7 - Пингвины-убийцы

7 глава

Солнце над Лос-Анджелесом клонилось к закату, окрашивая терминалы международного аэропорта в тёплые янтарные оттенки. Группа заняла отдельную зону ожидания для бизнес-класса — огромные кожаные кресла, приглушённый свет, запах свежесваренного эспрессо и полная иллюзия приватности, которая всегда оказывалась обманчивой. В нескольких метрах за прозрачной перегородкой маячили силуэты секьюрити и менеджеров. — ...и представь себе, там был не просто холст, а целая инсталляция из сотен зеркальных осколков. Ты смотришь на неё, а видишь только себя, разбитого на миллион кусочков, — Намджун, ожидая посадку, расхаживал перед креслами, жестикулируя с таким энтузиазмом, будто всё ещё находился внутри галереи. Его глаза горели той особенной лихорадкой, которая охватывала его каждый раз, когда речь заходила об искусстве. —ты опять за своё, — лениво протянул Хосок, развалившись в кресле и натянув капюшон толстовки на глаза.- У меня ноги отваливаются, а ты мне рассказываешь про зеркала, в которых я вижу себя старым. — Ты всегда себя старым видишь, потому что вечно жалуешься, — усмехнулся Юнги, не отрываясь от телефона. Его длинные пальцы быстро скроллили ленту, но по тому, как иногда дёргался уголок его губ, было понятно — он слушает. — Я не жалуюсь, я констатирую факт, — Хосок приподнял капюшон ровно настолько, чтобы метнуть в сторону Юнги уничтожающий взгляд. — Вот ты вообще спал сегодня? Твои глаза выдают человека, который последний раз видел сон в эпоху динозавров. — Это называется «творческий недосып», — невозмутимо ответил Юнги. — Ты бы понял, если бы умел читать не только контракты. — Ай, опять вы двое, — Намджун остановился и вздохнул с такой вселенской усталостью, которая могла принадлежать только лидеру группы, чья работа — разнимать этих двоих через каждые полчаса. — Я просто делюсь впечатлениями. Вам, между прочим, тоже полезно было бы иногда смотреть не в телефон, а по сторонам. — Я смотрю, — Тэхён, до этого момента тихо сидевший в углу и что-то напевавший себе под нос, вдруг поднял голову. Его взгляд был задумчивым и каким-то отстранённым. — Я смотрел на облака, пока мы ехали. Знаешь, одно было похоже на собаку. А другое — на Чимина, когда он не выспался. — Эй! — донеслось из соседнего кресла, где Чимин, укутанный в плед, только что задремал, но услышал своё имя. — Моё лицо не облако. И вообще, я очень даже выспался. У меня просто чувствительная кожа. — У тебя всё чувствительное, — пробормотал кто-то из глубины кресла. Скорее всего, это был Чонгук, который до этого момента сидел тихо, с капюшоном, натянутым до самых бровей, и наушниками, вставленными так глубоко, будто он пытался спрятаться от мира. Его палец машинально водил по экрану телефона, но взгляд был направлен куда-то внутрь себя. Намджун посмотрел на него, потом перевёл взгляд на часы. — До вылета ещё сорок минут. Я пойду посмотрю, не задерживается ли наш трансфер, — сказал он и направился к стойке, где переговаривались сотрудники авиакомпании. Чонгук поднялся без лишнего шума. Просто встал, вытащил один наушник и, ни на кого не глядя, двинулся в сторону выхода из зоны ожидания. В зоне транзита, в самом конце коридора, за герметичной дверью с предупреждающей надписью, была небольшая стеклянная капсула, предназначенная для тех, кому нужно было перебить нервы табаком, прежде чем снова стать идеальными. Он зашёл внутрь. Здесь пахло дешёвым аэрозолем, который пытался, но не мог перебить стойкий запах никотина. Под потолком гудела вентиляция, создавая мягкий белый шум. Чонгук достал пачку, вытащил одну сигарету длинными, уверенным движением пальцев — пачка была почти пуста. Прикурил. Сделал первую затяжку — глубокую, долгую, словно пытаясь выдохнуть вместе с дымом что-то тяжёлое, что накопилось за день, за неделю, за последние несколько месяцев. Его глаза, отражавшиеся в грязноватом стекле, были спокойны и одновременно насторожены. Внутри капсулы не было никого, кроме него. Это была редкая роскошь — минута, когда никто не смотрит, не снимает, не просит улыбнуться. Он выпустил дым тонкой струйкой вверх, наблюдая, как тот втягивается в решётку вентиляции. Сейчас ему хотелось просто тишины. Не музыки, не голосов, не просьб и не ожиданий. Сначала долететь. Сначала ночь над Атлантикой. А всё остальное — потом. Он докурил, потушил окурок в специальной урне, тщательно растерев его, словно хотел убедиться, что следов не осталось. Выдохнул последний раз, уже без дыма, и вышел обратно в стерильную чистоту зоны вылета. Когда Чонгук вернулся в зону ожидания, атмосфера там изменилась. Хосок и Юнги о чём-то перешёптывались и хихикали, украдкой поглядывая на Чимина, который, очевидно, снова уснул, и теперь его голова медленно сползала с подголовника. Намджун вернулся с каким-то буклетом, вероятно, из музея, который он посетил, и листал его, время от времени делая пометки в телефоне. Тэхён пытался сфотографировать спящего Чимина в максимально нелепом ракурсе. — Готов? — бросил Джин, мельком взглянув на Чонгука, и тут же снова уткнулся в экран. Чонгук кивнул. Не потому, что не хотел говорить, а потому что язык не слушался после нескольких дней разницы в часовых поясах и бесконечных перелётов. Он опустился в своё кресло, снова надел наушники и включил плейлист с тихим джазом. — Чонгук, — позвал его Намджун, отрываясь от буклета. — Ты посмотрел тот трек, о котором я говорил? Там в припеве интересная модуляция, я подумал, можно будет попробовать на репетиции. Чонгук вытащил один наушник, сделал вид, что задумался, и покачал головой. — Не успел, хён. В полёте послушаю. — Вот и хорошо, — Намджун улыбнулся своей мягкой, чуть застенчивой улыбкой, которая всегда появлялась, когда разговор заходил о музыке. — Лететь долго, будет время. Через двадцать минут объявили посадку. Сцена мгновенно пришла в движение — участники начали собирать вещи, натягивать маски и капюшоны, превращаясь в бесформенные, почти призрачные силуэты. Секьюрити выстроились в живой коридор. Кто-то из менеджеров пересчитывал посадочные талоны. — Все взяли? — прокричал он, перекрывая шум, но ответом ему было лишь молчаливое движение к выходу. Самолёт оказался новым, с большими креслами-капсулами, которые давали иллюзию полной изоляции. Чонгук занял своё место у иллюминатора. За окном уже сгущались сумерки, и огни аэропорта рассыпались золотыми блёстками по чёрному бархату взлётной полосы. Он вытащил телефон, отключил режим полёта — до команды стюардесс было ещё несколько минут. Скроллинг. Лента соцсетей текла ровным, равнодушным потоком. Кто-то постил закаты. Кто-то — фото еды. Бесконечный шум, который не имел значения. Вот — фото фанатов с их вчерашнего выступления, кто-то нарисовал его портрет, кто-то выложил видео, как Чимин улыбнулся в камеру. Твиттер — обсуждение новой песни, теории о предстоящем альбоме. Всё как обычно. Он скролил бездумно, почти на автомате, пока не наткнулся на пост: чёрно-белое фото, силуэт девушки с камерой, на фоне старой виллы. Подпись: «Съёмка для Prada, Крема. Спасибо команде». Пальцы зависли над экраном. Крема. Вспоминать о маленьком городке было очень,правда,очень приятно.