6 - Кто ты?

6 глава

Дни в Креме превратились в мёд, разлитый по времени густой, немного вязкий,липучий,был ли то мёд в действительности? А Джин ловила себя на том, что каждый день просыпается с мыслью «Ещё немного, ещё несколько часов, ещё один закат» Она фотографировала город так, будто снимала прощальный альбом, каждый угол, каждую трещину на стене, каждую кошку, греющуюся на солнце.Было важным запечатлеть все "от и до" Отца готовящего завтрак или его спину на очередной прогулке по городу,места по которым они ходили. Крема стала для девушки некоторой отдушиной,тихой гавань.Не счесть,какое удовольствие и спокойствие она испытывала каждый вечер в который выходила из дома со своими верными компаньонами таких вечеров - наушниками и бутылкой воды в руке. Последний вечер выдался тёплым,ласковым, с розовым закатом и запахом глицинии, которая цвела у соседского забора. Вечерами отец с дочерью сидели на веранде, пили красное вино, и молчали. Но в последний день тишина была тяжёлой,растянутой, как стеклышко что вот-вот лопнет. -  Завтра рано вставать, всё собрала? -  отставляя бокал,сказал наконец отец.  - Почти... Осталось только… ну, ты знаешь. Сказать «до свидания» - глянув на мужчину сказала А Джин  Отец усмехнулся.  - Ты не умеешь прощаться. Ещё ребёнком плакала, когда мы уезжали из гостей.  -  Все неправда - смешком возразила А Джин, хотя в горле стоял ком. - Ну конечно, я не скажу никому. - Саркастично смеясь поддержал мужчина.Он положил ладонь на её руку, тёплую, морщинистую.Говорить особо не хотелось,хотелось быть в моменте.  А Джин сдавленно рассмеялась и уткнулась носом ему в плечо. Так они и сидели, пока звёзды не выползли на небо, а вино не закончилось,что было символичным знаком,что пришел конец этим теплым денькам.   Утро было серым. Не дождливым,предрассветным, когда воздух ещё не прогрелся, а птицы только начинают свои трели. Такси приехало раньше, чем хотелось бы. А Джин стояла у калитки, держа в руке чемодан и рюкзак с техникой. Отец вышел следом, в старой куртке, небритый еще сонный.  - Ты звони,не пропадай - сказал он.    - Пап, я звоню, - напомнила А Джин.  - Знаю. Но ты звони всё равно.   Она обняла его, крепко, как в детстве, когда боялась темноты и грозы. Отец пах кофе, старым деревом и чем-то родным, что невозможно описать словами.   - Я люблю тебя пап, - сказала она в его плечо.  - И я тебя, дочка.   Таксист терпеливо ждал. А Джин забралась на заднее сиденье, пристегнулась и не оборачивалась,знала, что если обернётся, то не уедет. Машина тронулась, и Крема поплыла за окном Виа Рома, кофейня с полосатыми маркизами, церковь Санта-Мария делла Кроче, мамино озер - где туман всё так же стелился по воде. А Джин смотрела и запоминала,каждый кусочек.   В аэропорту Бергамо она выпила эспрессо (отвратительный, как и везде в аэропортах), села в самолёт и, когда двигатели загудели, а земля начала удаляться, позволила себе закрыть глаза.   Сон пришёл сразу. - Ты уезжаешь.   Голос. Мужской. Знакомый и чужой одновременно. В этом сне не было картинки только темнота, голос и ощущение чьего-то присутствия рядом.   - Да - ответила А Джин.  - Ты вернёшься?  - Не знаю.   Пауза. Потом голос сказал тише, почти шёпотом:   - Браслет не снимай.   - Зачем? - спросила она.   - Он приведёт тебя туда, где нужно.   А Джин резко распахнув глаза,проснулась.Стюардесса вопрошающим взглядом предлагала воду. Она моргнула, посмотрела в иллюминатор - облака, бескрайнее небо. Браслет на запястье. Она провела по нему пальцем и подумала:   «Сны. Чёртовы сны. Началось ещё в Креме, и теперь не отпускают».   