Глава двенадцатая, О цене великой, за жизнь смертную положенной, да о выборе меж вечностью хладною и долей человеческою.

      — Тим, — я проигнорировала вопрос. — Что ты там с Прохором обсуждал, пока меня не было?       Тим потер переносицу, и я заметила, какой у него уставший вид. Майский задор куда-то испарился, оставив после себя жесткие морщины у рта.       — Да что обсуждали… — он невесело усмехнулся. — Прохор говорит, что твоя связь с «тем светом» за последнюю неделю уплотнилась.       Тим сел напротив, размешивая свой чай, потом вскочил.       — Я ж борщ сварил! Будешь?       Не смотря на то, что мы плотно поели с Джорджем в пабе, при упоминании Тимова борща у меня рот непроизвольно наполнился слюной.       — Будь я менее принципиальной ведьмой, Тим, я бы тебя приворожила — буркнула я — наливай свой борщ.       Тим довольно хмыкнул и загремел половником о край кастрюли. В воздухе поплыл густой, чесночный аромат, в котором отчетливо читался дух запеченной свеклы и кабаньего сала — Тим всегда готовил так, будто мы всё еще в походном лагере под Магнитной горой, а не в центре Лондона.       — Приворожила бы она, — пробормотал он, выставляя на стол глубокую тарелку. — Меня приворожишь, потом сама не рада будешь: я ж по ночам во сне формулы защитных резов вслух читаю. Весь сон разгоню.       Он шлепнул на край тарелки внушительный кусок серого хлеба и сел напротив, выжидательно глядя, как я зачерпываю первую ложку. Борщ был огненным, густым и таким «своим», что на мгновение Косой переулок за окном показался просто нарисованной картинкой.       — Ну? — Тим не сводил с меня глаз. — Уплотнилась, Вера. Прохор не врет, он Навь чует лучше, чем ты — запах паленой шерсти при неудачном преобразовании.       Я проглотила обжигающую жидкость и медленно положила ложку.       — Тим не порти аппетит — попросила я — совсем забыл? Сначала в баньке искупай, потом едой накорми, спать уложи, а утро вечера мудренее — там и разговоры говорить будем.       — Ты мне Северная зубы то не заговаривай — Тим посмотрел на меня с укором — тебе еда никогда не мешала говорить о делах.       Я глубоко вдохнула, выдохнула. Отодвинула от себя тарелку, не без жалости, но Тим подвинул ее обратно.       — Не обижай меня и ешь. У тебя в холодильнике кикимора повесилась. И на вопросы отвечай.       — Да ничего не уплотнялось, Тим — я снова взяла ложку — я всего-то два раза в Навь сходила, и только раз — провалилась случайно.       — Ты должна понимать: Навь не просто так выбрала тебя «берегиней» для этого рыжего призрака. Есть какая-то причина, по которой он не уходит. И эта причина — не в Джордже. Она в тебе.       — В каком смысле? — я подняла на Тима взгляд       — В том смысле, Северная, что ты сама его держишь. Может, подсознательно. Может, потому что тебе страшно остаться одной в этом чужом Лондоне, где из друзей у тебя только домовой-шизофреник и заезжий опричник. Ты создала якорь. И пока ты его не отпустишь, Фред будет жрать твою жизнь, а Джордж — сходить с ума от близости брата, которого он не может обнять.       Я молчала, глядя, на свеклу в супе. «Суженый», — всплыло в голове слово Прохора.       — И что мне делать? — мой голос прозвучал на удивление спокойно. Тим поставил передо мной кружку и накрыл мою ладонь своей — огромной, мозолистой и такой надежной, что захотелось просто уткнуться ему в плечо и проспать лет сто.       — Для начала — выспись. А сейчас… — он вдруг коротко улыбнулся. — Иди ко мне.       Он притянул меня к себе, и я на мгновение уткнулась носом в его рубашку, пахнущую костром и таежным ветром.       — Всё будет нормально, Верунь, — прошептал он. — Мы их переспорим. И Навь, и Ягге, и всех на свете.       Я вздохнула, наслаждаясь его родным теплом.       — А, я чего вспомнил-то — прогудел голос Тима откуда-то из глубины его тела — В общем, слушай. Ритуал становления Ягой — это такая древность, что наши школы магии по сравнению с ним — детсад с песочницей. Я вспомнил твои документы в Министерстве, сопоставил с тем, что нам вдалбливали на лекциях по истории Изначальных… любопытная картинка выходит.       Он отстранился, заглянул мне в лицо, понизив голос.       — Первая Яга не была просто ведьмой. Она дочь духа смерти и смертной женщины. Законы жизни на нее никогда не действовали в полной мере. Хотя, — он криво усмехнулся, — бабой она была витальной: мужиков заводила, детей рожала. Оттуда твой род по матери и тянется.       Я слушала, боясь шелохнуться. Прохор в углу затих, кажется, даже перестал жевать.       — Суть в чем, — продолжал Тим. — Старые Яги обычно просто уставали тащить эту лямку. Но бросить пост нельзя — дверь в Навь без присмотра оставлять чревато мировым коллапсом. Поэтому они находили преемницу среди прапраправнучек. Передавали мудрость и… помирали. А дальше ты и так знаешь.       Знала. На своей шкуре знала.       Новая Яга должна была впитать силу прямо с трупа старой. Сорок дней она шла в домовине, в самом сердце тайги, к той самой Двери. А у Двери она должна была заявить свое право Хозяйки. Не словом, а делом — сойтись в бою с кем-то из особо зловредных и сильных духов. Победила — стала следующей Ягой. Проиграла — Навь забирала и ее, и дверь оставалась открытой, пока лес не выбирал новую жертву.       