Глава тринадцатая, О совином взоре да о железном пути

      Холод домовины еще лип к коже, когда я открыла глаза. Потолок плыл, туман перед взором нехотя рассеивался, являя знакомые очертания моей спальни в Лондоне. Значит, дома.       Напротив, на самом краю стула, сидел Тимур. Он выглядел так, будто готов был прямо сейчас пойти и в одиночку объявить войну всей Великобритании, а заодно и паре соседних миров. Его серо-зеленые глаза смотрели на меня с такой смесью злости и осуждения, что мне захотелось зарыться под одеяло с головой. Кошачья улыбка, обычно не сходящая с его лица, стерлась, губы сжались в тонкую, жесткую линию.       Он медленно подался вперед, почти касаясь своим лицом моего, вглядываясь в зрачки.       — Блядь — с чувством, смачно сказал он.       — Почто́ въ… — голос подвел меня, прозвучав как треск сухой коры. — Почто́ въ… Тим, что…       Я запнулась, чувствуя, как древние, чужие слова застревают в гортани, мешая дышать.       Язык казался слишком большим и шершавым для обычного разговора.       Тимур с силой зажмурился на секунду, выдохнул через нос и заговорил пугающе ровным, бесцветным голосом:       — Во-первых, Северная, сделай одолжение — говори со мной на человеческом языке. На нормальном русском, без этих твоих вывертов из домонгольской эпохи. Я не домовой.       Он открыл глаза и придвинулся еще ближе.       — А во-вторых… Знаешь, я всегда говорил, что у тебя глаза как малахиты. Глубокие, красивые. Так вот, забудь. Сейчас твоя «малахитовая глубина» выглядит как жидкая сердцевина куриного яйца. Желтая.       Он снова чертыхнулся и резко отстранился, хватаясь за голову.       — Ты хоть понимаешь, как близко ты была к тому, чтобы не вернуться? Если бы не этот твой Уизли, который прилетел на крики и держал тебя за руку, пока я не успел… — Тим запнулся, и я увидела, как у него дрогнули пальцы. — В общем, поздравляю, Вера. Процесс пошел быстрее, чем мы думали. Навь тебя уже не просто ждет, она тебя ест.       Я попыталась встать, но ноги превратились в вату, и я мешком скатилась с кровати. Тело ломило так, будто по мне проехался почтовый дилижанс, запряженный гиппогрифами.             Видимо, старуха в этот раз вложила в «приветствие» слишком много веса.       Тим среагировал мгновенно. Он перехватил меня за мгновение до встречи с полом. Он спокойно переставил руки мне на талию, приподнял и помог принять вертикальное положение.       — Держись за меня, чучело, — буркнул он, но в голосе не было злости, только какая-то колючая нежность.       Опираясь на него, я доковыляла до трюмо. Зеркало встретило меня лицом покойницы, на котором горели два неестественных пятна. Я долго всматривалась в свои зрачки. Желтые. Ядовитые. Как расплавленное золото, смешанное с гноем.       — Вовсе они не мутные, Тим, — тихо сказала я, не отрываясь от отражения. — Они как у птицы. Как у совы, которая наелась дурман-травы.       В горле что-то булькнуло, и я зашлась в коротком истерическом смешке, хватаясь за край комода. Фред… даже в Нави он умудрялся давать чертовски точные определения.                         Отсмеявшись, я резко оборвала себя и посмотрела на Тимура через зеркало.       — Ладно. Проехали. Что ты там плел про железные ботинки и хлеба? Ты серьезно? Тим вздохнул. Он подошел сзади и осторожно обнял меня за плечи, убирая с лица спутавшиеся черные пряди, которые мешали мне видеть. Его ладони были горячими, и этот контраст с моей ледяной кожей почти причинял боль.       — Серьезно как никогда, Вер. Тебе нужно в Россию. В Питер. В Магическое Министерство. Там есть спецы, которые…       — Мне нельзя в Россию, Тим, — глухо перебила я его. — Ты забыл? В прошлый раз в Зимнем дворце мне очень вежливо, но доходчиво посоветовали свалить за горизонт и не отсвечивать. «Нежелательный элемент с нестабильным магическим фоном» — кажется, так это называлось?       