Сеул встретил её привычной суетой,толпы в аэропорту, гул голосов, рекламные щиты, которые сменяются один за другим каждую неделю. А Джин надела маску,поймала такси и назвала адрес своей квартиры. Машина нырнула в поток машин, и она откинулась на спинку, чувствуя, как усталость наваливается свинцовым одеялом. Дома было пыльно. Две недели отсутствия и уже слой пыли на подоконниках, вялые цветы в горшке,холодильник, в котором остался только соевый соус и полбанки кимчи. Она не стала разбирать чемодан,к чёрту, упала на кровать лицом в подушку и провалилась в сон.   На следующий день позвонила Ю Джон.   - Я знаю, что ты прилетела,ты дома? Ай конечно ты дома,жди,скоро буду.Есть разговор.   Они встретились в небольшом кафе около дома. Ю Джон была такой же - длинные волосы, острый взгляд, кофе без сахара и папка с документами, которая почти всегда была с ней. Красивая фигура и достоинсво, на которое заглядывались не только мужчины, но и многие девушки.Не сказать что я была исключением.Она была невероятной Вот уже несколько лет моя университетская ,позже уже и лучшая подружка была мне менеджером,что получалось у нее с большим чувством,она делала свою работу с чувством,тактом,так же как и А Джин вникала в фотографию.Что сказать - хорошо когда вы одного поля ягоды,гребаные перфекционисты не терпящие разлада где бы то ни было.   - Рассказывай, как Италия? Кроме Prada? - потребовала Ю Джон, усаживаясь на диван и поджимая ноги.   А Джин пожала плечами.   - Нормально. Ты же знаешь, папа там. Повидались. Походили по местам.   - А похороны? - Ты не говорила о них.   - Честно,я не особо хочу об этом,нормально.Просто чувствую себя странно,самозванкой - А Джин нахмурилась,давая понять,не сейчас. - Лаадно... Ты выглядишь… - Явно поняв подругу с полуслова, Ю Джон отпив кофе,не стала расспрашивать, быстро переводит тему рассматривая А Джин.   - Уставшей? - подсказала та.   - Нет. Спокойнее. Как будто что-то нашла там, в Италии.   А Джин пожала плечами.   - Нашла,может немного себя.   Ю Джон кивнула, не настаивая.   - Окей по делу,Calvin Klein подтвердил даты,немного сдвинули,но окей.Через месяц,Нью-Йорк, студия, но возможны и натурные съёмки,что вероятнее. Я сброшу тебе брифинг. Она помолчала. - И ещё. Есть предложение от одного корейского бренда. Портфолио пополнить. Просят тебя и ещё несколько фотографов. Оплата хорошая, но сроки жёсткие. Возьмёшь?   - Дай подумать,естественно - ответила А Джин.   - Молодец,но правда ты себя совсем не жалеешь,только прилетела,хватаешься,но хватка деловая,у них очереди километровые.   Они проговорили ещё час, о ценах, о локациях, о новых объективах, которые А Джин давно хотела купить. Потом разошлись. А Джин пошла домой пешком, через парк,засунув в уши свои излюбленные наушники. У каждого свой способ избегать и погружаться в себя,у неё такой.Долгие прогулки и музыка.Парк уже изученный вдоль и поперек,девушка рассматривает все так,будто не видит все эти стены,бордюры,кривые стволы деревьев в сто и первый раз. Проходя мимо рекламных щитов,взгляд падает на один огромный, во всю стену - лицо. Мужчина в тёмной одежде,томно смотрящий на неё сверху вниз с микрофоном в руке. Крупные буквы гласили: «BTS. Воссоединение. Тур "Again"». А Джин задержала взгляд на секунду. Что-то кольнуло в груди - смутное, неясное, как дежавю.Новости о группе девушке уже попадались и не раз,но такой реакции от себя она не ожидала,девушка тихо прошептала себе. -ещё ты на билборды не заглядывалась,бедолага. - Покачав головой пошла дальше.   Недели летели одна за другой.   А Джин погрузилась в привычный ритм, утром - кофе и проверка почты, днём - встречи, созвоны, постпродакшн, вечером - редкие выходы в город с друзьями, которые заканчивались тем, что она уходила первой, потому что уставала от шума. Она работала над проектом,над идеями для Calvin Klein, искала вдохновение, пересматривала старые работы, но внутри неё что-то изменилось. Какая-то маленькая трещина, через которую просачивались мысли, которых раньше не было.  