различие между Клятвой Крови и Узами Судьбы? М-м? Быть может… вы, принц де Рохан?       Фредерик моргнул, выходя из оцепенения. Он ощутил на затылке чей-то взгляд. Или это была паранойя? Он не знал, но был уверен, что второе. Всю ночь он ворочался в постели, пытаясь уснуть, убеждая себя, причем успешно — кольцо специально как-то влияло на него, даже если это не было изначально вложено в артефакт, Фредерик был уверен в том, что не может он думать о дочери Малефисенты всю ночь напролет просто так, не из-за кольца.       Он медленно поднялся. Стул скрипнул в наступившей тишине. — Клятва Крови, — начал он; голос его внезапно охрип, дрогнул. Он прочистил горло, возвращаясь к своему привычному тону. — Клятва Крови — это добровольный акт. Это сделка, скрепленная физической жертвой и осознанным согласием обеих сторон. Её можно разорвать, если найти лазейку в формулировке, или же… если одна из сторон перестанет существовать. — Верно, верно, — кивнул Румпельштильцхен, улыбаясь так, словно бы был котом, объевшимся жирных сливок. — А Узы Судьбы?       Фредерик сглотнул. Как удачно. — Узы Судьбы… — он запнулся. Слова застряли в горле. — Это навязанная связь. Архетипическая конструкция, не требующая согласия. Она игнорирует волю участников, связывая их нитями, которые невозможно перерезать обычным способом. Это… это, по сути своей, приговор.       В аудитории воцарилась тишина. Обычно определения Фредерика были сухими и точными, словно выдержки из словаря — так и было. Фредерик был зубрилой, как твердил ему каждый божий день Кристиан. Но сейчас в его словах звучало столько личной горечи, столько скрытого отчаяния, что даже профессор на секунду перестал ухмыляться. — Весьма… поэтично, мистер де Рохан, — прохрипел Румпельштильцхен, склонив голову набок. — И трагично. Садитесь.       Фредерик рухнул в кресло, чувствуя, как у него горят уши.       Рядом с ним Кристиан делал вид, что с огромным энтузиазмом вырисовывает в блокноте виселицу, высунув кончик розового языка из-за губ. — Ты только что назвал судьбу «приговором» на глазах у всего потока, — прошептал он, не отрывая взгляда от рисунка. — Твоя мать была бы в «восторге». Или нет… это как посмотреть. — Ненавижу эту штуку, — выдохнул Фредерик, прижимая правую руку к холодной столешнице и пытаясь остудить металл сквозь кожу перчатки, хотя, конечно же, ему этот жар скорее всего просто мерещился. Но легче не становилось. — И ненавижу этот день.       Сзади — со стороны «галерки», где расположилась извечная компания Морриган, — послышался тихий смешок. Не злобный, скорее ленивый. Фредерик не знал, кому он принадлежал — Каспиану, Далии, Лисандру, или самой Морган, — но от этого звука его спина напряглась еще сильнее. Фредерик был почти на все сто уверен — Морган и Лисандр уже растрепали своим товарищам о том, что за колечко красуется на пальце принца Люмьерваля.       Он сидел, безучастно глядя на доску, и молился, чтобы лекция закончилась раньше, чем его нервная система окончательно сгорит от перегрузки. Но кольцо, казалось, наслаждалось ситуацией, посылая вверх по руке волны тепла и напоминая: она здесь, она рядом, обернись…       Морган сидела на задних рядах, с интересом наблюдая за тем, как профессор обращался к Фредерику. Она просто чертовски обожала Румпельштильцхена — он был её любимым преподавателем и, пожалуй, единственным, кого она действительно слушала на лекциях.       Она подалась вперёд, подперев голову рукой и оперев локоть на парту, да с интересом внимала рассуждениям Фредерика, слегка прищурив глаза и ухмыляясь. «Да, это навязанная связь. Ты и правда сын Спящей красавицы?», Морган не вмешивалась, не стала ни опровергать, ни развивать эту тему дальше, однако в янтарной глубине её глаз вспыхнул недобрый огонёк — не просто насмешка, а… странное одобрение, которого она прежде за собой не замечала; хотя, надо признать, она не могла отрицать, что парень этот — отнюдь не дурак. Они не были знакомы близко, да и чего ради? Им не нужно было быть лучшими друзьями, чтобы знать о том, что их семьи враждуют и о том, что слишком велик шанс того, что им уготовано столкнуться в битве в конце его сказки, где ей непременно суждено было проиграть.       Морриган откинулась назад, услышав, как где-то сбоку хихикнул Каспиан — о, он явно злорадствовал. Морган бросила взгляд на Лисандра, который лениво крутил одно из своих колец на пальце, и вдруг подняла руку, привлекая внимание преподавателя.       Не зря же он разбудил ее на лекцию, да? — Профессор! — произнесла она нарочито громко, слегка приподнявшись с места, чтобы обратить на себя взоры не только Румпельштильцхена, но и остальных студентов.       Она видела, как некоторые из наследников героев закатывали глаза, цокали языками и качали головами, посмеиваясь — словно сомневались в том, что она вообще имеет право голоса на этом занятии. — А что будет, если, скажем, с помощью магии сплести между собой… ну, допустим, дюжину связей?       