Тим сжал мои плечи чуть сильнее, разворачивая к себе.       — Ситуация поменялась, — отрезал он. — Сейчас всё экстренно. Блокираторы в твоей спине не вывозят, они горят, Вера. Еще один такой «нырок» в Навь, и случится катастрофа. Либо ты окончательно уйдешь в тину, либо выплеснешь такую волну мертвечины, что пол-Лондона пойдет на корм червям.       Он заглянул мне в глаза, и в его взгляде я увидела опричную сталь, которую он обычно прятал за шутками.       — Я самолично засуну в жопу все протоколы любому, кто посмеет что-то вякнуть про твой статус. Пусть только попробуют. Мы летим в Питер.       Я заставила себя выпрямиться. Позвоночник отозвался сухим хрустом, но я устояла на ногах, вцепившись в край комода.       — Сначала я поговорю с Джорджем, — голос все еще был наждачным, но уже моим, а не старухиным. — И своих «мальчиков» я через таможню не потащу. Ни сил на это нет, ни времени на оформление документов. Пусть остаются здесь, они официально у Уизли охранниками числятся. Дождутся меня тут.       Я сделала паузу, глядя на свое отражение. Желтые глаза совы-наркоманки не мигали.       — Поговорить надо, Тим. Потому что он вообще не в курсе, что происходит. Как и ты, в общем-то.       Глаза Воронцова опасно сузились. Но он сдержался. Просто шумно выдохнул через нос.       — Оденься сначала, — бросил он, кивая на мою полупрозрачную ночнушку. — Не хватало еще, чтобы ты к соседу в этом саване поперлась. У него и так вид был, будто он привидение увидел.       Я равнодушно стащила рубашку через голову. Стыда не было — после десяти лет с костяной ногой и выжженной спиной такие мелочи, как нагота при друге детства, волновали меня меньше всего.       Тим за моей спиной негромко присвистнул.       — Знаешь, Вер… я ни разу не видел твою ногу целиком. Это… и правда жутковато. Когда от самого бедра — голая кость.       Я спокойно натянула футболку, не оборачиваясь.       — Я с этим живу почти десять лет, Тим. А ты всё удивлялся, чего это у такой «красавицы» мужика нет. Типа, характер сложный.       — Ой, иди ты в жопу, Вера, — устало выдохнул Тим, привалившись к косяку. — Одевайся давай, не отвлекайся на глупости.       Мы спустились в лавку. Колокольчик звякнул как-то особенно жалобно, и Джордж, стоявший за прилавком с кипой каких-то накладных, едва не выронил их. Он в два прыжка оказался рядом, вглядываясь в мое лицо с такой искренней тревогой, что мне стало тошно от собственной лжи.       — Вера! Слава богу. Как ты? — Он осторожно коснулся моего плеча. — Я чуть до седых волос не дожил, клянусь. Когда ко мне в спальню ввалилась эта твоя хтоническая жуть, которую ты зовешь Прохором, и начала хрипеть, что хозяйке плохо… Я думал, сердце встанет. А потом увидел тебя на полу…       — Извини, Джордж, — я перебила его, стараясь не смотреть в его честные глаза. — Извини, что напугала. Есть разговор. На троих, не для лишних ушей.       Мы прошли в его крошечный кабинет, забитый коробками и образцами фейерверков. Сели. Тим прислонился к косяку, скрестив руки на груди, мрачный и собранный. Джордж устроился на краю стола, не сводя с меня выжидающего взгляда.       Я долго подбирала слова, разглядывая свои сцепленные пальцы.       — Слушай… — я наконец подняла голову. — Помнишь тот раз, когда я сходила в Навь по твоей просьбе? Ну, когда мы закрывали твой долг передо мной за то, что ты прикрыл Прохора и ребят от авроров.       Джордж медленно кивнул.       — Так вот. С тех пор я была там еще дважды. Сама.       За спиной послышался резкий вдох Тимура, но я не обернулась.       — И я пойду туда снова, — мой голос прозвучал на удивление твердо, хотя внутри всё дрожало. — Только теперь уже не за ответами. Я пойду, чтобы забрать Фреда.       