Она думала об отце - как он там один, в Креме, в доме, где каждая стена помнит любую мелочь. Думала о маме - о том, что уже пару месяцев,четыре года, как её не стало. Думала о Минхо - о том, что жизнь обрывается не только у старых. И иногда, в те редкие минуты, когда она позволяла себе замереть, она думала о незнакомце в маске.   Но лицо она не помнила. Только голос - хрипловатый, усталый, похожий на её собственный.   Сны продолжали сниться.   Не каждую ночь, но А Джин начала замечать закономерность. Снились они в те дни, когда она была особенно уставшей - после долгих съёмок, после бессонных ночей за обработкой фото. В этих снах было что-то от Кремы: старые улочки, запах розмарина, звон колоколов. Но лица всегда оставались размытыми, и только голоса чужие, но почему-то знакомые,звучали отчётливо.Сны тянулись и были теплым местом,продолжались одни за другим   Однажды ночью, через пару недель после возвращения в Сеул, сон вернулся.   Сон пришёл не сразу. Сначала была только темнота густая, тягучая, как смола. А потом где-то далеко, на самой границе слышимости, родилась музыка.   Не та, что играет в наушниках, когда бежишь по утреннему Сеулу, торопясь на встречу. Другая. Живая. Струны гитары перебирают аккорды, и голос - низкий, чуть хриплый, с лёгкой вибрацией на высоких нотах  вытягивает слова медленно, будто пробуя их на вкус.   «Tell me, am I ever gon' feel again? Tell me, am I ever gon' heal again? Got a shot glass full of tears…»   А Джин не узнала песню. Но мелодия зацепила что-то глубоко внутри - там, где обычно прячутся воспоминания, которые не можешь вспомнить, но чувствуешь.   Она пошла на звук.   Ноги ступали по мягкой траве, влажной, пахнущей рекой и нагретым за день камнем. Вокруг был вечер, но не тот, городской, с фонарями и светофорами, а какой-то другой,первозданный, когда небо ещё хранит отблеск заката, а звёзды уже начинают зажигаться одна за другой. Река текла медленно, почти не двигаясь, и её гладь отражала лиловые облака.   Человек сидел на большом плоском камне у самой воды. Спиной к ней, чуть ссутулившись, гитара на коленях, пальцы перебирают струны не глядя, на автомате, будто делали это тысячи раз. Он был в чёрном футболка, джинсы, тёмные волосы падают на лоб, и ветер играет с ними, поднимая и опуская.   А Джин остановилась в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. Песня закончилась, и голос затих, оставив после себя только плеск воды и далёкий крик ночной птицы.   - Не стесняйтесь, - сказал он, не оборачиваясь. Голос был таким же, как во сне, хрипловатым, усталым, но в нём чувствовалась странная мягкость. - Я редко кусаюсь.   А Джин сделала шаг вперёд, потом другой. Села на край камня — достаточно далеко, чтобы не нарушать границы, но достаточно близко, чтобы видеть профиль.   - Вы хорошо поёте, - сказала она. - Что это за песня?   - Моя - ответил он, опуская гитару на колени. Я написал её… недавно. Про то, как иногда хочется выпить, но стакан всё равно остаётся полным слёз. Глупо, наверное.   - Не глупо - ответила А Джин, глядя на реку. - Иногда слёз больше, чем всего остального. И выпить их нельзя.   Он повернул голову, и в свете уходящего дня она увидела его лицо — не размытое, как в прошлых снах, а чёткое, живое. Тёмные глаза, родинка под нижней губой, линия челюсти, которая казалась вырезанной из мрамора. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, и в уголках губ застыло что-то, похожее на давнюю печаль.   - Вы тоже не спите по ночам? - спросил он, и в его голосе не было ничего праздного - скорее истинное любопытство.   - По-разному - ответила А Джин. - Когда работа - забываю про сон. Когда нет - он забывает про меня.   Он беззвучно усмехнулся.   - Знакомая история.   Они замолчали. Время здесь текло иначе - медленно, тягуче, как сироп. Каждая секунда длилась минуту, каждая минута — час. А Джин чувствовала это кожей, но не боялась. Странное спокойствие разливалось по телу, будто она наконец-то оказалась там, где нужно быть.   - А вы,тоже не спите хотите сказать?У вас напряжённый график? - спросила она, не зная зачем.Странно было спрашивать это во сне у какого-то парня.   Он кивнул, глядя на воду. - Всегда. Перелёты,куча дел. Иногда я просыпаюсь в гостинице и не помню, в каком городе нахожусь. Это пугало раньше. Сейчас дело привычки.   - Я тоже - сказала А Джин. Постоянные командировки. Ты всегда нужен кому-то, кроме себя.   Он повернулся к ней, и их взгляды встретились. На секунду ей показалось, что он хочет что-то сказать,то, что не влезет в короткую фразу. Но он промолчал, только провёл рукой по гитарным струнам, извлекая тихий, почти неслышный аккорд.   - Недавно я почувствовал спокойствие,на мгновенье - сказал он вдруг. - В одном маленьком городке. Очень красивом. Было так спокойно. Я смотрел на него и думал: Такой жизнь тоже может быть,вау. Почему мы всё время бежим?   А Джин слушала, и где-то глубоко внутри шевельнулось что-то - будто она уже слышала эти слова. Или говорила их сама.   - Может, потому что боимся или не умеем — ответила она. - Что, если остановимся -поймём, как сильно устали. И уже не сможем бежать дальше.   Он долго молчал, перебирая струны - без мелодии, просто так, чтобы руки были заняты. Потом сказал тихо, почти шёпотом:   - А что, если мы уже устали? И просто не замечаем этого, потому что привыкли? - Иногда мне кажется,что если я остановлюсь,я замечу слишком много.Замечу что время идет,замечу что только у меня жизнь будто стоит на паузе.Замечу что наблюдая за историями других,меня это колет? - Погрузившись в свои мысли,девушка не заметила что говорит все это вслух,ветер играл с ее волосами,закатные лучи солнца мягко ложились на ее лицо.Поджав под себя ноги, А Джин резко повернулась к мужчине,удивительно внимательно слушавшего.Резко опешив,все же решает завершить фразу,немного впопыхах. - Знаете,не от зависти,а от самого факта того,что тебя все таки это правда волнует? - Пару секунд переглядок,девушка мотает головой,будто бы желая отмахнуться. - Боже,рехнулась совсем,извините - Маша перед собой руками произносила девушка. -Наконец и мужчина прерывает неловкую сцену,улыбаясь,поворачивая голову в сторону реки - Все в порядке,не за что,вы описали это точнее чем бы я это сделал.   А Джин не ответила. Вместо этого взгляд зацепился за почти упавший аксессуар. Она без колебаний,без смущения,протянула руку и коснулась его запястья - там, где под рукавом футболки виднелась тонкая нитка браслета, он почти спал с руки. Ей не нужно было разглядывать, чтобы понять, что это такое. Пальцы легли на нитки и она провела по ним, мельком узнавая в нем свой, попутно поправляя его, будто проверяя, он ли это,мало же что приснится.   Он не отдёрнул руку. Не спросил, зачем она это делает. Только внимательно смотрел на её пальцы. Кроткий жест.  А после отстранившись,не поднимая головы на мужчину,ровно устремляя свой взгляд вдаль.После же она машинально потянулась к своей руке,виднелся браслет,очень похожий на этот же. Она почти незаметно подцепив его пальцами, сдвинула его чуть выше, туда, где кожа была тоньше. Жест, который делают, когда носят одну и ту же вещь очень долго и уже не замечают её присутствия, но всё равно иногда проверяют - на месте ли.   - носите украшения? - спросил он, и в голосе прозвучало что-то неуловимое.   - Одно - повернув голову ответила А Джин, опуская руку. - подарок.   Он кивнул, не спрашивая больше. И снова замолчал.   Река текла, звёзды становились ярче, и где-то за поворотом пели птицы — чисто, пронзительно, как будто тоже хотели сказать что-то важное.   - Вам пора? - спросил он, когда тишина стала слишком долгой.   - Наверное - ответила А Джин, хотя не чувствовала,но внутри уже появилось то странное ощущение, когда знаешь - скоро проснёшься. - Я рад, что мы встретились, - сказал он просто, без пафоса.    -  Последнее время это частое место наших встреч,не так ли? Мой прекрасный незнакомец из сна. Так странно,выдуманного человека из сна иногда видишь чаще близких некоторых из жизни. Кто же вы такой? - Будто говоря сама с собой прошептала девушка. Всё вокруг начало расплываться - река, звёзды, его лицо. Только голос остался, тихий, почти неслышный:  «Берегите себя…»   А потом - темнота.   А Джин открыла глаза. В комнате было темно, за окном шумел Сеул - далёкий, равнодушный, живущий своей жизнью. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.   Она провела пальцами по запястью. Браслет был на месте.  Но ответа не было. Только тишина, и далёкий звук сирены где-то внизу.   Чонгук проснулся рывком, будто кто-то дёрнул его за плечо. Сердце колотилось, ладони были влажными, и в ушах всё ещё звучал голос - её голос, который он слышал во сне. «Кто же вы такой?»   Он сел на кровати, провёл рукой по лицу. В гостиничном номере было темно, только красные цифры на будильнике горели 3:47. Завтра - нет, уже сегодня - у него репетиция в Лондоне, потом интервью, потом перелёт. График расписан по минутам, и нет времени на странные сны о девушках с усталыми глазами и голосом, который почему-то казался знакомым.   Он потянулся к стакану с водой, сделал глоток. Посмотрел на запястье - браслет был на месте. Он всегда был на месте, но сегодня почему-то Чонгук провёл по нему пальцами, вспоминая сон. Её пальцы на его руке. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. И его собственный жест -поправить браслет, будто он хотел показать ей что-то важное.   - Прекрати - сказал он вслух, отставляя стакан.   Лёг обратно, закрыл глаза. Но сон не возвращался. Только образ - лицо,пытаясь вспомнить конкретнее,воспроизвести черты.Не получается, потому он что никогда не помнил лица из снов.Только смутные очертания.И голос. Прокручивая сон от безнадежной попытки заснуть,мужчина Вертелся в кровати. «У вас тоже?» - спросил он тогда, имея в виду браслет. Но она не ответила. Или не поняла. Чонгук перевернулся на бок и уставился в стену.Сны странные,снятся крайне редко,из за того,что засыпал он всегда крепким сном,и вот,так не вовремя думал парень.Завтра будет долгий день. А послезавтра - ещё длиннее. И где-то между репетициями и перелётами он забудет и этот сон. —Все, — резко повернувшись на бок отрезал мужчина, перед тем, как снова закрыть глаза.   Лос-Анджелес встретил его солнцем, которое било в окна гостиничного номера сквозь неплотно задёрнутые шторы. Чонгук не спал уже несколько часов — лёг в четыре, проснулся в пять, и с тех пор лежал, уставившись в потолок, прокручивая в голове вчерашний сон. Лицо девушки, её голос, прикосновение её пальцев к его запястью. Но к утру, как всегда, черты стёрлись, осталось только ощущение — тёплое, липкое, как карамель, которую невозможно снять с зубов. Он сел на кровати, провёл ладонью по лицу. На тумбочке лежал телефон, менеджер прислал расписание ещё вчера: подъём в шесть, завтрак в семь, машина в восемь, студия в девять. Саундчек, интервью, грим, выступление. The Tonight Show с Джимми Фэллоном — их первое появление на американском телевидении после возвращения из армии. Чонгук знал, что фанаты ждут, знал, что мир ждёт, и внутри всё сжималось от этого ожидания — не от страха, а от той самой тяжести, которая накапливается, когда на тебя смотрят миллионы пар глаз. Он встал, прошёл в ванную. Холодная вода помогла прогнать остатки сна, но под глазами всё равно залегли тени,гримеры сделают свою работу позже — наложить тональный крем на съёмки было обязательным ритуалом. Он посмотрел на своё отражение, заправил волосы назад, потом отпустил — пусть падают на лоб, так он выглядел расслабленнее, хотя внутри не было ни капли расслабленности. Завтрак он съел в одиночестве — омлет, овощной сок, кофе. Менеджер сидел напротив, листал планшет, что-то быстро печатал. Они не говорили о