В истории было несколько примеров, когда Яга все равно забирала свое. Последний раз такое официально фиксировали при Грозном. Библиотека его бесценная тогда не просто так сгорела, да и вообще времена были… смутные. Не ту он себе бабу в жены выбрал, ох не ту.       Опричнина тогда под ведьмовской дланью такого жару дала, что до сих пор в архивах страницы обуглены.       Тим продолжил, вырывая меня из размышлений:       — Есть способ это отсрочить. Сорок дней жесткого поста, только «живая» еда, живая вода. Как только эффект падает — повторять. Но есть условие: мира мертвых касаться нельзя. Вообще. Для тебя это значит — не слушать теней и забыть дорогу в Навь. Навсегда.       Я сглотнула. Забыть дорогу в Навь? Оставить там Фреда, который смотрит мне в спину каждый раз, когда я ухожу?       — А второй способ? — спросила я, чувствуя, как голос дает петуха.       — Второй не проще, — Тим криво усмехнулся. — Классика жанра. Стоптать железные сапоги, изгрызть железные хлеба. Нужно пойти в Навь за тем, что тебя туда так тянет, забрать это… и отдать что-то равноценное взамен. Например, твою яггскую суть. Дверь захлопнется навсегда. Никакого тебе могущества, никакого бессмертия. Станешь обычной колдуньей. Сможешь рожать детей, стареть и помереть когда-нибудь от простуды.       Я смотрела на него и не верила своим ушам. Воздух в кухне вдруг стал колючим и тесным.       Стать обычной.       Для кого-то это прозвучало бы как избавление, как долгожданный отпуск после пожизненной каторги. Но для меня, урожденной Северной, это значило добровольно ослепнуть и оглохнуть. Это значило вырвать из себя ту часть, которая делала меня… мной.       — Обычной колдуньей, — повторила я, и вкус этого слова был пресным, как диетическая каша. — Буду варить любовные зелья прыщавым подросткам и выводить бородавки сглазом? Тим, ты издеваешься?       Тим не улыбнулся. Он смотрел на меня серьезно, без тени своего обычного бахвальства.       — Ты будешь живой, Вера. По-настоящему живой. Твоя нога перестанет ныть к дождю мертвым холодом. Ты перестанешь видеть Фреда за плечом его брата. Ты сможешь обнять кого-то и не бояться, что Навь утянет его следом за тобой через это касание.       Он сделал паузу, и его взгляд невольно скользнул к окну, за которым затаился ночной Лондон.       — Ты ведь видела Джорджа. Ты видела, что делает с людьми близость к той стороне. Ты хочешь всю жизнь быть «спиритическим сеансом»? Или хочешь быть женщиной, у которой есть завтрашний день, а не только вчерашнее кладбище?       Я отвернулась к окну. В стекле отражалось мое бледное лицо с темными кругами под глазами.       — А Фред? — спросила я шепотом. — Если я захлопну дверь и отдам суть… что будет с ним? Он останется там? Один?       — Нет, суть не в этом — мягко сказал Тим — Фред как раз будет после этого тут. Живой. Это же старый ритуал: сходи за тридевять земель и забери что любишь. Историю вспомни, одно время то мужики за своими барышнями шлялись, то барышни за мужиками. Потом правда ММ РФ что-то поняло, и перестало разрешать такие походы.       Я тупо уставилась в пространство.       — Ты, Тим, это как себе представляешь — медленно сказала я — Фред официально мертв. И тут я, такая, предположим что с положительным результатом, сбегала в Навь, стоптала ботинки, поела хлебов, взяла его за руку, отказалась от сути своей, вытащила, привела к брату и такая — а вот и мы! Так что ли? Меня что в нашем Министерстве с таким не пропустят, что тот вой до небес поднимется.       Тим усмехнулся — не весело, а как-то по-взрослому горько, и одним глотком допил остывший чай.       — Вой поднимется, это точно. Министерство вообще не любит, когда нарушают отчетность по трупам. Но ты, Северная, мыслишь как чиновник, а не как ведьма. Фред не восстанет из могилы в гнилых бинтах на радость аврорам. Если ты вытащишь его через обмен сути, он вернется… как бы тебе объяснить… — Тим покрутил пальцами в воздухе, подбирая слова. — Как будто он просто не уходил. Навь перепишет его финал. Он будет живым, из плоти и крови. Но для мира он станет «чудом». Выжившим. Тем, кто просто долго лежал в коме или скрывался под мощными чарами.       Я прижалась лбом к холодному оконному стеклу. Сердце колотилось где-то в горле.       — Ты предлагаешь мне торговать своим будущим ради его прошлого, — прошептала я. — Отдать силу Яги за то, чтобы Джордж перестал курить за дверью и начал снова смеяться?       — Я предлагаю тебе перестать быть мостом, по которому гуляет сквозняк из преисподней, — Тим встал и подошел ко мне, положив тяжелую руку на плечо. — Сейчас ты мучаешь троих. Себя, потому что заживо гниешь. Джорджа, потому что он чует брата в тебе, как открытую рану. И самого Фреда, который болтается между мирами, не в силах ни уйти, ни остаться. Ты — пробка в бутылке, Вера. Вытащи её. Либо протолкни внутрь, либо выкинь совсем.       Прохор в углу издал звук, похожий на скрежет сухого дерева о камень.       — Хозяйка… Железные хлеба — они невкусные. Горькие. Зато зубы после них крепкие, — он на мгновение показал из тени два огромных желтых резца.       Я посмотрела на свои пальцы. Тонкие, бледные, в пятнах от трав и чернил. Если я соглашусь… я больше никогда не увижу изнанку мира.       — Почему? — прошептала я, и голос мой начал дрожать от ярости. — Почему мне никто не сказал об этом раньше? Ни дед, ни советники в школе? Почему я узнаю об этом сейчас от тебя, в Лондоне?!       — Вера, не ори! — Тим тоже вскочил, перехватывая меня за плечи. — Не ори на меня! Я-то здесь при чем? Мне тоже было пятнадцать, когда тебя зашивали! Я в этой системе такой же винтик, просто чуть более информированный теперь!       Он дышал тяжело, и я видела, как в его глазах плещется та же злая беспомощность, что и у меня. Я обмякла в его руках, чувствуя, как ярость сменяется глухим, серым отчаянием.       — Выбор, — повторила я, уткнувшись лбом в его твердую грудь. — У меня никогда не было выбора.       — Вера, посмотри на меня. Ну же, — Тим осторожно взял моё лицо в ладони.       Его руки были горячими, пахли готовкой.       — Теперь у тебя есть выбор, — тихо сказал он. — Плевать, что мне это светит проблемами по службе. Плевать, что дед, если узнает, спустит с меня шкуру. Это твоя жизнь, а не их полигон для испытаний.       Я почувствовала, как по щекам всё-таки покатились слезы — злые, горячие, накопившиеся за все эти годы немоты и боли. Воронцов бережно стер их большими пальцами и притянул меня к себе, укутывая своим теплом, как броней.       — Тим, — пробормотала я ему в плечо, — а что значит «отдать суть»? Как это вообще выглядит? Ну, технически?       Он тяжело вздохнул, и я почувствовала, как его подбородок коснулся моего затылка.       — Сюрприз, Вера: ты, по сути, бессмертна. Ну, или очень близка к этому. Яги живут веками, пока сами не решат уйти. А отдать это… это всегда происходит на надрыве. Мироздание наших мрачных уральских лесов — та еще дрянь, оно не принимает подарки просто так. Ты должна будешь ощутить всю ценность того, что теряешь, именно в тот момент, когда будешь это отдавать.       — То есть мне не просто нужно сказать «забирайте»? — я отстранилась, заглядывая ему в лицо.       — Нет, — Тим грустно усмехнулся. — Тебе подкинут ситуацию, где выбор будет стоять ребром. Не останется лазеек, не будет «потом». Тебе придется вырвать это из себя, чтобы спасти что-то или кого-то другого. Только тогда сделка закроется. Навь заберет силу, но вернет тебе право на обычную смерть. И на обычную жизнь.       Я замолчала, переваривая. Слишком высокая цена за право просто стареть. Но вспоминая смех Фреда, я понимала, что готова торговаться. Даже если на кону — вечность, которая мне всё равно никогда не принадлежала.       Я медленно отстранилась, разрывая кольцо его рук.       — Не знаю, Тим, — я качнула головой, глядя в окно на пустую улицу. — Отдать вечность ради… чего? Ради призрачного шанса стать «нормальной»? Я видела этого парня дважды в жизни. Оба раза — там, где живым быть не полагается. Да, он засел у меня в голове, как заноза, но стоит ли это такой цены? Мне нужно подумать.

***

      Я села на кровать, не раздеваясь. Вытянула мертвую ногу, чувствуя, как блокираторы под кожей привычно пульсируют, сдерживая силу, которая хотела бы разнести этот дом по кирпичику.       «Обычная жизнь», — пронеслось в голове.       Я представила себя через десять лет. Без трости. Без этой вечной ледяной иглы в позвоночнике. Возможно, в уютном доме где-нибудь в пригороде, где из магии — только бытовые чары для чистки посуды. Рядом — человек, который смеется над моими шутками, и этот смех не кажется эхом из склепа. Фред. Живой Фред, который спорит с Джорджем о новых сортах навозных бомб, а не смотрит на меня глазами, полными векового голода по жизни.       Картинка была красивой. Слишком красивой для того, кто привык видеть мир в серо-стальных тонах Нави.       Но была и другая сторона. Пустота. Тишина там, где сейчас поет лес и шепчут тени. Отказаться от сути Яги — это как добровольно выколоть себе глаза, потому что свет слишком яркий. Смогу ли я смотреть на мир и видеть просто деревья, а не древних духов? Просто камни, а не кости земли?       Я легла на спину, уставившись в потолок.       — Ты слышишь меня? — прошептала я в пустоту комнаты.       Тень у окна шевельнулась. Я не видела его лица, только смутный силуэт, который на мгновение заслонил лунный свет. Фред не ответил — призраки в Яггском доме редко говорили словами. Но в воздухе вдруг отчетливо пахнуло жженой карамелью и порохом — запахами лавки «Всевозможные волшебные вредилки».       Это не был ответ. Это было напоминание. О том, что он здесь. О том, что он — часть моей невыносимой, ломаной реальности.       Я закрыла глаза, проваливаясь в тяжелый, вязкий сон без сновидений. А сегодня… сегодня я просто позволю себе быть той, кем я являюсь: недоделанной ведьмой в чужом городе, которая слишком сильно запуталась в сетях мертвых и живых.       