Хоть событие было ужасным,чувство спокойствия контрастировало с болью утраты. Вау,он чувствует что то помимо перманентной усталости? Было приятно вспоминать недолгие моменты спокойствия,пару дней он почти смог быть обычным человеком,гулять,пить кофе утром,бегать по утрам,ходить по живописным местам и фотографировать,общаться с людьми. Наслаждаться всеми благами жизни,как обычные люди. Он подумал о той девушке на озере. О том, как она курила, глядя на воду, и казалась такой же уставшей. Окей. Дальше. Выдохнув и шмыгнув носом смотря вокруг себя,он продолжил. Его палец замер на одном видео — короткий фрагмент со вчерашнего концерта. Он на секунду включил звук: голоса, крики, знакомые до боли аккорды. Он смотрел на себя со стороны — человека на сцене,идеального,такого далёкого от того, кто сейчас сидит в этом кресле, в этой тишине, у этого окна. Закрыл глаза.Не туда ведут его мысли,хотелось просто выдохнуть. Парень одернув немного руках и спустив ткань вниз,глянул на ниточки браслета.Стало немного спокойнее. Рёв двигателей нарастал, самолёт выруливал на взлётную полосу. Где-то в соседних креслах Хосок что-то рассказывал Джину, и оба смеялись — тихо, приглушённо, чтобы не мешать остальным. Юнги уже спал, уронив голову на плечо и напялив маску для сна. Намджун, склонившись над ноутбуком, что-то старательно печатал, вероятно, те заметки о выставке, которыми хотел поделиться. — Уважаемые пассажиры, пристегните ремни, — голос стюардессы разлился по салону. Чонгук пристегнулся, откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Взлёт — это всегда странное чувство. Когда земля уходит из-под ног, а тяжесть в груди становится почти физической. Но он привык. Слишком много перелётов. Слишком много стран. Слишком много вокзалов и аэропортов, которые стали роднее любого дома. Самолёт оторвался от земли, и Лос-Анджелес остался где-то внизу — россыпь огней, которая медленно таяла в ночи. Пять часов полёта прошли в полудрёме. Чонгук просыпался каждые сорок минут — от сухости во рту, от того, что затекала шея, от невнятных голосов, которые пробивались сквозь сон. В какой-то момент он встал, потянулся и пошёл к стюардессам попросить воды. Коридор был пуст, только в проходе стоял Намджун, который тоже не спал, и они молча кивнули друг другу. Никаких слов не требовалось. Когда самолёт начал снижение над Лондоном, за окном всё ещё было темно — утренние сумерки только начинали разгонять тьму. Город под крылом казался бесконечным морем огней, расчерченным тёмными лентами Темзы. Чонгук смотрел на это с высоты, и на мгновение ему показалось, что он видит всё это впервые. Посадка была жёсткой — колёса ударились о бетон, самолёт несколько раз подпрыгнул, и кто-то сзади громко выдохнул. Чимин, проснувшийся за минуту до приземления, что-то неразборчиво пробормотал и Хосок прыснул в кулак. Руление по полосе, объявление стюардессы, щелчки отстёгивающихся ремней. Чонгук встал, достал рюкзак с полки, проверил, что телефон и документы на месте. Взгляд скользнул по остальным — все собирались молча, сосредоточенно. Только Тэхён что-то напевал под нос, а Юнги, кажется, досыпал последние секунды, стоя в проходе. Выход из самолёта. Длинный рукав, соединяющий борт с терминалом. Обычно это пространство давало несколько минут тишины, прежде чем мир снова обрушится на тебя всеми своими децибелами. Но сегодня тишины не было. Как только они вышли из зоны прилёта, их встретил звук — не просто шум, а именно звук: приглушённый, гудящий, похожий на улей. Толпа. Огромная, плотная, живая. Фанаты заполнили всё пространство за барьерами, и даже в шесть утра по местному времени здесь было несколько сотен человек. Плакаты, телефоны, крики — всё слилось в один непрерывный гул. — ЧОНГУК! ЧОНГУК! — выкрикивали голоса на разных языках. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Камеры телефонов поднимались над головами, как лес. Секьюрити сомкнулись плотным кольцом, но толпа напирала, и запах цветов и духов смешивался с запахом утренней прохлады и кофе. Чонгук опустил взгляд. Он научился этому давно — не смотреть в глаза, не выхватывать из толпы отдельные лица, не ловить чужие эмоции. Иначе было невозможно. Иначе каждое встревоженное лицо, каждая слеза и каждый выкрик «Посмотри на меня!» оставались под кожей на долгие часы. — Двигаемся быстро, без остановок, — прошептал менеджер у самого уха. Они шли. Быстро, почти бегом, но так, чтобы не выглядело, что они убегают. Хосок махал рукой, выбрасывая в воздух привычные сердечки. Чимин улыбался той особенной улыбкой, которая могла растопить всё, что угодно. Юнги хмурился — из-за яркого света и усталости. Намджун придерживал рюкзак, который пытался съехать с плеча. Тэхён поднял руку и помахал, сонно, но искренне. Чонгук шёл последним. Он тоже поднял руку — короткий жест, почти незаметный, но толпа ответила новым взрывом криков. Его капюшон был натянут так низко, что видны были только кончики волос и часть профиля. Он не улыбался. Сейчас у него не было сил на улыбку. Гул толпы постепенно затихал позади, когда они свернули в служебный коридор, предназначенный для вип-персон. Здесь было пусто и почти тихо, только эхо шагов многократно отражалось от высоких бетонных стен и гулко разносилось под сводами. — Давайте, ребята, до автобуса осталось метров двести, — сказал один из охранников, тяжело дыша. Чонгук перевёл дыхание. Город встретил их своей обычной лондонской погодой — серым небом, мелким дождём, который начался, как только они вышли на лётное поле, и холодным ветром, пробирающим под толстовку. Впереди