главном — о сцене, о волнении, о том, как три года в армии изменили каждого из них. Говорили о логистике: во сколько грим, какой выход, сколько минут на интервью. — Намджун, уже на месте, — сказал менеджер, не поднимая головы. — Он подготовил речь на случай, если спросят про… ну, про то, как вы там. — Справятся, — ответил Чонгук, отодвигая пустую чашку. Он не хотел говорить о службе. Не потому, что было больно или стыдно — наоборот, армия дала ему то, чего не хватало на сцене: тишину, режим, отсутствие камер. Но возвращаться к этому в интервью, растягивать на публику, делать из этого историю… он не хотел говорить о личном. Растерзают ,исковеркают, незачем. Машина ждала у входа. Чонгук надел маску, кепку, чёрную толстовку с капюшоном — привычный кокон, в котором можно было чувствовать себя невидимкой. В машине он провалился в полудрёму, но сон не пришёл — только обрывки мыслей, голосов, аккордов. Он думал о песне, которую писал - о той, из сна. «Shot Glass of Tears». Он почти закончил её, но чего-то не хватало. Слова были, а чувства — нет. Студия встретила его привычным хаосом: люди с гарнитурами, камеры, свет, звук. Кто-то проверял микрофоны, кто-то разносил воду, кто-то кричал в рацию. Чонгук прошёл в гримёрку, где уже собрались остальные. — Чонгук-а, — Намджун поднял голову от сценария, улыбнулся устало, но тепло. — Выглядишь как зомби. Спал вообще? — Немного, — ответил Чонгук, плюхаясь на свободный стул. Хосок сидел в углу и что-то напевал себе под нос, раскачиваясь в такт. Он всегда так делал перед выступлениями — настраивался, входил в ритм. Юнги пил кофе и смотрел в стену отсутствующим взглядом, Тэхён листал телефон, Чимин поправлял причёску перед зеркалом. Они снова были вместе — эти семь человек, которые стали чем-то большим, чем просто коллеги. Армия не разбросала их по разным частям страны: всё это время они продолжали работать над новым альбомом, встречаясь в студии, записывая демо, споря о битах и аранжировках. Но сегодняшний выход на сцену ощущался иначе — будто впервые. Будто годы службы стёрли налёт привычки, и теперь каждый шаг, каждый аккорд снова отзывался в груди тем самым трепетом, который они чувствовали в самом начале. И от этого внутри разливалось странное тепло, почти забытое. Гримёры приступили к работе — быстрые, ловкие руки, кисти, спонжи, пудра. Чонгук закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Кто-то поставил музыку, Хосок начал подпевать, Тэхён засмеялся — звонко, по-детски. Чимин поправлял причёску перед зеркалом, Юнги пил кофе и смотрел в стену отсутствующим взглядом. На мгновение Чонгуку показалось, что время вернулось назад, в те дни, когда они только начинали, когда весь мир был впереди, а усталость казалась чем-то далёким и нестрашным. Саундчек прошёл гладко. Звук был хороший, мониторы работали, вокальные партии ложились как надо. Чонгук чувствовал, как мышцы запоминают движения, как голос находит нужные ноты, как тело отзывается на музыку — почти на автомате, на уровне рефлексов. Он любил это чувство. Любил, когда всё вокруг исчезало, оставалась только сцена, свет, и он — где-то между реальностью и тем пространством, где рождается магия. После саундчека — интервью. Короткое, для тизеров, не для эфира. Журналистка — молодая, с острым взглядом — задавала стандартные вопросы: как прошла служба, как вы себя чувствуете, что ждать от тура. Намджун отвечал за всех — плавно, дипломатично, уходя от острых углов. Чонгук сидел с краю, смотрел в камеру и улыбался, когда нужно, кивал, когда нужно, но мысли были далеко — где-то у реки, где пахло травой и звучала гитара. — Чонгук, — обратилась к нему журналистка. — Вы сказали в недавнем эфире, что устали. Сейчас чувствуете то же самое? Он замер на секунду. Вспомнил тот вечер, когда сидел в своей комнате, уставившись в потолок, и говорил в телефон — не для записи, не для фанатов, а просто потому, что друг спросил «как ты». И слова вылетели сами собой: «Устал. Всё тело болит. И не физически даже. Иногда просыпаешься и думаешь: зачем мне это всё? А потом выходишь на сцену, видишь их лица — и забываешь. Но на следующий день снова. Такая чёртова карусель». Он не хотел, чтобы это попало в новости, но, видимо, кто-то записал, вырезал, выложил. — Я люблю сцену, — сказал он, подбирая слова. — Люблю фанатов. Но да, иногда устаю. Думаю, это нормально. Мы все не роботы. Журналистка кивнула и переключилась на Хосока.