Вопрос повис в воздухе. Наследники героев, сидевшие в первых рядах, дружно повернули головы, обмениваясь взглядами, полными праведного негодования. Как посмела она заговорить о подобном? Можно ли это рассматривать как угрозу? Никто и не собирался думать о том, что дочь Малефисенты была жадной до знаний, а не размышляла над планами по захвату мира. Где-то со стороны правого, самого крайнего ряда, фыркнула дочь Золушки; было ясно: саму идею «сплетения уз» она считала вульгарной и недостойной обсуждения в приличном обществе.       Но профессор Румпельштильцхен просиял. Его глаза сверкали, словно два уголька; он даже приподнялся на цыпочки, опираясь на свою трость. — А-а! Отлично! — прокаркал он, указывая костлявым пальцем на Морган, и улыбался так широко и игриво, словно бы она предложила препарировать жабу, а не изменить суть самого их мира. — Вопрос не в том, «можно» ли, а в том, «что произойдет». Мне нравится ход ваших мыслей, мисс. Вы смотрите в самую суть хаоса, — профессор захихикал.       Звук её голоса — уверенного, с оттенками лени и скрытой угрозы — отозвался в металле кольца Фредерика, заставляя его вибрировать. Теперь ошибки быть не могло — кольцо только подтверждало страшную правду, которую Фредерик отрицал всю свою ночь…       Он стиснул зубы, уставившись на стол перед собой. «Не слушай. Это всего лишь теоретический вопрос. Она просто пытается спровоцировать. Такова её натура.» — Если сплести дюжину узлов, — начал Румпельштильцхен, стремительно набрасывая на доске сложную, запутанную схему, от которой у любого нормального человека разболелась бы голова, а Морриган, судя по тому, как удивленно вытянулось лицо Кристиана, обернувшегося назад, с пугающим интересом слушала профессора, — то получится нечто большее, чем просто узел. Возникнет магическая сингулярность. Резонанс. Судьбы начнут переплетаться, противоречить друг другу, высекать искры. Это всё равно что… если бы десять разных оркестров одновременно играли в одной комнате десять разных симфоний. Какофония! Безумие!       Профессор расхохотался — его смех напоминал шорох осыпающейся гальки. Морриган просто не могла сдержать своей улыбки, слушая профессора с почти поразительным, фанатичным интересом — интересом человека, явно одержимого страстью к экспериментам, — и наблюдая за тем, как тот чертит схему на доске. Она выглядела так, словно пыталась поскорее запомнить увиденное, отчетливо понимая смысл изображенного.       Она задумчиво кивнула, ничуть не скрывая своей сосредоточенности и живого интереса. В чем-чем, а в магии, она это точно знала, она была весьма одарена. — Реальность начнет трещать по швам. Вероятности схлопнутся. И в самом центре этого шторма, — он резко повернулся к классу, понижая голос до заговорщического шепота, — окажется тот, кто держит в руках концы этих нитей. Или же тот, кого эти нити задушат первым.       Фредерик почувствовал, как по спине у него пробежал холодный пот. — Но это было бы весело, не так ли? — добавил Румпельштильцхен, подмигнув Моргану. — Напомните мне поставить вам дополнительный балл на экзамене, Морриган.       Спасительным перезвоном прозвенел колокол, прерывая лекцию. Фредерик вскочил с кресла так стремительно, словно сиденье под ним внезапно раскалилось. — Пошли, — бросил он Кристиану, поспешно сгребая вещи в сумку. — Быстрее. — Куда это мы так торопимся? — удивился Кристиан, лениво закрывая тетрадь. — У нас перерыв — целых двадцать минут.       Фредерик не слушал, он направился к выходу, пытаясь лавировать между столами так, чтобы оказаться как можно дальше от задних рядов. Но судьба — подобно Румпельштильцхену — явно питала слабость к жестоким шуткам.       У дверей образовалась пробка. Студенты толпились: кто-то уронил стопку книг, кто-то остановился поболтать прямо посреди прохода. Фредерик оказался зажат в толпе, не в силах протиснуться вперед.       И тут он ощутил это.       Волна жара накрыла его со спины. Она стояла прямо за ним. Может быть, в двух шагах. А может — еще ближе. Он не совсем чувствовал ее, нет… он слышал ее. Он слышал ее ворчание, голоса ее компашки.       Фредерик замер, плечи его напряглись. Он смотрел перед собой — в затылок какому-то из наследников — и молил всех известных ему богов, чтобы этот затор наконец рассосался. — Пропустите, пожалуйста, — голос Кристиана прозвучал слишком громко, слишком требовательно. — Ой, простите, Ваше Высочество, — пискнула какая-то девушка, отступая в сторону, но места всё равно было недостаточно. Ни он, ни Фредерик — не пройдут.       Он ощущал её присутствие у себя за спиной. Это было почти осязаемое давление, электрический разряд, пробегающий между ними. Ему казалось: сделай он сейчас шаг назад — и непременно столкнется с ней. А кольцо… кольцо тянуло его назад. — Интересная лекция, не находишь? — голос Кристиана прозвучал совсем рядом, но Фредерик его почти не услышал. Видимо, друг пытался его отвлечь. Но ничего не получалось. Весь его мир сузился до одной пульсирующей точки — кольца на безымянном пальце правой руки.