ждал чёрный микроавтобус с тонированными стёклами, а за ним — новый день, новые репетиции и новая сцена. Он сел на заднее сиденье, стянул капюшон и прижался лбом к холодному стеклу. Мимо проплывал серый, влажный Лондон. Лондонские дни слились в один бесконечный поток звукоизоляции, зелёных лампочек на пульте и кофе, который остывал быстрее, чем они успевали его допить. Студия на окраине Ислингтона — их временное убежище на ближайшие пару дней — встретила Чонгука запахом старого дерева и кабельной пыли. Здесь они дорабатывали альбом. Тот самый, который ждали миллионы. И чем ближе становился релиз, тем тяжелее давались последние штрихи. Чонгук сидел в углу, на низком кожаном диване, поджав под себя ноги. В наушниках — свежий сведение вокала, его голос. Он попросил звукорежиссёра запустить трек ещё раз, потом ещё. Где-то на пятнадцатом прослушивании он наконец нашёл то, что искал: микроскопический провал в динамике на второй минуте, который никто кроме него не заметил бы. Но он заметил. И пока другие перекуривали в коридоре, Чонгук остался в кресле, внося правки в партитуру на планшете. — Чонгук-а, иди поешь, — Хосок заглянул в дверь с бумажным пакетом в руке. — Ты с утра только кофе пил. — Сейчас, — ответил Чонгук, не поднимая головы. Но «сейчас» растянулось на два часа. Он переслушал трек ещё три раза, поменял эквалайзер на средних частотах, уменьшил реверберацию на полдецибела. Потом записал поверх новую партию бэк-вокала — тихую, почти шёпотом, чтобы создать эффект присутствия. В наушниках его собственное дыхание звучало как чужое, и от этого становилось одновременно жутко и правильно. — Слушай, — сказал наконец Намджун, снимая наушники. — Все,хватит сегодня. Закругляемся. Все хорошо вышло. — Не могу, — ответил Чонгук, не отрывая взгляда от экрана. — Здесь что-то не так. Я чувствую. — Ты всегда чувствуешь. Но иногда чувства врут. - Намджун махает руками,жестикуляцией обозначая « чувак все» Чонгук промолчал. Намджун кивнул, и в этом кивке сквозила усталость — такая же, как у него. Они оба знали, что «почти» в их деле может означать ещё неделю работы. Чонгук забрал куртку, надел маску и вышел на улицу. Лондон дышал в лицо сыростью и запахом мокрого асфальта. Он закурил, прислонившись к стене студии, и долго смотрел на редкие проезжающие машины. Внутри нарастала тревога. Она поднималась откуда-то из глубины, из тех мест, куда он обычно не заглядывал. Но внутри, где-то глубоко, под слоем работы и усталости, разрасталась странная тревога. Не та, что связана с дедлайнами или качеством музыки. Другая. Липкая, неясная, как туман над озером. Она приходила по ночам, когда он ложился в кровать, и шептала: «Ты что-то упускаешь. Что-то важное». Он пытался игнорировать, засыпал под звук дождя за окном, но утром просыпался с тем же чувством. И сны. Сны продолжались. Каждую ночь — или почти каждую — они возвращались. Разные места, разные разговоры, но одна и та же девушка. Её голос, её жесты, то, глядя на воду, как трогала свой браслет. Лица он по-прежнему не помнил — только ощущения, которые оставались после пробуждения: тепло, спокойствие, и одновременно щемящую тоску по тому, чего не было в реальности. Сегодня он слишком устал, чтобы думать об этом. Руки дрожали от кофеина, глаза слезились от экрана. Он не находил ответа. Только чувствовал, как где-то под рёбрами свернулся холодный комок, который не разжимался. В гостиницу он вернулся за полночь. Разделся, принял душ. Вода была горячей, почти обжигающей, и это помогало заглушить внутренний шум. Потом он налил ванну — долгую, почти ритуальную — и лёг в неё, уставившись в потолок. В зеркальном отражении на смесителе он увидел своё лицо — уставшее, с тенями под глазами, с родинкой под губой, которую фанаты называли «ангельским поцелуем». Чонгук провёл пальцами по щеке, потом опустил руку в воду. Браслет на запястье намок, нитки потемнели, но он не снял его. Мысли текли медленно. Что за бред? Он с ума сходит? Мужчина вылез из ванны, вытерся, натянул пижаму. Лёг на кровать гостиничного номера. «Просто засни», — сказал он себе. — «Завтра снова студия. Завтра нужно закончить». Сон пришёл не сразу — подкрался, как крадущийся зверь, сначала обрывками звуков, потом запахами, и наконец — картинкой. — Опять ты, — услышал он голос. Не свой. Женский. Усталый, но с тёплыми нотками, которые грели откуда-то изнутри. А потом — знакомый звон. Как будто кто-то перебирает струны, но не гитары, а чего-то другого, невидимого. Обсерватория стояла на холме, с которого открывался вид на долину, укрытую вечерней дымкой. Старое, полузаброшенное здание с куполообразной крышей, которая когда-то раздвигалась, открывая небо для телескопов. Внутри пахло пылью, старыми книгами и чем-то сладким, неуловимым — может быть, смолой, может быть, просто временем, которое застыло здесь навсегда. Он сидел на широком подоконнике огромного арочного окна, выходящего на запад. Закат уже почти погас, оставив на горизонте тонкую полосу багрового, и первые звёзды зажигались одна за другой, как маленькие обещания. Она появилась из тени, как всегда — бесшумно, будто вытекла из темноты. Села на противоположный край подоконника, поджав под себя ноги. Сегодня на ней был свободный свитер серого цвета и джинсы, волосы собраны в небрежный пучок. Помолчали. В тишине было слышно, как где-то далеко кричала чайка — или не чайка, а что-то другое, похожее на неё. — Тяжёлый день был? — вдруг спросила она, поворачиваясь к нему. Чонгук не ответил сразу. Вдохнул глубоко, чувствуя, как сырой воздух заполняет лёгкие, и неожиданно для себя начал говорить: — Был но… — он помолчал — но внутри какая-то тревога. Непонятная. Будто что-то должно случиться, а я не знаю что. И от этого страшно. Он говорил, глядя куда-то в горизонт, и чувствовал, как слова ложатся на этот странный пляж, как камни на дно. Тяжело. Но правильно. — Ты понимаешь? — спросил он, поворачивая голову. Она кивнула медленно, не отводя взгляда. — Понимаю. У меня тоже сейчас… тревожно. Работа любимая, но от этого не легче. Чонгук смотрел на неё. На её лицо — живое, с мелкими морщинками у глаз, которых он не замечал в прошлые сны. На её руки, которые лежали на коленях. Он чувствовал странную близость — не физическую, другую. Будто они были знакомы очень давно. — А как ты справляешься с тревогой? — спросил он. — Есть у тебя свой способ? Она