Чонгук выдохнул. Час до эфира. Чонгук сидел в гримёрке один — остальные разошлись по своим углам, кто-то репетировал партии в коридоре, кто-то разминал голос. Он смотрел в зеркало и видел человека, которого знал двадцать восемь лет, но иногда не узнавал. Кто он сейчас? Артист, который мечтал об этом с детства, который каждое утро просыпался с мыслью о сцене, о музыке, о том, чтобы сделать что-то настоящее? Или просто уставший парень с браслетом на запястье и странными снами, которые никак не отпускают, стирая границу между ночью и днём? Чонгук отвёл взгляд от зеркала, уставился в стену. В голове крутилось то, что он никогда не говорил вслух — даже близким. Он любил сцену. Любил до хрипоты, до боли в мышцах, до того состояния, когда после концерта не можешь разжать пальцы и голос садится на второй песне. Но последнее время — нет, не последнее, а где-то с прошлого года, с того момента, как начал писать новый альбом, — он чувствовал странную пустоту. Будто внутри образовалась дыра, которую не заполняли ни аплодисменты, ни свет софитов, ни даже музыка. «Может, это возраст?» — думал он. — «Или просто накопилось? Три года армии, потом возвращение, потом репетиции, запись, бесконечные переговоры о туре. Ты просто забыл, что такое отдыхать. Ты забыл, что такое не быть на сцене». Он провёл рукой по лицу, потёр переносицу. Достал телефон, открыл заметки — там были наброски текстов, идеи для клипов, несколько аккордов. Пролистал до конца и замер. В самом низу, под всеми рабочими записями, было что-то, чего он не помнил: «Не все нити были обрезаны». Чонгук нахмурился. Откуда это? Он не писал этого. Или писал и забыл? Тот конверт, в Креме, на коврике у двери — он ведь никому не рассказывал, даже менеджеру. И не сохранял эту фразу. Но она была здесь, в его телефоне,его пальцами, его клавиатурой. Он хотел удалить, но палец завис над экраном. — Чонгук, пора, — менеджер заглянул в гримёрку. — Через пять минут выход. Он убрал телефон, встал, поправил одежду — чёрные брюки, свободная футболка с длинным рукавом, поверх — простая куртка-бомбер без лишних деталей. Всё, как он любил: минимум декора, максимум комфорта. Без пиджака, без галстука, без той брони, которую надевают, когда хотят выглядеть неприступным. Он хотел быть собой сегодня. Или хотя бы попытаться. Он ещё раз посмотрел в зеркало. Маска осталась в кармане куртки — здесь, на сцене перед камерами, она не нужна. Кепку он снял ещё в гримёрке. «Ладно. Давай, Чонгук. Ты это умеешь». The Tonight Show. Знакомая декорация, знакомый свет, знакомый Джимми Фэллон — улыбчивый, энергичный, с микрофоном в руке. Чонгук занял своё место на диване — между Намджуном и Хосоком. Софиты светили в глаза, но он привык. Камеры, операторы, зрители — всё это сливалось в единый гул, который он научился не замечать. Но сегодня почему-то замечал. Сегодня каждый взгляд из зала казался тяжелее, каждый смех — громче. — Ребята, мы так рады, что вы вернулись! — Джимми хлопал в ладоши. — Три года! Как вы провели это время? Намджун начал отвечать — на английском, плавно, почти без акцента. Чонгук слушал вполуха, кивал, улыбался. Он думал о том, как странно устроена жизнь: они ушли в армию почти одновременно, но вернулись разными. Кто-то стал спокойнее, кто-то — тревожнее, кто-то начал писать музыку о том, о чём раньше молчал. Он сам написал за это время больше песен, чем за два предыдущих года. Но ни все из них он выпустил.