В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как шуршит за стеной какая-то магическая живность. Тимур за моей спиной шокированно молчал — я буквально кожей чувствовала его тяжелое, сбитое дыхание. Он-то думал, мы в Питер лечимся едем, а тут такое.       — Забрать? — переспросил Джордж севшим голосом. — Вера, это невозможно. Он… он мертв уже столько лет.       — Он не знает, что он мертв, — я наконец посмотрела на Джорджа, и, судя по тому, как он отшатнулся, мои глаза снова начали желтеть. — И он единственный, Джордж… единственный, кто заставил меня снова почувствовать себя живой. Не некромантом, не калекой, не наследницей Яги. Просто человеком. И я не оставлю его там на съедение Лешему.       Джордж смотрел на меня так, будто я только что на его глазах превратила самовар в живого дракона. Он несколько раз открыл и закрыл рот, прежде чем выдавить:       — Подожди… Как? Как Фред вообще мог оказаться в русском посмертии? Он же… он здесь, он в Англии похоронен!       Я устало потерла переносицу. Блокиратор в спине снова начал подозрительно пульсировать.       — Джордж, посмертие у всех одно. Это как один огромный океан, понимаешь? Мертвец переживает то, что он способен пережить, во что верит или к чему привязан. Но входов в этот океан — великое множество по всей земле. В особых местах.       Я сделала глоток остывшего чая, который на вкус отдавал медью.       — В России это Дверь в Навь, где-то в самой глуши уральских лесов. Единственная физическая точка на всю страну. В Англии… ну, у вас это, кажется, холмы Туата-де-Даннан, места Волшебного народца.       Джордж ошеломленно покачал головой.       — Мы… мы такое даже в школе не проходили. Ни на истории магии, ни на защите.       Я сухо рассмеялась. Звук получился трескучим, как ломающаяся ветка.       — В вашем рафинированном Хогвартсе много чего важного не проходят. Там учат махать палочкой, но не учат, как договориться с землей под ногами. Но войти в эти места может не каждый. Для каждой двери — свое условие.       — И ты пойдешь через русскую? — подал голос Тим. Он все еще стоял у косяка, но теперь в его позе было больше напряжения, чем угрозы.       — Да. Там хотя бы всё знакомо. Железные сапоги, которые надо сносить, железные хлеба, которые надо сгрызть. Суровость, брутализм и чистое упрямство. Это мне понятнее, чем загадки ваших фейри.       Я замолчала, разглядывая черную каемку на ногтях.       — А потом… честно? Может, и не выйдет ничего. Может, я окончательно превращусь в Ягу и буду вечность стеречь Фреда в его сером домике. Может, просто сдохну в первом же овраге. А может — и это самый дикий вариант — мы оба вернемся живыми.       Я подняла глаза на Джорджа. Тот выглядел так, будто у него сейчас случится обморок.       — Но сделать это надо. Если я останусь здесь и сорвусь, в Британии случится такая катастрофа, что авроры замучаются трупы закапывать. А это, Джорджи, уже международный скандал. И я очень не хочу, чтобы моя последняя запись в личном деле гласила: «Снесла половину Лондона из-за несчастной любви».       Джордж вскочил, опрокинув пустую чашку. Глаза у него горели тем самым фанатичным блеском, который обычно предшествовал какому-нибудь грандиозному взрыву в его лаборатории.       — Я лечу с вами, — отрезал он. — Это мой брат, Вера. Я не могу просто сидеть здесь и ждать, пока вы…       — Сядь на место, Джордж, — я даже голос не повышала, но он замер. — Я оставляю тебе самое важное — своих парней. Если они тут загнутся без присмотра или, чего доброго, пойдут куролесить по Лондону, их развоплотят быстрее, чем ты успеешь сказать «экспеллиармус». Присмотри за ними. Это твоя работа.       Джордж сглотнул, судорожно сжимая край стола.       — Но почему ты? Что ты можешь предложить лесу, чего не могу я?       — Тебе уже нечего отдать взамен брата, Джорджи, — я посмотрела на свои руки, которые в полумраке кабинета казались подозрительно бледными. — А у меня есть что.       — Что именно? — выдохнул он.       — Я, — коротко ответила я.       Джордж непонимающе нахмурился, переглянулся с Тимом, но тот только еще сильнее помрачнел. Я покачала головой, пресекая лишние вопросы.       — Либо Тим вернется и всё расскажет, если сказка закончится печально… либо я сама тебе всё выложу, когда привезу Фреда. Еще и посмеемся над всем этим бредом за бутылкой чего-то невыносимо крепкого. Привезу «Живой воды», сравним с вашим «Огневиски.       Я встала, давая понять, что дискуссия окончена. Шагнула к Джорджу и порывисто обняла его. Он был теплым, пах карамелью и порохом — так пахнет жизнь, самая обычная и надежная.       — Спасибо тебе за всё, — я отстранилась и выложила на стол увесистый кошель. Золото глухо звякнуло. — Тут аренда до конца года. Ты лучший арендодатель в моей жизни, честно.       — Вера, я не могу… это слишком много… — он растерянно уставился на мешочек, пытаясь всучить его мне обратно.       Я сделала запрещающий жест, а Тим, до этого хранивший гробовое молчание, подал голос:       — Просто прими это и заткнись, чувак.       — И да, Джордж — Я прикусила губу, размышляя — у тебя случайно не осталось волшебной палочки брата? Если мы выйдем, я, вероятно, буду не в кондиции. Такие переходы не даются просто.       Джордж замер. На его лице отразилась такая гамма чувств, что мне стало почти физически больно на него смотреть. Он медленно опустил руки, отошел к массивному сейфу в углу кабинета, и долго возился с замком.       Когда он обернулся, в его ладонях, бережно прикрытая куском старой мантии, лежала она. Палочка Фреда. Она выглядела мертвой — просто кусок сухого дерева, потерявший свой блеск и ту внутреннюю вибрацию, которую чувствует любой маг.       — Я не мог… — Джордж сглотнул, протягивая её мне. Его голос дрожал. — Я не мог положить её в гроб. Мне казалось, что если я это сделаю, то всё закончится окончательно. Глупо, да?       Я осторожно взяла палочку. Дерево было ледяным. Никакого отклика, ни искры. Только тяжесть чужого горя, впитавшаяся в полированную поверхность.       — Это не глупо, Джорджи, — я спрятала палочку во внутренний карман куртки, прямо рядом с сердцем. — Это интуиция.       Мы вышли из кабинета, пересекли узкий проулок и зашли в мой дом. Здесь всё еще пахло моими травами и застоявшимся похмельем Воронцова. Я прислонилась к двери и выдавила из себя тяжелый, рваный вздох.       — Нужно собираться. Вещей минимум, только артефакты и самое необходимое.       Тим стоял посреди комнаты, засунув руки в карманы куртки. Его молчание в лавке было подозрительным, и сейчас плотину наконец прорвало.       — И когда, — начал он вкрадчиво, со своей фирменной опричной сварливостью, — ты собиралась рассказать своему лучшему другу, что втюрилась в мертвеца? М? Я-то, наивный, думал, у нас тут драма самопожертвования, а у нас тут некро-романтика полным ходом.       Я криво усмехнулась, выуживая из-под кровати старый дорожный сундук.       — Сразу после нашего неудачного секса, Тим. Чтобы создать максимальный уровень неловкости, как мы любим.       Воронцов страдальчески застонал и закрыл лицо ладонями.       — Вера Северная — это не фамилия. Это синоним слова «невозможно». Причем в самой извращенной его форме.       — Дуй в Аэропорт — сказала я, раскрывая створки шкафа — купи два билета на самолет до Питера.       — А международные порталы тебе чем не устроили?       