открыла рот, чтобы ответить, но замерла. Её взгляд упал на собственные пальцы, и она начала нервно сдирать кожицу с большого пальца — машинально, не глядя. Она глубоко вздохнула, набрала воздух, будто собираясь нырнуть, и начала говорить — Знаешь, наверное, никак. У меня нет прям действенного способа. Просто… я хотела сказать, что рисую или гуляю, часто слушаю музыку,очень часто на самом деле. А потом поняла, что я просто весь стресс и тревогу… в общем, работой. - начиная жестикулирвать руками,будто сама с собой говорила девушка. - А даже когда у меня есть время на спокойствие, я даже так не даю себе подумать о многих вещах, о том, что меня тревожит. Например, об одиночестве. Что в квартире как-то пусто. И что у меня… в общем, даже так: я включаю музыку, чтобы лишь бы мысли не слышать. Вот только сейчас это поняла. Голос её дрогнул в конце, но она быстро взяла себя в руки. Чонгук слушал, не перебивая. В её словах он узнавал себя — свою привычку затыкать тишину звуком, свою боязнь остаться наедине с мыслями. Он шмыгнул носом, подумал немного и сказал — В прошлый раз ты тоже была взвинченной. Знаешь, если думать об одиночестве… — он замолчал на секунду, подбирая слова. — С одиночеством мне, например, помогает справляться мой верный пёс. У меня доберман. Он повернулся к ней, и в его глазах появился тёплый, почти виноватый свет. — Удивительной окраски. Я, считай, спас ему жизнь. Он «бракованный». Его почти усыпили, мол, он необучаем, у него проблемы. Он никому нужен не будет. Я выкупил его. Мы долго занимались с кинологом. Он самый лучший. Он много значит для меня. Надеюсь, как и я для него. — Правда, я тоже не могу с ним видеться много из-за работы. И в это время за ним ухаживает брат. Я даже чувствую себя немного виноватым. Но не могу по-другому. Когда я приезжаю домой, я счастлив быть с ним дома. Просыпаться под его лай. Чувствовать себя с кем-то. Она слушала, не отрывая взгляда. А потом вдруг — Как его зовут? Чонгук улыбнулся — впервые за этот долгий, тяжёлый день. — Бам.. Его зовут Бам. Как ночь — повернув голову сказал он,поднимая руку рисуя в воздухе иероглифами имя пса. Она улыбнулась в ответ, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти родное. — Хорошее имя, — сказала она. Они снова замолчали. Волны набегали на берег,там вдалеке и каждый раз, когда вода касалась песка, серебристые крупинки вспыхивали на секунду, как маленькие звёзды. — А ты? — спросил Чонгук, не глядя на неё. — У тебя есть кто-то, кто ждёт дома? Она не ответила сразу. Чонгук почувствовал, как её пальцы снова начали нервно теребить что-то на запястье — там, где под рукавом свитера скрывался браслет. Такой же, как у него. — Никого, — сказала она наконец. — Только тишина. А Джин проснулась рывком, будто её кто-то выдернул из воды. Сердце колотилось, ладони были влажными, и в ушах всё ещё звучал его голос — спокойный, чуть хрипловатый, рассказывающий о собаке, о вине, о том, как трудно быть с собой. Она лежала на диване в гостиной Ю Джон, укрытая пледом. Рядом, на полу, на надувном матрасе, спала её подруга — раскинувшись звёздочкой, тихо посапывая, с телефоном, зажатым в руке. Они решили собраться,так давно не виделись между перелётами и бесконечной работой,посмотрев фильм,поболтав о всём на свете потом пили вино, и А Джин просто не захотела ехать домой. К пустой квартире, где тишина давила на уши. Она села, обхватив колени руками. За окном уже серело — раннее утро в Сеуле, город только просыпался, и где-то далеко сигналила машина. Лицо из сна уже начинало стираться, расплываться, как акварель под дождём. Она сжала браслет в кулаке, потом отпустила. Рядом завозилась Ю Джон, что-то пробормотала во сне, перевернулась на другой бок. А Джин улыбнулась краешком губ, легла обратно и уставилась в потолок. «как это?» — спросила она мысленно, зная, что ответа не получит.Но внутри, где-то глубоко, уже теплилось странное, почти забытое чувство. Будто она была не одна. Будто кто-то там, за гранью сна, тоже сейчас лежал и смотрел в потолок, думая о ней. Что конечно казалось чем-то немыслимым. А Джин резко села на диване, и первое, что она сделала — бросила взгляд на часы. Шесть утра. Шесть. Утра. В голове что-то щёлкнуло, и из горла вырвался полукрик, хриплый со сна. — Блять! Мне нужно выехать в семь. Она вскочила, запуталась в пледе, выругалась сквозь зубы и заметалась по гостиной Ю Джон, собирая свои вещи. Джинсы, футболка — где футболка? А, вон там, на спинке стула. Схватила, натянула прямо на ходу. Носки — один нашёлся под журнальным столиком, второй — чёрт знает где. Нашла в рюкзаке запасные, сунула ноги в каблуки на низком подъеме. Пока она кружила по комнате, словно юла, её взгляд то и дело падал на Ю Джон. Та спала, разметавшись звёздочкой, лицом в подушку, и даже не шевелилась. Мерное, глубокое дыхание. А Джин подавила вздох зависти. - Повезло же кому-то. Удивительно, но похмелья не было. Ни тяжести в голове, ни тошноты. Только лёгкое, почти приятное ощущение, будто кто-то аккуратно вычистил всё лишнее из её сознания, оставив только тишину. И сон. Этот сон — подоконник, и мужчина, который говорил о своей собаке так, будто рассказывал о чём-то сокровенном. А Джин мотнула головой, отгоняя воспоминания. Не время. Сейчас не время. Она влетела на кухню Ю Джон, открыла холодильник. Хлеб, сыр, лист салата — быстрый сэндвич. Впихнула в себя, почти не жуя, запила водой из-под крана. Вкуса она не почувствовала — мысли были уже там, на съёмке, на мероприятии, где её присутствие было обязательным. Потом — записка. Вырвала листок из блокнота, нацарапала быстрым почерком. « я уехала. Спасибо за ночь. В холодильнике сэндвич, и в пакетике — таблетки от головы, если вдруг. Целую. Джинни». Рядом с запиской положила два блистера — от головы и от желудка, мало ли. Маленькая забота, которая была ей свойственна, даже когда она сама была на взводе. Бам! — снаружи раздался сигнал такси. А Джин схватила рюкзак, камеру, ключи, проверила, что телефон на месте, и вылетела за дверь, стараясь хлопнуть тише, чтобы не разбудить подругу. Свежий утренний воздух ударил в лицо — влажный, пахнущий бензином и осенними листьями, хотя была ещё весна. Сеул просыпался. Где-то уже сигналили, где-то дребезжали ставни. А Джин нырнула в такси, назвала адрес и откинулась на спинку сиденья. — Минут сорок, если без пробок, — сказал