Глава 3. Вода с альп

— Расслабься! Ты же скоро замуж выйдешь! Последний раз погуляем! Подруги тащили её в клуб с такой настойчивостью, будто от этого зависела её жизнь. Микаэла не хотела. Она хотела сидеть в мастерской, смотреть на серый холст, на те глаза, которые нарисовала углём, и думать. Она хотела быть одна, но она сказала «да». Клуб был громким, душным, пахло чужим потом и дешёвым виски. Мигающие огни резали глаза, музыка била по барабанным перепонкам, и каждое слово, которое произносили подруги, приходилось выкрикивать в ухо. — Мы танцевать! — заорала одна из них и утащила остальных в толпу. Микаэла осталась у барной стойки. Она села на высокий стул, поправила платье — тёмно-синее, строгое, не такое «воздушное», как-то, голубое, но всё ещё правильное. Колье она не надела. Впервые за долгое время шея была свободной, и это ощущение пугало и радовало одновременно. — Что будете пить? — спросил бармен. — Alpine, — ответила она. Ту же, что обычно пил Алекс. Она даже не задумылась, когда заказывала. Просто сказала то, что было привычным, безопасным, правильным. Бармен поставил перед ней высокий стакан с прозрачной жидкостью и долькой лимона. Она взяла трубочку, сделала глоток. Вкус был знакомым, но сегодня почему-то пресным. Рядом раздался смешок. Глухой, короткий, почти незаметный, но Микаэла услышала его раньше, чем поняла, что делает. Внутри что-то дрогнуло. Струна, которую задел неосторожный музыкант, снова зазвенела. Она повернула голову. Он стоял у барной стойки в двух шагах от неё, опираясь локтем о стойку и даже не глядя в её сторону. Чёрная футболка, узкие джинсы, тяжёлые ботинки. Волосы влажные, будто он только что вышел из душа или попал под дождь. Он смотрел на бармена, который протирал стаканы, и на его губах застыла та самая ленивая усмешка. — Вам всем селом скинулись, чтобы достать воду прямо с Альп? — сказал он бармену, кивая на её заказ. Голос — низкий, с хрипотцой, насмешливый. Тот самый голос. Микаэла узнала его раньше, чем успела подумать. Узнала по голосу, по профилю, по тому, как он стоит — расслабленно, будто весь мир принадлежит ему, и ему плевать, кто смотрит. Он говорил комментарий ей, но ему было настолько плевать, с кем он говорит, что он и не взглянул в её сторону. — Буду рада, если мои комментаторы где-то там и потеряются, — сказала Микаэла. Она сама не знала, зачем сказала это. Зачем вообще открыла рот. Должна была молчать, сидеть тихо, пить свою газировку и ждать, когда подруги вернутся, но внутри что-то толкало её, заставляло отвечать, заставляло не молчать. Тогда он обернулся, и их взгляды встретились. Серые глаза смотрели на неё с ленивым любопытством. Она видела, как он узнаёт её. Как в его глазах мелькает что-то… Удивление? Интерес? А потом он усмехнулся. Широко, язвительно, будто она и её присутствие здесь были лучшей шуткой за весь вечер. — Как вообще такую воздушную герцогиню занесло сюда? — спросил он, наклоняясь ближе. — Ветром надуло? Она почувствовала, как кровь прилила к щекам. Не от смущения — от злости. От той самой злости, которую она всегда прятала под светлой улыбкой. Снова это слово. — На ногах притопала, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он приподнял бровь. Усмешка стала шире. — А я уж думал, что на ангельских крыльях. Он строил рожицы, передразнивал её, кривил губы и изображал удивление. Дерзил, как мальчишка, который не боится получить по губам. Микаэла же вдруг поняла, что ей хочется ответить. Не промолчать, не улыбнуться правильной улыбкой, а ответить. — Крылья сломались, — сказала она, делая глоток газировки. — Пришлось топать, как простым смертным. Он хмыкнул. Не то чтобы удивился, а, скорее, заинтересовался. — Ты, оказывается, умеешь шутить, герцогиня, — произнёс он, делая глоток виски. — Я думал, тебя только на выставках показывают. — На выставках показывают картины, — отрезала она. — Я — не картина. Хотя, Алекс вполне мог посчитать её своим холстом. Незнакомц посмотрел на неё долгим взглядом. Серые глаза скользнули по её лицу, по платью, по рукам, которые она сцепила на стойке, чтобы они не дрожали. — А кто же ты? — спросил он. Голос стал серьёзнее, насмешка ушла, осталось только любопытство. — Не картина, не герцогиня, не воздушная дева. Кто? Она открыла рот, чтобы ответить, и поняла, что не знает. Она была Микаэлой Морозини. Дочь коллекционера. Невеста Алессандро Висконти. Художница, чьи картины продаются, а имя скоро будут знать все. Но кто она без всего этого? — Я художница, — сказала она, и в голосе прозвучала твёрдость, которой она не чувствовала. — Микаэла Морозини. Он кивнул, будто это ничего не значило. — Сэм, — сказал он. — Механик. — И добавил, с той же ленивой усмешкой: — Охотно верю, что ты художница. Раз уж парень твой такой статус купил. Она вспыхнула. Не от обиды — от того, что он попал в точку. — Мои картины продаются, — сказала она, и это прозвучало жалко даже для неё самой. — Не сомневаюсь, — он попросил бармена обновить виски. — Вопрос только, кто их покупает. Те, кто понимает, или те, кто понимает цену? Она должна была развернуться и уйти. Сказать что-то холодное или ледяное. То, что полагается говорить девушке из благополучной семьи, когда какой-то механик в байкерской футболке позволяет себе говорить с ней так, будто они — ровня. — А ты разбираешься в живописи? Он посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то странное. Микаэла сама недоумевала, к чму задала этот вопрос. Ага, между виски и мотоциклом ходит на Ван Гога смотреть! — Моя мать была искусствоведом, — сказал он, и в его голосе впервые не было насмешки. — Она умерла, когда мне было двенадцать, но я кое-что помню. — Что именно? Он помолчал. Потом сказал: — Настоящая живопись не продаётся. Она покупает тебя. Микаэла почувствовала, как эти слова попадают в неё, точно пуля, ведь она знала это чувство. Оно приходило к ней, когда она стояла перед холстом и понимала, что не может остановиться. Что краски сами ложатся на полотно, что рука движется быстрее мысли. Она — не хозяйка, а проводник. Её агент называл это «вдохновением». Алекс называл это «хорошим материалом для продаж». Она называла это жизнью. — Я… В этот момент вернулась подруга и повисла у неё на плече, переводя внимание на себя. — Микки! Ты чего здесь сидишь? Пошли танцевать! — Микаэла, — поправила она машинально. — Мика, пошли! Подруга тянула её за руку, увлекая в толпу. Микаэла обернулась, чтобы сказать что-то Сэму. Хотя бы «до свидания» или «спасибо за компанию». Только его уже не было. Барная стойка опустела. Лишь стакан с остатками виски напоминал о том, что он вообще здесь был. — Идём! — крикнула подруга, увлекая её в круговорот огней и звуков. Микаэла сделала последний глоток газировки. Вкус был пресным. Она поставила стакан на стойку и позволила подруге утащить себя в толпу. Но даже танцуя, даже улыбаясь подругам, она всё равно чувствовала на себе серые глаза, которых уже не было рядом.