Глава 4. Катит

Выставка открылась в семь. Микаэла пришла одна. Алекс сказал, что занят, и бросил на прощание: «Позвони отцу, он тебя заберёт». Она не стала спорить. В последнее время она вообще перестала спорить с ним. Споры требовали сил, а силы уходили на другое, — чтобы не думать о серых глазах, о низком голосе и о том, как он сказал: «Настоящая живопись не продаётся. Она покупает тебя». Галерея была полна народу. Пахло вином, духами и деньгами — тем особым запахом, который сопровождал все светские мероприятия, куда её таскали с детства. Микаэла взяла бокал с водой, сделала глоток и пошла вдоль стен, рассматривая чужие картины. Она не видела их. Глаза скользили по холстам, но мозг отказывался воспринимать цвет, форму, смысл. Внутри неё был только серый цвет. Тот самый, который она никак не могла вытравить из своих новых работ. — Микаэла! Она обернулась. Двое мужчин, которых она не видела лет пять, стояли в двух шагах с бокалами в руках. Школьные товарищи. — Синьора Морозини, — сказал тот, что повыше, раскланиваясь с преувеличенной галантностью. — Как поживаете? — Хорошо, — ответила она автоматической улыбкой. — А вы? — Работаем, — сказал второй, тот, что пониже. — Слушай, а где твои работы? — На стенде в малом зале. — Да нет, я про те, старые. Ну, углём. Такие странные, с отсылкой на Ренессанс? Помню, ты нам в школе показывала, — он усмехнулся, качая головой. — Это было что-то. Поразительные образы. Мы тогда всё думали, откуда у девочки из приличной семьи такие мрачные фантазии. Микаэла почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она помнила те рисунки. Свои настоящие. Те, которые никто не видел, кроме них. — Их не выставляют, — сказала она тихо. — Не формат. Маттео и Лука переглянулись. — Жаль, — сказал первый, искренне, без насмешки. — Это было здорово. Не то что эти, — он кивнул в сторону ближайшей картины с пейзажем в пастельных тонах. — Воздушные штучки. Слово ударило её, как пощёчина. — Извините, мне нужно, — она не закончила фразу, развернулась и пошла к выходу. Она вылетела на улицу, не оглядываясь. Дверь хлопнула за спиной, отсекая шум, смех, запах вина и чужих духов. Воздух был холодным. Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить сердце, которое колотилось где-то в горле. — Что, художница, вдохновения не нашла? Она подняла голову. Сэм стоял у своего байка через дорогу. Чёрная куртка, руки в карманах, на лице кривая усмешка. Он смотрел на неё так, будто знал, что она вылетит именно в эту минуту, именно в этом состоянии. — Отвали, — сказала она сквозь зубы и пошла прочь. Он не отстал. Она слышала его шаги сзади тяжёлые, уверенные, неспешные. Он шёл рядом, не обгоняя, не отставая. — Я видел твои картины в галерее. Те, что выставили, — сказал он. Она остановилась. Оборачиваться не стала, но остановилась. — И? — спросила она. — Катят, — сказал он. Слово ударило не так, как «воздушная». По-другому, больнее. Потому что он был прав. Она пошла дальше, быстро чеканя шаг и не глядя по сторонам. Она не знала, куда идёт, — Алекс должен был забрать её и потому она не планировала дорогу. Но сейчас ей было всё равно. Сэм догнал, пошёл рядом. — Сколько пробок ты хочешь организовать на дорогах, прежде чем примешь мои извинения? — спросил он. — Заявить, что мои картины катят, — это не извинения! — выкрикнула она, не глядя на него. — А что они? Гипотенуза? Она ускорилась. Каблуки стучали по брусчатке — тук-тук-тук. Она не знала, куда идёт, не знала, как далеко успела уйти от галереи, не знала, как будет добираться домой. Она вытащила телефон из кармана, чтобы вызвать такси, и в этот момент пальцы разжались. Телефон упал на брусчатку. Экран разбился вдребезги. Она наклонилась, подняла его. Стекло осыпалось, оставляя на пальцах мелкие царапины. Экран мёртв — чёрный, с паутиной трещин. Ноль связи. Ноль денег. Она одна в чужом районе. — Тебе, наверное, никто не говорил, но ты каблучками стучишь, как лошадь, — раздался голос сзади. — Тук-тук-тук… Она развернулась. Сэм стоял в трёх шагах, руки снова в карманах, на лице — всё та же усмешка. — Подовезёшь меня? — спросила она строго. — Я заплачу, когда доберёмся до места. Он приподнял бровь. — Ого, герцогиня решила опуститься до транспорта низшего сословия? — Не паясничай. Он усмехнулся, но что-то в его глазах изменилось. Он кивнул в сторону байка. — Пошли. Она пошла