Холод пришел первым, привычно вгрызаясь в кости еще до того, как я успела открыть глаза. Сон в Лондоне 2000-го года оборвался на полувздохе, и реальность свернулась, как прожженная кинопленка.       Я не открывала глаз, пока не почувствовала под ладонями не простыни, а мертвую, сухую пыль Нави.       Я поднялась. Привычная белая ночнушка скользнула по ногам. Костяная нога в этом мире не болела — она была частью местного ландшафта, родной деталью в механизме этого зазеркалья.       Дорога к дому Фреда тянулась серой лентой. Лес вокруг стоял неподвижно: деревья-скелеты не качались, птицы не пели. В Нави звук — это роскошь, которую нужно заслужить.       Дом возник из марева внезапно. Тот самый, нелепый, собранный из галлюцинаций и обломков «Норы». И на крыльце, как и всегда, сидел он.       Фред вскинул голову, едва я вышла на открытое пространство. На его лице не было ни тени того кладбищенского покоя, который полагается мертвецам. Наоборот — он просиял так, будто я просто выходила на пять минут за почтой и, наконец, вернулась.       Я замерла в нескольких шагах от крыльца.       — Опять ты? — Фред вскочил, и его движение было таким порывистым, что я на секунду забыла, где нахожусь. — Снежинка, ты либо самая преданная фанатка «Уизли», либо у тебя дома совсем туго с каминами.       Он сбежал по ступеням — легко, пружинисто, как будто под его ногами была не мертвая земля, а трава в саду «Норы».       — Фред, — выдохнула я. — Я не выбирала этот маршрут. Меня просто… вышвырнуло.       Он остановился в шаге от меня. Его рыжие волосы казались единственным ярким пятном в этом монохромном мире, хотя я знала, что это лишь отсвет моей памяти.       — Вышвырнуло? — он прищурился, засунув руки в карманы куртки. — Звучит как плохо сработавший портал. Опять Джорджи балуется с экспериментальными перемещателями? Я же говорил ему: «Джордж, если ты не закрепишь руны стабилизации, нас размажет по всему министерству».       Он снова рассмеялся. Фред обошел меня кругом, бесцеремонно разглядывая мою ночнушку.       — И что это за парадный выход? Ты решила, что в Нави сегодня бал у привидений? Надела белое, чтобы сливаться с ландшафтом?       — Это называется «я спала», Фред, — я раздраженно поправила волосы, чувствуя, как внутри закипает привычная злость — единственное, что помогало не провалиться в тоску этого места. — Люди иногда это делают. В октябре. В Лондоне. Когда их не дергает за душу всякая нечисть.       Слова сорвались прежде, чем я успела подумать о том, что я говорю и кому.       — Октябрь? — Фред замер. Его лицо на мгновение стало пугающе серьезным, глаза затянуло дымкой. — Подожди. Мы же… мы же праздновали победу? Или собирались? В голове всё как в котле после взрыва навозной бомбы.       Он потер затылок, и я увидела, как его пальцы чуть дрожат. Морок затрещал. Чтобы удержать его на краю осознания, я шагнула ближе, почти коснувшись его плеча.       — Праздновали, Фред. Просто ты слишком много выпил огневиски и решил вздремнуть в этом… тихом месте. Помнишь?       Он посмотрел на меня, и в глубине его зрачков на секунду мелькнул отголосок чего-то далекого.       — Точно… — он выдохнул, и на лицо вернулась его нахальная ухмылка. — Огневиски у дедушки Фортескью — это не шутки. Видимо, меня знатно накрыло, раз я до сих пор не проснулся. Но знаешь что, Снежинка? — он вдруг шагнул в мое личное пространство. — Раз уж мы оба тут «спим», давай не будем тратить время на нытье.       Он протянул руку и — на этот раз осознанно и крепко — перехватил мою ладонь.       — Расскажешь мне, как там наш магазин. Джорджи ведь не переставил полку с «Обманными чарами» в отдел для домохозяек? Я ему этого не прощу. Кстати, где Джордж? Он обещал притащить из кладовой Снейпа пару флаконов, пока тот занят своими «важными делами».       Его глаза блестели — живые, карие, полные идей, которые никогда не будут воплощены. В уголках губ затаилась та самая ухмылка, которая наверняка сводила с ума половину Хогвартса.       — Он… скоро будет, — соврала я, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел. — Задержался в лаборатории. Там какой-то затык с составом.       Его ладонь была ощутимой. Он потянул меня к крыльцу, словно мы просто продолжали прерванный разговор.       Я шла за ним, глядя в его затылок. Рыжие волосы, задорно торчащие в разные стороны.       Он не знал. Он был заперт в своем самом счастливом и самом страшном моменте, считая, что впереди — вся жизнь, полная взрывов и смеха.       — Фред, какой сегодня день? — тихо спросила я, когда мы поднялись на первую ступеньку.       Он обернулся, глядя на меня как на умалишенную.       — Ты что, передышала парами удушливого газа в нашей мастерской? Конец апреля, Снежинка! Солнце жарит.       Он снова рассмеялся — чисто, звонко.       — Садись, — он похлопал по месту рядом с собой. — Рассказывай, что там в мире? Поттер еще не победил всех злодеев? А то нам с Джорджем нужно знать, открывать нам филиал в Хогсмиде или подождать, пока пыль уляжется.       Я села.       Я смотрела на него и понимала: для него за дверью этого дома всё еще гремит битва, которой он не проиграл.       — Всё в процессе, Фред, — ответила я, заставляя себя улыбнуться. — Всё только начинается.       