Я обернулась, укоряюще глядя на друга       — Они не меня не устроили, а артефакты в моем теле. При перемещении порталом, напоминаю, меня разметает по океану. Но ты, Воронцов, если трусишь, можешь конечно купить один билет и отправится порталом.       Тим только зубами скрипнул.       — Да, Воронцов трусит. Воронцов в диком ужасе, Северная. Но не от самолетов, а от мысли, что ему придется объяснять твоему деду, почему его единственная внучка вернулась из Англии с желтыми глазами и привидением в чемодане. Ладно, черт с тобой. Встретимся через два часа.       Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что жалобно звякнули склянки на моих полках. Я осталась одна. В пустом доме, который за эти месяцы так и не стал мне родным, хотя и исправно хранил мои секреты.       Я села на кровать и вытянула костяную ногу.       — Пора домой, — прошептала я в пустоту.       Я собрала сумку быстро, по-солдатски. Пара смен белья, походная аптечка из Колдовстворца, заговоренный нож с рукоятью из рога лося и кольцо с хризопразом — мой единственный легальный способ колдовать без палочки. Палочка Фреда жгла кожу через ткань куртки. Она была мертвой, но тяжелой, как якорь.       Я прилегла на застеленную постель, решив закрыть глаза буквально на пять минут.       Сон не пришел. Пришел обрыв.       Мир не растаял плавно, как обычно. Его просто выключили, как старый телевизор — с яркой точкой посередине и последующей чернотой. А потом меня ударило запахом.       Пахло хвоей. Морозной, колючей хвоей и прелым мхом.       Я открыла глаза и тут же зажмурилась от резкого, холодного света. Я лежала на спине, и надо мной не было потолка. Были кроны вековых елей, такие высокие, что их верхушки терялись в сером небе. Снег — мелкая, жесткая крупа — колол щеки.       На поваленном дереве сидела Яга.       Я вздрогнула, пытаясь осознать увиденное. Это было нечто первобытное, одетое в шкуры, которые, казалось, еще подергивались, будто зверь был жив. Её лицо представляло собой карту из глубоких морщин, забитых землей и запекшейся кровью.       Когда она заговорила, воздух вокруг неё стал плотным и горьким, как полынь.       — Очнула есѝ, ѿроковице… — голос её был подобен скрежету камней в жерновах. — Мнѣла ли есѝ, ꙗкѡ желѣзо ма́гльское ᲂу҆кры́етъ тѧ̀ ѿ зракꙋ моєгѡ́? Ꙗкѡ бескры́лаѧ пти́ца взыва́ла есѝ ко тѣ́нѧмъ, а ны́нѣ предста́ла пред ли́цемъ древнѧгѡ Лѣ́са.       Я попыталась подняться, но ноги вязли в мерзлом мху, который чавкал и тянул меня вниз, словно живой.       — Где я? — мой голос сорвался.       Яга наклонила голову под неестественным углом, и я услышала, как затрещали её шейные позвонки.       — Гдѣ́ ты есѝ? — она оскалилась, обнажив острые, как у щуки, зубы. — Ты есѝ внѣ́ вре́мене и внѣ́ преде́лѡвъ. На поро́зѣ, идѣ́же кро́вь твоѧ̀ глаго́летъ горча́е ве́реза. Ты пожеле́ла мертвеца́, Ꙗ́гге? Возлюби́ла тѣ́нь, коѧ̀ не имать ни дыха́нїѧ, ни тепла́? Безу́мїе твоѐ есть пи́ща моѧ̀.       Она подалась вперед, и смрад разложения ударил мне в лицо, смешиваясь с чистым ароматом хвои. Её совиные глаза горели недобрым, фосфоресцирующим светом.       — Се́, пꙋ́ть тво́й, — она указала костлявым пальцем, на котором ноготь был длиной с кинжал, в сторону непроглядной чащи. — Сапоги́ желѣ́зны не дамъ, ибо нога́ твоѧ̀ и҆ та́кѡ ко́сть есть. Хлѣ́ба не дамъ — грызи́ ка́мень, аще жа́жда жи́зни въ тебѣ̀ велїѧ̀. И҆дѝ къ своемꙋ ры́жемꙋ при́зраку, но вѣ́дай: аще не ᲂу҆спѣ́еши до за́хода чернагѡ со́лнца — Лѣ́съ пожре́тъ ва́съ ѻ҆бои́хъ. Ко́сть къ ко́сти, пра́хъ къ пра́хꙋ.       — Нет уж, сука старая — выдохнула я — знаю я что ты хочешь. Если не пойду по-правилам — то так и сгину, стану Ягой и тебя освобожу. Я доберусь до Питера, выкую ботинки железные и хлеба, и дойду. Ногами. Заберу его, и вернусь. Человеком. А ты — так и будешь гнить в безвременье.       