водитель, косясь на неё в зеркало заднего вида. — Хорошо, — ответила она, доставая из рюкзака книгу. Надевая попутно наушники. «Убийство командора» Мураками. Она читала её уже вторую неделю, медленно, в перерывах между съёмками и встречами. Сейчас, в такси, пока за окном проплывали серые утренние улицы, она попыталась погрузиться в текст, но слова расплывались. Мысли всё равно улетали куда-то не туда, а чей-то голос говорил «Он самый лучший. Он много значит для меня». А девушка думала - что это мило, это так здорово, здорово, то с какой нежностью были сказаны эти слова парнем. Фотограф и сама размышляла о том,что хотела бы завести собаку, но никогда мысли не заходили дальше,не позволяла. Ведь зона ответственности настолько расширяется. Куда ей собаку? Она с собой то ужиться не всегда может. Но факт того,что одиноко было,оставался голым фактом. Помимо пары друзей и отца с которым она виделась редко, больше у неё никого нет. А Джин захлопнула книгу, положила на колени. Посмотрела в окно — уже выезжали на набережную Ханган, вода блестела серым свинцом под низким небом. Вчерашний вечер — хоррор, который она включила, чтобы отвлечься от мыслей, и который только добавил тревоги, нелепые сцены, от которых она вздрагивала каждые пять минут. Потом вино. Потом этот разговор с Ю Джон о работе, о будущем. А потом.. Сон. Странный, тягучий, с привкусом чего-то давно забытого. И это непомерное спокойствие, разлившееся по телу, и которое не исчезло даже после пробуждения. А Джин поймала себя на мысли, что сегодня она не взвинчена. Не сжата, как пружина, не готова взорваться от любого неосторожного слова. Она даже была… выспавшейся. Это слово показалось ей почти неприличным. Выспавшейся. Впервые за последние — она не помнила, сколько — недель? Она провела пальцами по браслету. Нитки мулине — выцветшие вдруг показались ей теплее обычного, будто сон оставил на них свой след. — Странная ты, — тихо сказала она себе, глядя на отражение в окне. Такси свернуло на нужную улицу, и впереди показалось здание студии — стеклянное, холодное, деловое. А Джин вздохнула, убрала книгу в рюкзак, поправила воротник футболки. Работа. Сегодня — важное мероприятие, и нужно быть в форме. Неважно, что в голове всё ещё звучит чей-то голос. Неважно, что сон не отпускает. Она — профессионал. Такси остановилось. А Джин расплатилась, вышла на тротуар, подняла лицо к утреннему сеульскому небу — серому, но без дождя. И улыбнулась. Сама не зная чему. - Пиздец. - прошептала, тяжко выдохнула девушка ,неловко оглядываясь. Мероприятие напоминало А Джин аквариум — огромный, стеклянный, с людьми вместо рыб. Они плавали вокруг, сверкая украшениями и дорогими часами, открывали рты в вежливых улыбках, и из этих ртов вылетали слова, которые она должна была запоминать, но не запоминала. Люди подходили, представлялись, вручали визитки, говорили,много «О, вы та самая А Джин, фотограф? Нам очень понравилась ваша последняя работа» «Давайте как-нибудь созвонимся, у нас проект в Милане» «Можно ваш контакт?» Она улыбалась, кивала, обменивалась любезностями, и всё это время где-то под рёбрами ныло. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль о том, что нужно было взять с собой банан или хотя бы протеиновый батончик, но, как всегда, некогда. Девушка присела на стул,как бы делая небольшую передышку. Только она хотела достать телефон. — А Джин! — к ней подплыла женщина в платье цвета фуксии, с чёлкой, которая, кажется, была сделана в прошлом десятилетии. — Какая встреча! Я видела вашу последнюю съёмку, это нечто! Вы невероятно чувствуете свет. Скажите, а где вы учились? — Спасибо, — улыбнулась А Джин, чувствуя, как мышцы лица начинают ныть от этой вежливой гримасы. — Я самоучка. Много практики. — О, самоучка! — женщина всплеснула руками, и её браслеты зазвенели с такой силой, будто она пыталась созвать духов. — Это так вдохновляет! Вы не хотите провести мастер-класс для наших юных дарований? Мы платим неплохо. «Юные дарования. Господи, спаси меня от юных дарований», — подумала А Джин, но вслух сказала — Я подумаю. Оставьте моим менеджерам ваши контакты. Женщина ушла, оставив после себя облако приторных духов. А Джин сделала глоток минералки — пузырьки ударили в нос, и она чуть не чихнула. Есть хотелось зверски. Утром она впихнула в себя только тот несчастный сэндвич, и теперь организм требовал возмездия. Желудок скрутило, и А Джин на секунду замерла, делая вид, что поправляет ремешок сумки. Глядя вокруг себя,девушка окинула взглядом закуски на столе,не то. «Сегодня я убью за кусок хлеба, — думала она. — Нет, за целую буханку. С маслом. И сыром. И ветчиной." К ней подошёл мужчина в идеально сидящем костюме — светлые волосы зачёсаны назад, на лице застыла вежливая полуулыбка. Представился владельцем небольшой галереи в Чхондамдоне, что-то говорил о выставке, о современных течениях, о том, что «поп-арт сейчас переживает второе рождение». А Джин слушала вполуха, кивала, улыбалась, а про себя повторяла как мантру «Чёрт бы его подрал с этими поп-артами. Моя жизнь гребанный арт-хаус, абстракция, что угодно. Чёрт бы подрал. Я сейчас упаду в голодный обморок прямо на его итальянские туфли». — Вы непременно должны прийти, — говорил мужчина, протягивая визитку. — Я уверен, наша коллаборация будет плодотворной. — Обязательно подумаю, — ответила А Джин, принимая визитку и тут же отправляя её в карман брюк, даже не взглянув на имя. Не успев перевести взгляд,она чуть ли не начинает топать ножкой о пол от обиды и нарастающей злости. Когда очередной гость — высокий, с бородкой и в очках без диоптрий — начал рассказывать о своей коллекции керамики, А Джин знала,ещё минута — и она скажет что-то не то. Или сделает не то. Голодная женщина - злая и жестокая женщина. Она ещё несколько минут делала вид, что внимательно слушает, пока мужчина не растворился в толпе. Тогда А Джин выдохнула, отошла к стене, прислонилась спиной к холодной колонне. Когда пауза между гостями затянулась, она незаметно скользнула к выходу из зала и свернула в коридор, где, как она помнила, были туалеты. Туалет оказался тихим убежищем. Мраморные стены, приглушённый свет, запах цветочного диффузора — всё это действовало успокаивающе, как мягкое одеяло после ледяного душа. А Джин зашла в кабинку, закрыла дверь на щеколду, села на крышку, ссутулившись, обхватив голову руками. И