Холод Нави потихоньку пробирался под кожу, но я старалась не подавать виду. Фред в своем 1998-м был слишком искрометным, слишком настоящим, чтобы я могла позволить себе дрожать.       — Ну, что там в газетах пишут? — Фред толкнул меня плечом.       Я судорожно попыталась выудить из памяти заголовки «Ежедневного пророка», которые дед приносил в наш дом на Урале. Газеты доходили с задержкой в недели, пахли совой и чужой тревогой.       — Пишут… — я запнулась, пытаясь выстроить хронологию. — Кажется, в марте была облава на маглорожденных где-то в Кенте. Или это было в феврале? И этот закон об обязательной регистрации палочек… его же приняли прошлым летом, да?       Фред звонко расхохотался, откидываясь назад и опираясь на локти.       — Снежинка, ты точно перегрелась на солнце! Регистрацию палочек ввели всего месяц назад, в марте. Джордж тогда еще сказал, что пора открывать производство фальшивых лицензий — золотая жила! А облава в Кенте была на прошлой неделе. Мы с ним едва успели вытащить оттуда одного парня, который пытался спрятаться в бочке с маринованными луковицами. Пах он после этого, конечно, феерично.       Я смущенно отвела взгляд, разглядывая свои пальцы. Трудно играть в правду, когда твоя «правда» уже два года как покрыта пылью в министерских архивах.       — Извини, — пробормотала я. — Я ведь только недавно прилетела из России. У нас там новости доходят так себе… В общем, я всё путаю.       Фред тут же перестал смеяться. Он посмотрел на меня с нескрываемым любопытством, и в его взгляде мелькнуло что-то по-детски восторженное.       — Из России? Точно! Рассказывай! Как там у вас? Везде снег, медведи в шапках-ушанках и водка вместо оборотного зелья?       Я улыбнулась. Говорить о доме в Нави было странно, но безопасно. Это была реальность, которую он не мог оспорить.       — Снега хватает, — кивнула я. — Но самое главное — это уральская тайга. Это не ваши английские парки, Фред. Это лес, который стоит тысячи лет и помнит времена, когда люди еще ходить не умели. Там деревья такие огромные, что верхушек не видно, а мох такой густой, что в нем можно утонуть по пояс.       — Звучит как отличное место, чтобы спрятать склад с фейерверками, — деловито заметил он.       — О, там магия совсем другая, — я увлеклась, забыв на миг, где мы находимся. — Она тяжелая, пахнет хвоей и старым железом. Мы в Колдовстворце учились слушать духов земли. Если тайга тебя не приняла — уйдешь через день. А если приняла — станешь частью этого леса. Там нет палочек в нашем привычном понимании, мы больше работаем с… — я замолчала, чуть не ляпнув лишнего. — С природными стихиями.       Фред слушал, приоткрыв рот. Для него, запертого в ожидании решающей битвы, мои рассказы были как глоток свежего воздуха.       — Круто… — выдохнул он. — Слушай, а правда, что у вас там летают на вырванных с корнем деревьях вместо метел? Билл как-то рассказывал, но он тот еще сказочник.       — Иногда и на деревьях, — я усмехнулась. — Но это для тех, у кого вестибулярный аппарат железный.       — Знаешь, когда эта заварушка с Сами-Знаете-Кем закончится — а она закончится, Поттер что-нибудь придумает, он в этом спец — я обязательно уговорю Джорджа рвануть к вам. Посмотрим на вашу тайгу. Может, объединим наши магические приколы с вашими уральскими штучками. Представляешь, «Всевозможные волшебные вредилки» открывают филиал в Сибири? Нас же за неделю канонизируют!       Я смотрела на него — рыжего, полного планов на завтрашний день, которого никогда не будет. В его мире солнце вот-вот должно было взойти над Хогвартсом, принося победу. В моем мире это солнце взошло два года назад, но для него оно так и осталось за горизонтом.       — Обязательно откроете, Фред, — хрипло сказала я, глядя на него. — Это будет самый лучший магазин в мире.       — Чего ты меня так разглядываешь, Снежинка? — он чуть сжал мою ладонь. — Проверяешь, не вылез ли у меня прыщ на носу перед решающей битвой? Не дрейфь, я буду самым фотогеничным партизаном в истории магической Британии.       Я не отвела взгляд. Запоминала. Вот эта родинка у самого уха, чуть выше скулы. Вторая — почти на переносице. У Джорджа их не было, или они были другими, я не присматривалась так жадно. А здесь я буквально впитывала каждую деталь, понимая, что в мире живых у меня остались только размытые колдографии и чужая, изломанная тоской память.       — Просто думаю, — тихо сказала я, — что ты удивительно не вписываешься в этот пейзаж. Ты слишком… яркий для этого места.       Фред хохотнул, и в его смехе не было ни грамма той тяжести, которую я таскала в себе каждое утро.       — Ну, извини, маскировочные халаты — это по части Грюма. А я предпочитаю, чтобы враг видел, кто именно засунул ему в карман взрывную карамельку.       Он вдруг посерьезнел, и его лукавая улыбка стала чуть мягче, почти бережной.       — Слушай, — он понизил голос, — ты какая-то странная сегодня. Будто прощаешься. Мы ведь только познакомились, а ты уже смотришь на меня так, будто я — экспонат в музее истории магии. Рановато меня в тираж списывать, Снежинка. У нас с Джорджем еще столько планов, что на три жизни хватит.       