***

       Когда прозвенел звонок, возвестивший об окончании занятия, Морган поднялась со своего места. На ее парте ничего не было разложено, а значит, и собирать было нечего; она могла уходить прямо сейчас — правда, пришлось подождать, пока Лисандр распутается из той замысловатой позы, в которой он сидел. Морриган даже не хотела думать о том, как он вообще умудрился сидеть так и не сломаться. Лишь после этого они вдвоем спустились вниз, к выходу, где уже толпились другие студенты. — О боже, — вздохнула она, скрещивая руки на груди, когда увидела парочку, которая остановилась прямо посреди прохода и продолжала болтать, невзирая на просьбы и попытки окружающих протиснуться мимо. В нескольких шагах от себя она заметила светлый затылок Фредерика — он тоже застрял в этой аудитории, став заложником чьего-то эгоизма. Впрочем, ей было, по большей части, все равно; она шагнула вперед, расталкивая людей и пробираясь к двери — ей пришлось протискиваться мимо Фредерика, прижимаясь спиной к его боку. — Эй! — рявкнула она на тех, кто загородил дверной проем. Те удивленно обернулись — парень с девушкой, — но, увидев, кто их окликнул, тихо пискнули и попятились назад. — Вам что, места для разговоров мало? — следом за ней к двери пробился Каспиан, тоже недовольно ворча, и они вдвоем плечами оттеснили болтунов, буквально выталкивая их в коридор.       Фредерик смотрел на происходящее, прижимая пылающую руку к груди. Он видел, как Морган и Каспиан — пират с которым странно близко дружила дочь Малефисенты — без лишних церемоний, «вымели» преграду из дверного проема. Грубо. Эффективно. Совершенно не по-королевски.       И, боги, как же он был благодарен им в ту секунду.       Путь был свободен. Фредерик, воспользовавшись замешательством толпы, нырнул в открывшийся проход, буквально вываливаясь в прохладу коридора. Он прошел мимо Морган, которая стояла чуть поодаль, отряхиваясь, словно только что вынесла мусор, а не раскидала одногруппников.       Он не взглянул на нее. Не мог. И не хотел. Он знал: если сейчас встретится с ней взглядом — когда рука горит огнем, а сердце колотится где-то в горле, он, наверное… ударит ее или Каспиана, или стену.       Иллюзия Серены скрывала свечение, но не могла скрыть панику в его глазах. — Быстрее, — бросил он Кристиану, ускоряя шаг и заворачивая за угол — прочь от этого сборища, прочь от янтарных глаз.       Они прошли несколько метров в молчании, прежде чем Фредерик позволил себе сбавить шаг и прислониться плечом к каменной стене, пытаясь отдышаться. Он стянул перчатку с правой руки. Кожа под ней покраснела — словно он и впрямь получил ожог. — Что ж, — голос Кристиана был полон философского спокойствия. Друг догнал его, невозмутимо поправляя сумку на плече. — Нельзя отрицать её эффективность. Если бы мы ждали, пока эти двое договорят, мы бы простояли там до самого выпуска. Порой злодейские методы… работают. — Она грубая, — выдохнул Фредерик, дуя на покрасневший палец. — Невоспитанная. И опасная. — Зато она только что спасла тебя от приступа социальной клаустрофобии, — парировал Кристиан. — Ты видел свое лицо? Ты выглядел так, словно готов был начать кусаться. А намордника у нас нет. — У меня горела рука! — резко ответил Фредерик, снова натягивая перчатку. — Мне нужно избегать её, — решил он. — Держать дистанцию ​​не менее десяти метров. Никаких совместных проектов. Никаких случайных встреч в коридорах. Я составлю график её перемещений и буду выбирать другие маршруты. — Похоже на поведение сталкера, только наоборот, — заметил Кристиан, выгнув темную бровь. — Но если это поможет сохранить твои пальцы в целости… Сейчас у нас Гербология. Оранжереи. Там много места. Можешь спрятаться за каким-нибудь плотоядным фикусом.       Фредерик лишь кивнул. Оранжереи. Отлично. Свежий воздух, растения и возможность затеряться среди листвы. Но где-то внутри, глубоко под слоями страха и раздражения, тлело странное, предательское чувство. Тот миг, когда она прижалась к нему — её твердая спина, тепло её тела, запах её волос, — врезался в его память куда отчетливее, чем боль от ожога. И это пугало его больше всего.