Из её разверстой пасти вырвался звук, похожий на сухой хруст надломленного льда. Она подалась еще ближе, и я увидела, что её кожа — это не плоть, а серая, иссохшая береста, под которой шевелятся могильные черви.       — Глаго́леши де́рзо, — прохрипела она, и из её глазниц брызнул ядовитый желтый свет. — Мни́ши, ꙗкѡ Пи́теръ — градъ живы́хъ? То́ е́сть колыбе́ль тлѣ́нїѧ, на косте́хъ воздви́гнутаѧ. И҆ди́ же, грызи́ ка́мень своѝ, но вѣ́дай: аще стопа́ твоѧ̀ костѧна́ѧ косне́тсѧ земли́ предѣ́ла моєгѡ́ без̾ ᲂу҆гово́ра — бы́ти тебѣ̀ со́вїю безгла́сною въ кро́нахъ си́хъ наве́ки.       Мир вокруг неё задрожал. Ели начали складываться вовнутрь, как картонные декорации в дешевом театре Вест-Энда.       — Сги́ни въ свѣ́тѣ, ѿроковице… до за́хода чернагѡ со́лнца…       Меня швырнуло назад с такой силой, будто я стояла вплотную к взорвавшемуся котлу с драконьим навозом. Легкие обожгло огнем, а в ушах зазвенело.       Я открыла глаза, захлебываясь в судорожном вдохе. Потолок. Трещина в штукатурке. Запах пыли и старых газет. Моя спальня.       И никакой боли от блокираторов.       За окном, где-то протяжно и заунывно взвыла сирена лондонской «скорой», вырывая меня из оцепенения. Я резко села, и спину тут же прошило током.       — Твою мать… — прошептала я, вытирая липкий пот со лба.       На прикроватной тумбочке стояли мои электронные часы «Casio». Цифры мигали. Прошло пять часов. Воронцов еще не вернулся, а я уже успела сгонять на край света и получить благословение от хтонь-знает-кого.       Я стащила себя с кровати. Нога — та, что костяная — была ледяной. Я коснулась её пальцами: сухая, гладкая поверхность старой кости, прошитая магическими рунами, которые едва заметно тлели багровым. Старуха была права — я уже не была человеком до конца. Я была ходячим артефактом, который медленно, но верно давал сбои.       — Прохор! — позвала я, и из угла выплыла серая, клочковатая тень. — Слушай сюда. Твоя основная точка теперь — дом за стеной. Следишь за Джорджем, за порядком и чтобы никакая залетная нечисть из Лютного не сунулась. Сюда заглядывай раз в день, проветривай. Понял?       Прохор скрипнул половицей и как-то жалобно замерцал.       В подвале, где пахло сыростью и старыми заговорами, я нашла Кудель. Наш хтонический банник сидел на пустой бочке из-под зелий.       — Кудель, сворачивайся. Переезжаешь в лабораторию к Уизли. На постоянку. Будешь мыть там всё до блеска, а если увидишь, что у него в котле что-то синее вместо зеленого — сразу тащи его за штаны от стола.       За плитой в кухне что-то зашуршало.       — Шурша, твои уши теперь тоже по ту сторону стены.       Мои «помощники» прощались в своем стиле: кто-то холодком по ногам прошел, кто-то уронил пустую склянку, кто-то просто затих, сгущая тени. Я кожей чувствовала их тяжелое, нечеловеческое беспокойство. Грусть у хтонических сущностей специфическая — она пахнет озоном и землей.       — Так, отставить поминки, — строго прикрикнула я. — Я вернусь. И со всех спрошу по полной, если набалуете тут или дом спалите. Ясно?       Тени согласно колыхнулись и втянулись в щели.       Через час в дверь коротко постучали, я открыла.       Тим стоял на пороге. В руке он сжимал два помятых конверта.       — Рейс через три часа, Хитроу. Прямой до Пулково, — бросил он, не глядя на меня. — Я договорился с одним парнем из магической таможни в Питере. Старый должок. Нас не будут потрошить на входе, но если твои блокираторы решат рвануть прямо в терминале — я умою руки.       — Не рванут, — я заперла дверь дома, чувствуя, как внутри всё сжимается от холода, который не имел отношения к погоде. — По крайней мере, до взлета.       Мы спустились вниз.       