выдохнула. — Пиздец, — прошептала она в пустоту. Голос прозвучал глухо, — Просто пиздец. Она сидела так минуту, другую, глядя на дверь с крючком. Потом достала телефон, открыла контакт Ю Джон. Нажала вызов Здесь, в стерильной тишине туалета, где пахло цветочным освежителем и дорогой сантехникой, можно было не улыбаться. Можно было закрыть глаза и чувствовать, как гудит голова, как ноют ноги в этих дурацких туфлях на низком каблуке, как живот скручивает от голода, который она уже перестала замечать. Она сидела так минуту, другую, слушая, как где-то за стенкой шумит вентиляция, а в соседней кабинке кто-то поправляет макияж и говорит по телефону. — Ты живая? Не болеешь? — спросила она, когда подруга взяла трубку. В голосе А Джин слышалась усталость. — Живее всех живых, — ответила Ю Джон, и по её голосу было слышно, что она только что проснулась. — Спасибо за таблетки и записку. Ты ангел. Как там потуги? — Не потуги, а высокое искусство, — усмехнулась А Джин. — Поп-арт, мать его, переживает второе рождение. Ты не поверишь, ко мне подошёл один тип в костюме дороже моей квартиры и минут десять рассказывал, как Уорхол изменил его жизнь. Я кивала, улыбалась, а сама думала только о том, где здесь можно украсть бутерброд. Ю Джон засмеялась — раскатисто, с придыханием. — О, я таких знаю. Они ещё любят говорить «перформанс» и делать загадочное лицо. — Вот именно! — А Джин откинула голову на стену кабинки, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает. — А ещё была дама с собачкой в сумке. Собачка — крошечная, похожа на крысу, а она сама всем рассказывала, что это её «эмоциональный ассистент». Я хотела спросить, ассистирует ли он ей в переговорах о контрактах, но сдержалась. — Ты прям героиня, — хмыкнула Ю Джон. — Я бы не сдержалась. Ю Джон снова засмеялась, и А Джин почувствовала, как смех разгоняет остатки тумана в голове. — Слушай, — сказала Ю Джон после паузы. — А чего ты от меня хотела? Просто поболтать или что-то случилось? А Джин замялась. Провела пальцем по браслету, который сегодня почему-то казался теплее обычного. — Да так…считай ты просто спасаешь меня от этого ужаса.. Просто устала. И ещё… ты знаешь, я сегодня выспалась. Впервые за долгое время. Странно, да? После вчерашнего вина, после этого ужасного фильма. И сон был… спокойный. Такой, после которого просыпаешься и не хочешь ругаться с миром. Ю Джон помолчала. — Это хорошо, — сказала она тихо, без обычной насмешки. — Может, тебе стоит чаще смотреть ужасы и пить вино. — Может, — ответила А Джин и вдруг добавила, сама не зная зачем — А ты веришь, что сны что-то значат? — Боже, А Джин, не начинай. Я не психотерапевт. Иди лучше съешь что-нибудь, у тебя голодный голос.Ты с ума сходишь. — Ладно, — улыбнулась А Джин. — Давай. И не забывай, что ты — талант. Даже когда усталая и злая. Они попрощались. А Джин убрала телефон, посидела ещё минуту, глядя на дверь кабинки, на узор на плитке, похожий на застывшие волны. Наконец мероприятие подошло к концу. Люди начали расходиться — кто-то к выходу, кто-то к бару за последним бокалом шампанского. А Джин не стала задерживаться. Выскользнула на улицу, и холодный вечерний воздух ударил в лицо, прогоняя остатки душной галерейной атмосферы. Где-то вдалеке уже зажигались огни, и Сеул потихоньку переходил в ночной режим — неон, фары такси, мелькающие вывески. Она решила прогуляться. Прошла квартал, потом второй, глядя на свои кеды, на брусчатку, на лужи, оставшиеся после вчерашнего дождя. Мысли разбегались, как те самые люди в аквариуме, и она поймала себя на том, что не помнит ни одного лица из тех, кому улыбалась сегодня. Достала телефон, нажала на вызов. Гудок. Второй. Третий. — А Джин? — голос отца звучал бодро, несмотря на поздний час. — Ты чего не спишь? — Пап, привет. Только с работы. Вернее, с мероприятия. Устала как собака, есть хочу. — Она говорила и улыбалась — А у тебя как? Что нового? — Да всё то же. Розмарин подрезал, сосед банкой тушёнки угостил. Говорит, сам закатывал. Я сомневаюсь, но есть будем. А Джин рассмеялась — негромко, в трубку. — Пап, ты бы хоть сходил в магазин, а не питался соседскими консервами. — А зачем? Я и так хорошо живу. — В его голосе слышалась та самая лёгкость. Они поговорили ещё минут десять — о погоде, о том, что кот соседа опять перелез через забор, о том, что А Джин нужно купить новую куртку, потому что старая уже прохудилась. Будничное, тёплое, родное. Положив трубку, она почувствовала, как узел в животе немного ослаб. Она поймала такси, но, когда машина остановилась у знакомого дома, не пошла сразу к подъезду. Вместо этого А Джин свернула в соседний сквер, решив пройтись. Вечерний Сеул дышал влажной свежестью — только что прошёл короткий дождь, и асфальт блестел под фонарями, отражая жёлтые круги. В воздухе пахло мокрыми листьями и чем-то сладким. Она шла медленно, глядя под ноги, переваривая разговор с отцом. Тёплый, будничный, ни о чём и обо всём сразу. Закончив разговор. Рука сама потянулась в карман. Наушники,сигареты. Она вставила их в уши, включила плейлист, первый попавшийся, без разбора. Поднесла к рту сигарету,зажала меж губ. Зажгла. Заиграл Стинг — старая песня, из тех, что крутили по радио, когда она была ребёнком. «Fields of Gold». А Джин не знала слов, но мелодия зацепила что-то глубоко внутри. Она шла, и город вокруг становился декорацией к кинофильму: витрины магазинов, редкие прохожие, пара целующихся у фонаря, старушка с тележкой из супермаркета. Звуки приглушала музыка, и А Джин чувствовала себя невидимкой — такой, которая может смотреть, но на неё не смотрят. Она дошла до своего района, свернула во двор, поднялась на лифте. Ключ повернулся в замке с привычным щелчком. Дома было темно и тихо. Пыльно — она не убиралась уже неделю. А Джин скинула туфли, прошла на кухню, заварила чай,имбирь с лимоном, чтобы успокоить ноющий желудок, откусила кусок хлеба с маслом и почувствовала, как жизнь потихоньку возвращается в тело. Пройдя вглубь, включила настольную лампу, достала из ящика старенький скетчбук и карандаши. Но прежде чем сесть, она включила музыку — громче, чем обычно. Снова Стинг, потом что-то джазовое, потом инди — случайный плейлист. А Джин отставила чашку и, сама не зная зачем, начала танцевать. Неловко, одними плечами и бёдрами, под ритм, который сама себе задавала. Вспоминала день,этикетки с именами, которые она уже забыла, фальшивые улыбки, чьи-то руки, пожимающие её ладонь. И где-то между всем этим — тихая радость от того, что вечер закончился, что она дома, что можно снять маску и быть собой. Танцевала искренне.