Я сглотнула горький ком, который застрял в горле еще в начале разговора.       — Я не прощаюсь, Фред. Я просто… боюсь забыть. У нас в тайге говорят: то, что ты увидел один раз, может больше никогда не повториться.       — Пессимистка ты, Ягге, — он фыркнул и легонько щелкнул меня по носу. — Вот увидишь, через пару месяцев мы будем сидеть в «Трех метлах», пить сливочное пиво.       Он снова расплылся в улыбке, такой уверенной и слепящей, что пепельное небо Нави на секунду показалось мне настоящим, майским небом Британии.       — Пообещай мне кое-что, — он вдруг подался вперед, заглядывая мне в глаза.       — Что?       — Если Джордж начнет опять хандрить и говорить, что мы «недостаточно подготовились» — просто дай ему подзатыльник. От моего имени. Он иногда бывает слишком серьезным, когда меня нет рядом. Будто пытается тащить ответственность за нас двоих. Скажи ему, что я всё контролирую. Поняла?       Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Сказать Джорджу, что его брат «всё контролирует» из эпицентра своего застывшего мая — это была самая жестокая шутка, которую только можно было придумать.       — Поняла, — наконец вытолкнула я.       Фред удовлетворенно откинулся назад, не выпуская моей руки. Мы сидели в тишине. Туман вокруг дома становился гуще, скрывая искривленные деревья.       — Знаешь, — прошептал он, глядя куда-то вдаль, — у тебя руки теплые. Наверное, это из-за вашей России. Там, должно быть, очень много внутреннего огня, чтобы не замерзнуть.       — Огня хватает, Фред, — ответила я — Главное — не сгореть в нем слишком быстро.       — Так, а ты ведь не девушка Джорджа — вспомнил Фред, и не дав мне сказать ни слова продолжил — как насчет свидания, после всего этого?       Я замерла, и в груди будто провернулся холодный ключ.       — Свидания? — переспросила я, чувствуя, как голос дает предательскую трещину. Фред картинно расправил плечи, ничуть не смутившись моей реакции. Его карие глаза искрились тем самым невыносимым азартом, который в 1998-м заставлял людей верить, что смерть — это просто неудачная шутка Министерства.       — А что? — он подмигнул мне, и его пальцы чуть сильнее сжали мою ладонь. — Раз уж ты не «занята» моим занудой-братом, то я официально забиваю очередь. Представь: май, Хогвартс отмыт от копоти, мы сидим на берегу озера, я угощаю тебя контрабандным шоколадом из «Сладкого королевства», а ты рассказываешь мне страшные сказки про своих уральских леших. По-моему, идеальный план.       Я смотрела на него — на этого яркого, живого, бесконечно мертвого парня — и чувствовала, как внутри меня что-то окончательно ломается. Его «май» был так близко для него, и так бесконечно далеко для меня. В моем октябре 2000-го Джордж звал меня в Сент-Джеймсский парк смотреть на магловские оркестры, а его брат-близнец, застрявший в междумирье, звал меня на свидание, которое никогда не случится.       — Фред… — я запнулась, пытаясь найти слова, которые не разрушили бы его хрупкий мир. — Ты ведь даже не знаешь, нравится ли мне шоколад.       — О, Снежинка, — он фыркнул, подавшись еще ближе. — Если тебе не нравится шоколад, значит, ты точно из тайги и тебя воспитали медведи. Но ничего, я найду к тебе подход. Уизли не сдаются, особенно когда на кону стоит прогулка с самой загадочной ведьмой Колдовстворца.       Он на мгновение замолчал, и его взгляд стал непривычно серьезным.       — Ты только… не исчезай так надолго, ладно? — тихо добавил он. — А то здесь, когда тебя нет, время тянется как патока. Кажется, что я сижу тут целую вечность, хотя Джорджи ушел всего десять минут назад.       Сердце пропустило удар. Десять минут. Для него битва, его гибель, похороны, два года слез Молли и тишины в их комнате — всё это уложилось в десять минут «отлучки» брата.       — Я постараюсь, — выдохнула я. — Постараюсь приходить почаще.       — Ловлю на слове! — Фред снова просиял, возвращая себе маску беспечного шутника. — И учти, я буду тренироваться выговаривать твое имя. Яг-ге? Я-гхэ? К следующему разу я буду произносить его без запинки, обещаю.       Он приподнял мою руку и быстро, почти невесомо, коснулся губами моих пальцев.             Ощущение было странным — внутри вспыхнуло такое яркое пламя, что я едва не закричала.       Он поднес мою ладонь к лицу, рассматривая тяжелое серебряное кольцо с хризопразом.       — Красивое, — он коснулся мутного зеленого камня. — Это оно у тебя вместо палочки, да?       — Вроде того, — я кивнула, чувствуя, как от его близости внутри всё сжимается в тугой узел.       Это было неправильно. Опасно. Но когда его большой палец осторожно погладил тыльную сторону моей ладони, я поняла, что не хочу вырываться.       — Я скучал, — просто сказал он, и в его голосе было столько искренности, что мне захотелось закричать.       — Я тоже, — выдохнула я, почти не слыша собственного голоса.       Фред не отпускал мою руку. Он поудобнее устроился на ступеньке и затараторил, рассказывая какую-то нелепую историю про то, как они с братом пытались заговорить садовых гномов на чечетку. Он говорил об этом так, будто это случилось вчера, подшучивал над каким-то «Роном» и возмущался строгостью матери.       