Тим подхватил мой сундук, наложив на него небрежное «Левиоса». Чемодан послушно всплыл в воздух, покачиваясь рядом с его плечом, как привязанный пес. Мои вещи — сумки с травами и котлы — двинулись следом, выплывая из лавки Джорджа. Со стороны это выглядело дико: два человека в джинсах и куртках, а за ними в воздухе плывет багаж, который явно не вписывался в эстетику минимализма 2000-х.       — Знаешь, что самое паршивое в магловских перелетах? — Тим резко свернул в сторону Чаринг-Кросс, едва не задев плечом какого-то сонного волшебника. — Не отсутствие магии. А то, что эти придурки придумали самую извращенную систему пыток под названием «регистрация».       Я молчала, кутаясь в куртку. Желтизна в глазах, казалось, начала давать побочный эффект — мир стал слишком резким, контрастным, словно кто-то выкрутил яркость на максимум.       — Я потратил сорок минут, Вера! Сорок! — продолжал закипать Воронцов, пока мы пробирались к выходу из Косого переулка. — Эта девица за стойкой смотрела на мои галеоны так, будто я ей предложил расплатиться пуговицами от штанов. «Сэр, мы принимаем только фунты стерлингов или кредитные карты». Какие, к черту, карты? Я ей что, фокусник? Пришлось отойти за колонну, трансфигурировать кучу рекламных буклетов в пачку их разноцветных бумажек и наложить на неё такое «Конфундус», что она теперь, небось, уверена, будто я — сын Елизаветы II.       Мы миновали кирпичную стену и оказались в узком, грязном дворике за «Дырявым котлом». Запах магического варева сменился вонью бензина, мокрого асфальта и жареных сосисок. Лондон гудел.       — И билеты! — Тим едва не плюнул под ноги, когда мы вышли на тротуар. — «Ваше имя, сэр? Ваша цель визита?». Я чуть не сказал ей, что цель визита — спасение твоей задницы от превращения в лесную мебель. Пришлось опять шептать заклятье через зубы, чтобы она просто вбила данные и выдала эти картонные огрызки. У них всё держится на честном слове и куче макулатуры. Как они вообще до сих пор не вымерли без порталов?       Он замер у края проезжей части, яростно вскинув руку. Чемоданы, скрытые Дезиллюминационным заклинанием, невидимыми глыбами зависли за нашими спинами.       — Сейчас поймаем этот их кэб, — буркнул он, поправляя воротник. — Главное, не забудь спрятать глаза. Надень очки или смотри в пол. Если таксист увидит твою «птичью радость», он решит, что ты под кайфом, и отвезет нас не в аэропорт, а в ближайший дурдом.       Черный автомобиль плавно притормозил у бордюра. Тим рывком открыл дверь, и я почувствовала, как он незаметно подтолкнул сундук в багажное отделение, помогая магии физической силой, чтобы водитель не заподозрил лишнего.       — В Хитроу, шеф. И побыстрее, — бросил Тим, вваливаясь на сиденье рядом со мной.       Машина тронулась. Я прислонилась лбом к холодному стеклу, глядя, как мимо проносятся витрины магазинов с рекламой новых «Нокиа» и яркими афишами. Магловский мир жил своей суетливой, плоской жизнью, не подозревая, что в паре метров от них, за невидимым барьером, кипит совсем другая война.       — Слышь, Вер, — Тим понизил голос до шепота, когда мы выехали на оживленную магистраль. — Если на таможне в Питере всё пойдет прахом… Если дед выставит оцепление… Ты просто молчи. Ладно? Я всё решу. У меня есть пара заначек в Выборге, отсидимся, если что.       Я посмотрела на свои руки. Пальцы подрагивали.       — В Выборге не выйдет, Тим.       Такси нырнуло в тоннель, и на мгновение нас накрыла полная темнота. В этой темноте мои глаза вспыхнули ровным, золотистым светом, отражаясь в зеркале заднего вида. Водитель вздрогнул и поправил кепку, но промолчал — Лондон начала тысячелетия видел и не таких фриков.       Палочка Фреда во внутреннем кармане куртки вдруг на мгновение стала теплой. Всего на секунду, как будто кто-то невидимый сжал мою ладонь в ободряющем жесте.       Жди меня, рыжий. Я иду за тобой. Даже если мне придется сожрать этот лес целиком.