Тихо напевала песню. Внутри отпускало. Усталость не исчезла, но стала мягче — как старый плед, которым укрываешься от всего мира. Потом музыка сменилась на медленную, и А Джин остановилась. Выдохнула. Села, прислонившись спиной к дивану. Начала рисовать. Сначала — цветок. Простой, полевой, с тонким стеблем и лепестками, которые она штриховала то сильнее, то слабее, придавая объём. Потом — девушка. Силуэт, волосы, падающие на плечи, и в руках — стебель гвоздики. А Джин водила карандашом, и вдруг с удивлением поняла, девушка похожа на неё. Так же сидит, чуть ссутулившись, так же смотрит в сторону, будто ждёт кого-то. Или не ждёт — просто смотрит. Она отложила карандаш, перевернула страницу. И замерла, вздохнула. Парень из сна,идея сама вспыхнула в сознании. А потом она снова взяла карандаш и подумала о нём. «Попробуй», — сказала себе А Джин. «Хотя бы что-то». Она начала рисовать — быстро, почти лихорадочно, боясь упустить детали, которые таяли, как утренний туман. Тёмные волосы, падающие на лоб. Чёткая линия челюсти. И родинка — маленькая, чуть заметная, под нижней губой. Это она запомнила. Это она успела. А дальше — ничего. Глаза — не помнила. Нос — не помнила. Выражение лица — стёрлось, растворилось, оставив только смутное ощущение тепла, которое он излучал, когда говорил или когда шмыгал носом, не замечая этого. А Джин отодвинула скетчбук, откинулась на спинку стула, уставилась в потолок. — Ничего, — сказала она вслух. — Я ничего не помню. Волосы — да. Родинка — да. Ощущение, что он смотрел на неё так, будто видел насквозь — да. Но лица — нет. Будто кто-то стёр его нарочно, оставив только детали, Музыка всё ещё играла — Стинг сменился кем-то более ритмичным, с тяжёлыми басами, от которых слегка вибрировал пол. А Джин сидела, сжимая в руках карандаш, и чувствовала, как внутри нарастает глухое раздражение. На себя. На то, что не может вспомнить. На то, что лицо из сна ускользает, как вода сквозь пальцы, оставляя только родинку под губой и смутное ощущение тепла.Но образ не складывался в целое. Она резко ткнула пальцем в экран телефона, останавливая музыку. Тишина ударила по ушам — такая громкая, что стало не по себе. А Джин вскочила на ноги и заметалась по комнате — от окна к дивану, от дивана к столу, как персонаж из старого мультфильма, у которого внутри всё кипит, а выхода нет. Руки сами сжались в кулачки. — Да почему не получается-то?! — выкрикнула она в пустоту и легонько заколотила кулачками по вискам, будто надеялась вытрясти из головы забытые черты. — Почему?! Браслет на запястье больно впился в кожу. Она замерла на секунду, тяжело дыша, и в этот момент телефон на столе завибрировал. Коротко, два раза — сообщение. А Джин схватила телефон, бросила взгляд на экран и, не читая, рухнула на кровать — спиной на прохладное покрывало, раскинув руки в стороны. Подняла телефон над лицом, прищурилась. Ю Джон: «Не забудь, завтра вылет в 8 утра. Встречаемся в аэропорту. Ю Джон». А Джин смотрела на эти буквы, и они не вызывали ничего — ни раздражения, ни тревоги, ни даже обычной усталости от очередного перелёта. Просто… пустота. Она оставила сообщение прочитанным. Просто нажала на кнопку выключения экрана. Плюхнулась на кровать. Телефон выскользнул из пальцев, ударился об пол — глухо, нестрашно. А Джин не шевельнулась. Не полезла поднимать. Только лежала, глядя в белый потолок, где ночник рисовал причудливые тени. Она глубоко вздохнула — так, что грудная клетка расширилась, а потом медленно, очень медленно выдохнула. Закрыла глаза. Тишина обняла её, как старая, знакомая подушка. Где-то за стеной сосед включил телевизор, но звук был приглушённым, далёким. Браслет на запястье постепенно остывал, возвращаясь к обычной температуре тела. А Джин не стала двигаться. Не стала раздеваться, не укрылась одеялом. Просто лежала на кровати в джинсах и футболке, с заплетёнными в пучок волосами. Дыхание выровнялось, веки стали тяжёлыми. Телефон на полу молчал. «Дурацкое воображение». А Джин стояла посреди детской площадки. Пустой. Качели раскачивались сами по себе — медленно, со скрипом, будто на них кто-то невидимый сидел. Горка блестела в лунном свете, и песочница была засыпана не песком, а чем-то серым, похожим на пепел. За площадкой темнело здание — детский сад, судя по рисункам на стенах, но окна были заколочены досками, а дверь перевязана цепью. А Джин оглянулась. Никого. Только тени, которые не слушались законов физики и ползли по земле в разные стороны. Она хотела крикнуть, позвать кого-то, но не знала чьё имя произнести. И тут чья-то рука легла ей на плечо. Она резко обернулась — и заорала. — ААААА! ПОЧЕМУ ТЫ СНОВА?! Парень стоял перед ней — в чёрной толстовке, с растрёпанными волосами и испуганными глазами. Он тут же выставил ладони вперёд, как будто защищался от удара. — В смысле? — смущенный и явно не понимающий что происходит,стоит парень. — Тише! Тише, это я! — А я тебя не звала! — А Джин продолжала кричать, хотя интонация уже сменилась с панической на возмущённую. — Я вообще хотела сегодня отдохнуть от тебя! Нормально! А ты... на тебе! — Я не виноват! Что я сделал! — он тоже повысил голос, но скорее от растерянности. Она открыла рот, чтобы ответить что-то едкое, но за спиной у него, в тени детского сада, что-то зашевелилось. Сначала А Джин решила, что ей показалось. Но потом из дверей вывалилось ОНО. Ростом под два метра. Синее, пузатое, с огромными круглыми глазами, которые горели красным, и с клювом — нет, не клювом, а пастью, полной мелких, как иголки, зубов. Оно улыбалось. Нет, оно скалилось. И говорило детским, противным, леденящим душу голоском — Пор-р-р-роро хочет игр-р-рать! Пороро съест тебя! А Джин замерла на долю секунды, узнавая искажённые черты. Это же… это же… чёрт возьми, Пороро? Тот самый милый пингвин из её детства?! Но вместо шапочки-ушанки у него на голове торчали рога, а крылья превратились в длинные костлявые лапы. — АААААА! — заорала она снова, на этот раз от настоящего ужаса. — ЭТО ПОРОРО-УБИЙЦА! Парень схватил её за руку — резко, сильно, не спрашивая разрешения. — Бежим, дура! И они побежали. - ЧТО ТЫ СКАЗАЛ ТУПЕНЬ,САМ ДУРА - выпалила А