Я слушала его, невольно фыркая в кулак, когда он изображал чье-то ворчание. На мгновение серая Навь отступила. Не было смерти, не было опричников, не было костяной ноги. Был только рыжий парень, который умел превращать обычный день в катастрофу, и я — обычная девчонка, которой просто очень хотелось верить, что это свидание никогда не закончится.       Мы так и сидели на этих перекошенных ступенях. Фред что-то увлеченно доказывал, размахивая руками, и его улыбка была такой настоящей, такой… искристой, что ли. Я смотрела на него и невольно сравнивала с Джорджем. Бедный Джордж, он ведь из кожи вон лезет, чтобы казаться бодрым, но в нем этой искры нет. Она как будто выгорела, оставив только пепел и тихую, правильную вежливость. А здесь, в мире смерти, передо мной сидел парень, в котором жизни было больше, чем во всем Косом переулке.       Фред внезапно замолчал на полуслове. Он замер, не сводя с меня глаз, и в этом взгляде вдруг пропало всё озорство.       — Я уже говорил, что у тебя чудесные желтые глаза? — спросил он негромко.       Я тихо фыркнула, пытаясь сбить это странное, звенящее напряжение.       — Говорил. Что они как у совы, которая объелась дурман-травы. И знаешь, я сама уже не уверена, чего именно я объелась, раз до сих пор сижу тут с тобой на этом крыльце.       Фред не рассмеялся. Он пропустил шутку мимо ушей, словно загипнотизированный. Его ладонь медленно поднялась и коснулась моей скулы. Мое сердце вдруг пустилось вскачь, забилось в ребра, как пойманная в силки птица.       Он начал приближаться. Медленно, давая мне время отстраниться, уйти, проснуться в конце концов. Но я сидела неподвижно.       Когда его губы коснулись моих, мир вокруг на мгновение перестал быть серым.                   Осторожный, почти невесомый поцелуй — и мне показалось, что мертвая Навь вспыхнула красками, о которых я уже и забыть успела.       Я невольно вспомнила Тима. Тот тоже целовал меня — несколько раз, порывисто, в своей манере невыносимого Баюна. Но это было… другое. Его поцелуи были почти братскими, какими-то защитными, что ли. Без пошлости, без этого лишнего «языка и прочего», хотя дай Воронцову волю — он бы и мертвого соблазнил. Тим так выражал привязанность, как умел, закрывая собой от мира.       А с Фредом всё было иначе. От его губ по моему телу пошла настоящая, физическая волна жара. Я вдруг почувствовала, как руки наполняются горячим током крови. Кожа заколола, дыхание сбилось. На миг я действительно поверила, что я живая. Что я просто девушка на свидании, а не калека-некромант в предбаннике ада.       Фред чуть отстранился, его дыхание щекотало мне губы.       — Ты теплая, Ягге, — прошептал он с каким-то детским удивлением. — Совсем настоящая.       Я хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Потому что за его плечом, в глубине серого леса, я вдруг увидела движение. Тень, слишком тяжелую и древнюю для обычного духа.       Первобытный ужас ударил под дых раньше, чем я успела осознать, что именно увидела в чаще. Я рванулась из рук Фреда так резко, что он едва не упал.       — Вера? Что случилось? — он вскочил, в его глазах плескалась чистая, детская паника.       Он ничего не понимал.       Я взлетела по ступеням к дверям дома, рванула ручку — заперто. Сзади, из серого марева леса, донесся тяжелый, ломающий кости хруст. Оно шло. Медленно, уверенно, по-хозяйски.       — Проклятье, — прошипела я, оборачиваясь к Фреду.       Я стояла на две ступеньки выше него, глядя сверху вниз в его растерянное лицо. Времени на объяснения не было. Я обхватила его щеки ладонями, прижалась своим лобом к его — искры магии посыпались градом, обжигая кожу.       — Я вернусь, Фред! Слышишь? Я обязательно вернусь! — выдохнула я ему в самые губы.       Короткий, отчаянный поцелуй — вкус пепла и лесных трав — и я бросилась прочь, по серой дороге, прямо в пасть мертвому лесу, туда, где реальность истончалась до предела.       Проснулась я от собственного крика. Боль в спине была такой, будто в позвоночник загнали раскаленный добела лом и начали медленно его проворачивать. Блокиратор выжигал плоть, пытаясь отсечь остатки нави в моей крови. С каждым разом это было всё невыносимее, словно у боли вообще не было дна.       На краю сознания еще бился голос Фреда, зовущий меня по имени, и жуткая, стонущая поступь Лешего. А поверх всего этого — мерзкий, сухой смех старухи, которая сдохла в своей домовине десять лет назад, оставив мне это проклятие.       — Твою… мать… Блядь... — я сорвалась с кровати, упав на четвереньки и колотя кулаками по полу, лишь бы перебить эту агонию другой болью.       Прохор метался по углам испуганной тенью, его присутствие ощущалось как холодный сквозняк, пока он окончательно не растворился в стенах.       Я застонала от боли, распластавшись по полу, желая чтобы из меня вырвали и Иглу, и Печать Сирин, лишь бы не ощущать этого кошмара.       