Что то вышло в альбоме "Golden" Потому что они были слишком личными. Слишком обнажёнными. «Shot Glass of Tears» — первая, которую он показал ребятам. Намджун сказал: «Это сильно». Хосок просто обнял. Чонгук тогда хотел спросить: «А вы тоже чувствуете то же самое? Что мы бежим, а финиша нет?». Но не спросил. Побоялся показаться слабым. Выступление прошло как во сне. Они исполнили два трека — один старый, «Dynamite», который пели сотни раз, и один новый, с ещё не вышедшего альбома. Чонгук пел, двигался, улыбался — всё на автомате. Он смотрел в зал, на тысячи огней телефонов, и внутри то бушевала буря,то было пусто. Не в плохом смысле — скорее в отстранённом. Будто он смотрел на себя со стороны: вот он, Чонгук, поёт, танцует, делает паузу для дыхания, улыбается в камеру. А где-то глубоко, под грудной клеткой, теплится маленький огонёк — тот самый, который загорался каждый раз, когда он впервые слышал новый трек, законченный в студии. Тот огонёк, который говорил: «Это моё. Я это сделал. И это стоит того, чтобы жить дальше». Сейчас огонёк еле тлел. Чонгук чувствовал это и боялся. А вдруг он погаснет совсем? Вдруг однажды он выйдет на сцену и ничего не почувствует? И что тогда? Что останется, если убрать музыку и всю мишуру? Песня закончилась. Зал взорвался аплодисментами, кто-то кричал, кто-то плакал. Чонгук поклонился, повернулся к ребятам — они улыбались, обнимались, похлопывали друг друга по плечам. Всё как всегда. Всё как в тысячи раз до этого. После шоу — ужин в ресторане с командой. Чонгук почти не ел, пил воду, слушал, как остальные обсуждают тур, перелёты, отели. Тэхён что-то рассказывал, смешил всех, Чимин подкалывал Юнги, Хосок хохотал в голос. Чонгук улыбался, но его улыбка не доходила до глаз. Он думал о том, что завтра Лондон, потом Азия,потом Европа.Осталось пару недель до начала глобального тура. Сейчас же вовсю шли промо-кампании. А потом год без остановки. Год отелей, сцен, интервью, вспышек камер и по кругу. А потом — небольшой перерыв, и снова.Колесо, которое он сам для себя построил. — Эй, — Хосок тронул его за плечо. — Ты где? — Здесь, — ответил Чонгук. — Просто… устал. — Понятно, — Хосок не стал давить, только сжал его плечо крепче и отпустил. Но перед тем как отойти, тихо добавил— Ты знаешь, где меня найти. Если что. Чонгук кивнул, чувствуя, как где-то под рёбрами разливается тепло — маленькое, но живое. Спасибо, Хосок. Спасибо, что не задаёшь лишних вопросов. В отель он вернулся поздно. Разделся, бросил куртку на стул, стянул футболку. Подошёл к окну — Лос-Анджелес светился тысячами огней, далёкий, шумный, чужой. Чонгук смотрел на этот город, который когда-то казался ему городом мечты, и чувствовал только пустоту. Может, дело не в сцене. Может, дело в нём самом. В том, что он слишком долго бежал, не оглядываясь. И теперь, когда остановился, понял: он не знает, кто он без этого бега. Телефон зажужжал — сообщение от менеджера: «Завтра вылет в Лондон. Раннее утро. Спать ложись». Чонгук отложил телефон, уставился в потолок. Мысли крутились, как заевшая пластинка:работа,сцена,жизнь,семья, сны, девушка, её голос, который он не мог забыть, хотя не помнил лица. Браслет на запястье — единственное, что связывало его с той жизнью, до славы, до миллионов подписчиков, до того, как он стал. Тогда он был просто мальчишкой, который пел под гитару на чужой вилле в Италии, завязывал браслеты на чужих запястьях и обещал, что они не потеряются. А они потерялись. Все. Чонгук закрыл глаза, надеясь, что сегодня сон не придёт. Или придёт, но не тот. Но тишина была пустой, без ответа. Он повернулся на бок, подтянул колени к груди и прошептал в темноту: — Кто ты?.. И снова — тишина. Только далёкий гул Лос-Анджелеса за окном, который никогда не спит.