Джин. — Я итак злая, я хочу есть,нормально поспать, а ты… ты… — Что я? — он поднял бровь. — Слишком… — Слишком наглый! — парировала она, но в голосе уже не было крика Позади раздавался топот — тяжёлый, чавкающий, как будто кто-то бежал по болоту. Пороро ломал качели, сшибал горки, его красные глаза освещали путь, как фары грузовика. А Джин неслась,переодически пугаясь и крича, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни деревьев, которые, казалось, вырастали из асфальта специально, чтобы её задержать. — Стой! — крикнул он на бегу. — Хватит орать! Ты привлекаешь его! — Я не ору, я выражаю эмоции! — выдохнула она, не сбавляя громкости. — А ты почему не орёшь?! Ты вообще человек?! — Я смотрел фильмы ужасов в детстве, меня этим не напугать! — он перепрыгнул через поваленное дерево, потянул её за собой. — Но Пороро в моём списке страхов, знаешь, был на последнем месте! Я больше боялся клоуна из «ОНО» Они выскочили на поляну, посреди которой стояла старая телефонная будка. Дверь была открыта. Они влетели внутрь, захлопнули за собой хлипкую стеклянную дверь, и Пороро врезался в неё снаружи, оставив жирный след клювом. Стекло задребезжало, но выдержало. Монстр бился в будку, как птица в окно, а они стояли, прижавшись друг к другу, тяжело дыша. А Джин чувствовала его плечо, его дыхание, запах. — И что теперь? — прошептала она, глядя, как Пороро царапает стекло. — Я думаю, — ответил он, и его голос дрожал от бега, но в нём уже прорезалась насмешка. — Ты когда-нибудь смотрела «Пороро» — Это мой любимый мультик был! — возмутилась она. — Ага, а теперь он хочет нас сожрать. Ты не думала, почему? А Джин замерла. Мысли заметались. Вспомнила эпизод, когда Пороро потерял друга, когда ему было грустно, когда он боялся темноты… — Он не злой, — сказала она вдруг. — Он просто… одинокий. Она осторожно шагнула к двери. Парень попытался перехватить её, но она отмахнулась. — Пороро, — позвала она тихо, почти ласково. — Иди сюда, маленький. Монстр перестал биться. Его красные глаза моргнули и стали… серыми. Обычными, как в мультике. — Пороро хочет дружбы, — произнёс он уже обычным, не страшным голосом. — Пороро не хочет есть. — Я знаю, — сказала А Джин. — Ты просто перепутал. Пойдём поищем твоих друзей, хорошо? Пингвин всхлипнул — и вдруг уменьшился, превратился в нормального, плюшевого, с шапочкой на ушах. Ткнулся носом в её ладонь. Девушка опустилась на колени,легонько обнимая маленького уже не монстрика. Парень смотрел на это с открытым ртом. — Ты… ты просто поговорила с ним? И всё? — А что ты думал, монстров всегда нужно убивать? — она подняла на него усталые глаза. — Сила «дружбы» — поднимая руки вверх девушка изобразила руками кавычки. Он замолчал. В его взгляде мелькнуло что-то — не то уважение, не то узнавание. Пороро повернулся и ускакал в лес, радостно крича «Пороро нашёл друзей!» Остались только они двое — и старая телефонная будка посреди поляны. А Джин опустилась на пол, обхватив колени руками. Выдохнула. — Господи, какой же ты странный сон,надо же такому присниться… Он сел рядом, тоже на пол, вытянув длинные ноги. — Сам ты странный. Это ты монстра перевоспитывать полезла. — А что мне нужно было делать? Орать и дальше? — Ну… да, наверное. - украдкой на нее глянул парень. Она фыркнула. Внутри, где-то под рёбрами, зашевелилось что-то тёплое — не то смех, не то облегчение.Тишина затянулась. Луна светила сквозь мутное стекло будки, и тени от деревьев плясали на асфальте. — Слушай, — сказала А Джин, не глядя на него. — А что ты любил в детстве? Ну, мультики там или ещё что-то? Он повернул голову, посмотрел на неё — долго, внимательно, с лёгкой усмешкой. — Ты серьёзно? Сейчас, после погони за Пороро-убийцей, ты спрашиваешь о детстве? — А что такого? Мне интересно. Он заговорил, чуть медленнее, чем обычно — «Приключения Тинтина». У меня были все комиксы. И ещё «Король Лев» — я знал текст наизусть и подпевал на английском, хотя ни слова не понимал. А ты? — «Мой сосед Тоторо». И «Унесённые призраками». Я хотела научиться летать на Юбабе, представляешь? А Джин тихо засмеялась. — А еще я притворялась,что не слышу,когда хотела досмотреть «Сейлор Мун». Помню, как спряталась под одеялом с маленьким телевизором, чтобы родители не видели. А они всё равно заметили — по свету из-под двери. — И что тебе было? — Ничего. Папа только головой покачал и сказал «Будешь плохо видеть — не жалуйся». Он улыбнулся — А Джин увидела его улыбку полной,такой (красивой?) И подумала. — А ты был пай-мальчиком? — спросила она. — Нет, — сказал он честно. — Я был тем, кто разбивает коленки, забывает учебники и рисует на обоях. Но мама всё равно говорила, что я золотой. А потом и хены. Наверное, поэтому я таким и стал. Она хотела спросить, кем именно «таким», но не успела. А Джин проснулась рывком, будто кто-то дёрнул её за шкирку. Глаза распахнулись в темноту, сердце колотилось где-то в горле, дыхание рвалось короткими, хриплыми выдохами. Она не понимала, где находится — кровать, потолок, телефон на полу, за окном ещё темно. Или уже светло? Часы показывали начало шестого. — Прелестно, — прошептала она сквозь зубы, проводя дрожащей рукой по лицу. — Просто супер. Голос прозвучал хрипло, чужим. Она не знала, к кому обращается — к себе, к этому дурацкому сну, к тому парню, который опять явился без спроса. Телефон на полу взорвался трелью — входящий звонок, следом уведомление, ещё звонок, ещё. Экран мигал в такт вибрации, отбивая дробь по паркету. Ю Джон. Конечно, Ю Джон. А Джин не ответила на сообщение, и теперь та названивала, как пожарная сирена. Она не сразу потянулась за телефоном — сначала просто смотрела, как он танцует на полу, и чувствовала странное, почти детское желание не брать трубку, забиться в угол, накрыться одеялом с головой и сделать вид, что её не существует. Но «взрослая» часть её сознания пересилила. Она сползла с кровати, подняла телефон, сбросила звонок и быстро набрала в мессенджере.

А Джин:

«Всё нормально. Не спится. Буду в аэропорту вовремя »

Ю Джон: «Ты выглядишь как?»

А Джин:

«Как обычно».

Ю Джон: «То есть как сонный ёжик. Поняла. Жду». А Джин выключила экран и уронила голову на руки. Браслет на запястье — тёплый, почти горячий — коснулся щеки. Только телефон снова зажужжал — на этот раз напоминание о будильнике, который она поставила на шесть тридцать. Вставать. Собираться. Ехать.