Я лежала на холодном паркете, впиваясь ногтями в щели между досками, пока реальность Лондона 2000-го года медленно, по капле, вытесняла из моих легких серый пепел Нави. Игла Водяного в позвоночнике вела себя как живое существо — она пульсировала, раздувалась, пытаясь разорвать нервные окончания. С каждым ударом сердца по телу проходил электрический разряд такой силы, что мышцы сводило судорогой, а кости, казалось, вот-вот начнут трескаться, как сухой хворост.       Рот наполнился густой, соленой слюной. Я чувствовала, как под кожей на спине, там, где блокиратор сдерживал яд зазеркалья, вздуваются жгуты воспаленных вен. Это была физиология распада, замаскированная под жизнь. Моё тело протестовало против этой кражи — кражи тепла у живых для обогрева тех, кто давно остыл.       С трудом перевернувшись на спину, я зашипела от боли, когда истерзанные мышцы коснулись твердого пола.       «Я вернусь», — эхом билось в голове. — «Я обещала».       Я закрыла глаза, и перед внутренним взором всё еще стояло лицо Фреда. Его кожа под моими ладонями была такой гладкой, такой... настоящей. И этот поцелуй.       Фред целовал так, будто смерти не существует. Будто за порогом его нелепого дома действительно шумит майский Хогвартс, а не мертвая тишина. В его прикосновении была искра, которая, вызывала настоящую химическую реакцию.       Я поднесла руку к лицу. Пальцы мелко дрожали. Кольцо с хризопразом мутно поблескивало в предрассветных сумерках.       И тут снизу донесся грохот — кто-то буквально вынес входную дверь.       — Прохор, скотина, — простонала я сквозь зубы. Своенравный дух решил позвать на помощь единственного, кто был рядом.       Дверь в спальню распахнулась. Джордж влетел в комнату, бледный как полотно, спотыкаясь на ходу. Он рухнул передо мной на колени, его руки дрожали.       — Вера! Боже, Вера, что делать? Чем помочь? Скажи мне!       — Вон! — заорала я, срывая голос. — Пошел вон отсюда, Джордж! Уходи!       Я кричала не на него, я кричала от боли, которая застилала глаза кровавой пеленой. Я не хотела, чтобы он видел меня такой — сломленной, корчащейся на полу, пахнущей горелой магией.       Сил больше не было. Мир начал стремительно темнеть по краям. Последнее, что я почувствовала — его горячие, живые руки, которые осторожно подхватили меня, отрывая от холодного пола. Джордж перенес меня на кровать, бережно, словно я была сделана из тончайшего стекла. Где-то в пустоте дома тревожно и виновато щелкнули половицы — Прохор вернулся. А потом наступила темнота.       Я оказалась в домовине. Воздух здесь был таким густым и липким от вони, что каждый вдох давался с трудом. Пахло старым мясом, прелой листвой и чем-то сладковато-трупным, от чего к горлу подкатывала тошнота. В углу, на лавке, сидела она.       Яга выглядела хуже, чем при нашей последней встрече. Это была уже не просто дряхлая бабка, а полуистлевшее нечто. Кожа на её лице обтянула кости так плотно, что местами лопнула, обнажая темные челюсти. На почти лысом черепе клочьями торчали седые, сальные волосы, перепутанные с сухой травой. Она была одета в обноски, которые когда-то, возможно, были богатым платьем, а теперь превратились в серую труху, сквозь которую виднелись желтые ребра.       Она медленно повернула голову. Из пустых глазниц на меня плеснуло нечеловеческим холодом.       Я застыла, прижимаясь спиной к склизкой стене домовины. Каждое слово Яги вибрировало в моих костях, отзываясь тупой болью в блокираторах. Древний язык лился из ее истлевшего рта как черная смола, тяжелый и неоспоримый.       — Мни́ла ли есѝ, ꙗкѡ мо́ре спасе́тъ тѧ̀? — старуха подалась вперед, и я увидела, как в глубине ее пустых глазниц шевельнулись тени. — Е҆да̀ железныѧ иглы во пло́ти ꙋ҆держа́тъ то̀, еже ѿ дꙋ́ха рождено̀ есть? Невозмо́жно есть прельсти́ти ꙋ҆гото́ванное, Вѣ́ро. Невозмо́жно ѿсѣщѝ сꙋдьбꙋ̀, ꙗкоже не ле́по есть запрети́ти зимѣ̀ по́зднѣй осени наслѣ́довати.       Она протянула ко мне костлявую руку, на которой ногти превратились в загнутые серые когти.       — На́вь ча́етъ госпоже́ю, — прошипела она, и в ее голосе послышался шелест мертвой листвы. — Гро́знꙋю, хла́днꙋю, мꙋ́дрꙋю. Тꙋ́ю, ꙗже держи́тъ ключы̀ ѿ Две́ри. А҆ не де́вицꙋ, влю́бленнꙋю въ мертве́цкиѧ отроки. Ты̀ и҆ждива́еши кро́вь Ꙗгги на пꙋсты́ѧ воздыха́нїѧ по тѣ́нѧмъ, е҆гда̀ до́лжна е҆сѝ пи́ти си́лꙋ и҆зъ сама́гѡ и҆сто́чника.       — Я не просила этой силы! — выкрикнула я, чувствуя, как по щекам катятся слезы, мгновенно становясь ледяными.       — Си́лы не про́сѧтъ, но и҆лѝ прїе́млютъ ю, и҆лѝ та̀ съѧда́етъ тѧ̀ и҆знꙋтри́., — Яга внезапно оскалилась, обнажив темные пеньки зубов. — Бли́зъ есть и҆збо́ръ тво́й, наслѣ́днице. Но помяни́: аще по́йдеши по не́мъ — погꙋ́биши всѧ̑. Аще пребѫ́деши — бѫ́деши ꙗкоже азъ. И҆на́гѡ пꙋти́ лѣ́съ не проложи́лъ есть.       Она протянула ко мне руку. Пальцы были длинными, с загнутыми, почерневшими ногтями, а вместо кожи на кисти виднелись подсохшие жилы. Я хотела закричать, отшатнуться, но ноги не слушались, словно они уже вросли в гнилые доски пола.       — Спи́, Я́гге, — прохрипела она, и в лицо мне ударил смрад разложения. — Спи́ и по́мни: ко́сть къ ко́сти, кро́вь къ кро́ви. Во своѧ́ прини́деши, и ни́каможе ѿстꙋпи́ти.