за ним. Когда они подошли к мотоциклу, он протянул ей шлем. — Только не вжимайся в меня! — попросил Сэм. — Я помолвлена, — напомнила она, будто это что-то меняло. — Раздевать меня взглядом тебе это не мешало, — издевался он. Она надела шлем, застегнула ремешок. Он сел на байк, завёл двигатель. — Держись, — сказал он. Она положила руки ему на плечи. — Крепче. Она прижалась к его спине и мотоцикл рванул с места. Мотоцикл рванул с места. Мир рухнул в скорость. Ветер ударил в лицо, вырвал волосы из причёски, заставил зажмуриться, но не от страха, а от избытка. Микаэла никогда не ездила на мотоцикле. В её мире были такси с кондиционером, водители, которые открывали дверь, и плавные поездки на заднем сиденье автомобиля Алекса, где единственным резким движением был его палец, нажимающий кнопку стеклоподъёмника. Здесь всё было иначе. Она чувствовала каждую неровность дороги — через него, через его спину, к которой прижималась, потому что иначе нельзя, потому что иначе её сдует этим же ветром, который теперь казался не стихией, а продолжением её собственного тела. Вибрация двигателя отдавалась в груди, в рёбрах, в самых дальних уголках, куда не добирались ни тёплые ванны, ни поцелуи Алекса по расписанию. Колени дрожали — то ли от напряжения, то ли от чего-то ещё, чему она не решалась дать имя. Город летел навстречу, а потом оставался позади. Фонари превращались в световые полосы, витрины — в цветные пятна, люди — в тени. Микаэла смотрела на этот размытый мир и чувствовала, как что-то внутри неё — то, что она годами держала на поводке, — вырывается наружу, радуется, дышит. Она не думала о галерее. Не думала о словах «катят» и «не формат». Не думала о том, что телефон разбит и у неё нет денег. Она думала только о том, как ветер обтекает её тело, как рёв мотора заглушает всё, что было до этого момента, и как хорошо, без условий и обязательств, прижиматься к чужой спине и не улыбаться. Не той светлой, воздушной улыбкой, а никакой. Просто быть. Они вылетели на набережную. Слева открылась тёмная вода канала, справа побежали старые здания с облупившейся штукатуркой. Микаэла поймала себя на том, что её губы растягиваются в улыбку — не ту, правильную, а другую, которую она не видела в зеркале много лет. В этот момент Сэм повернул голову, насколько это вообще было возможно в движении, и крикнул, перекрывая шум ветра: — Ты там, надеюсь, не представляешь сейчас какую-нибудь попсовую песню? Она рассмеялась. Не сдержанно, не сквозь зубы — открыто, громко, так, что смех растворился в ветре и рёве мотора, и даже если бы он услышал, она бы не стала это скрывать. — А если и представляю?! — крикнула она в ответ. — Тогда высажу на мосту! — донеслось до неё сквозь шум. Она засмеялась снова и сильнее сжала пальцы на его куртке. Не потому, что боялась упасть, а потому, что хотела, чтобы этот ветер, этот свет, эта скорость никогда не кончались. Мотоцикл замер у её дома. Двигатель чихнул напоследок и стих, и в наступившей тишине Микаэла вдруг остро почувствовала, как громко стучит её сердце. Она слезла, ноги были ватными, но она держалась ровно, не показывая слабости. Сняла шлем, вернула ему. Волосы рассыпались по плечам. Причёска погибла безвозвратно, и почему-то ей было всё равно. — Спасибо, что хоть не предложил скинуть меня с моста, — сказала она, поправляя воротник пальто. Сэм усмехнулся, принимая шлем. — Пф! Мне незачем напрягаться так! — он надел шлем на руль, посмотрел на неё с той самой ленивой насмешкой. — Ты воздушная. Сама бы с него летела. Микаэла скорчила рожу — высунула язык, сощурилась, сложила губы трубочкой, не думая, как это выглядит. С ним она почему-то не думала. — Будешь препираться, я не заплачу, — объявила она, развернулась и направилась к входной двери. — Я сейчас… Она не успела даже коснуться ручки, как сзади взревел мотор. Она обернулась, когда его силуэт уже уносился прочь. Чёрная куртка сливалась с ночным городом, огни фар метнулись по стене дома и пропали за поворотом. — Сэм! — выкрикнула она, но голос утонул в шуме. Она стояла на тротуаре, смотрела в пустоту, где только что был мотоцикл, и вдыхала серый дым — единственное, что осталось от его присутствия. Дым щипал глаза, или это было что-то другое. Она не стала разбираться. Развернулась, вошла в подъезд. В кармане пальто лежал разбитый телефон и ни одной купюры, чтобы отдать долг.