Камни - Свет - Внутри

Маэдрос сидел на парапете, глядя на холодные звезды над Химрингом, когда из теней вынырнул Снага. Орк только что закончил свою вечернюю смену и теперь привалился к стене, бережно держа в лапах крохотный обломок эльфийской галеты. Он долго молчал, ворочая тяжелым языком, а потом вдруг поднял взгляд на Маэдроса. — Слушать, вожак, — прохрипел Снага, кивнув в сторону далекого севера, где за горами скрывался Ангбанд. — Я слышать, вы воевать за Камни - Свет - Внутри? Маэдрос горько усмехнулся, коснувшись здоровой рукой шрамов на искалеченном запястье. Камни были его проклятием, его клятвой и его небом, которое он потерял. — Да, Снага. В них свет, которого больше нет в этом мире. Мы пойдем за ними до конца, чего бы это ни стоило. Орк поднес к носу кусочек лембаса, зажмурился от запаха и лизнул крошку, замирая от удовольствия. — Так... — Снага открыл один глаз и уставился на эльфа с неожиданным сочувствием. — Тебе Камни — как мне лембас? Без Камни нутро сохнуть, жить тошно? Ночь сон видеть, как Камни светить и пахнуть не тухлый? Маэдрос опешил. Он привык к высоким словам о чести, о мести, о наследии Феанора, но никто еще не сравнивал величайшее творение его отца с куском дорожного хлеба. Однако, глядя на то, с каким фанатичным обожанием Снага прижимает к губам сухую корку, он понял, что орк зрит в самую суть. — Да, — тихо ответил Маэдрос, и в его голосе прорезалась непривычная мягкость. — Пожалуй, ты прав. Это такая же голодная пустота в душе, которую ничем другим не заткнуть. Только мой лембас обжигает руки тем, кто его недостоин. Снага понимающе хмыкнул и откусил самую малость, пережевывая так долго, будто хотел оставить этот вкус в себе навсегда. — Гыдко это, — заключил орк, сплевывая в сторону гор. — Моя иметь нужник чистый и кусок лембас в миска. А ты, вожак, совсем голодать. Плохо, как я в Ангбанд. Но тебя Камни не накормить, а твоя нутро сожрать. Маэдрос ничего не ответил. Он смотрел, как маленький уродливый гурман доедает свой кусочек рая, и впервые за долгое время позавидовал существу, чье счастье умещалось в одной ладони и пахло всего лишь пшеницей и медом.