Глава 8. Мебель

Ужин с родителями Алекса назначен на восемь. Микаэла выбирала платье долго — перебирала вешалки, смотрела на себя в зеркало, снимала одно, надевала другое. В конце концов остановилась на тёмно-синем, строгом, с закрытым воротом. Не голубое. Не воздушное. Она стояла перед зеркалом, смотрела на себя. Она не похудела. За две недели после той примерки она не сбросила ни грамма и не собиралась. Зазвонил телефон. Алекс. — Детка, ты готова? Я заеду через десять минут. — Да, — ответила она. — Отлично. И, Микаэла, — он сделал паузу. — Ты же знаешь, как моя мама не любит, когда опаздывают. — Я буду готова, — сказала она. Она надела серьги — маленькие жемчужные, подарок его матери на прошлое Рождество. Колье не надела. Впервые за долгое время шея была свободной, и это ощущение пугало и радовало одновременно. Алекс встретил её у подъезда. Поцеловал в щёку — сухо, привычно. Окинул взглядом. — Тёмно-синее? — спросил он, открывая дверь машины. — Я думал, ты наденешь что-то светлое. — Я надела то, что хотела, — ответила она. Он не ответил. Только сел за руль и завёл двигатель. Родители Алекса жили в старом особняке на окраине города — фамильное гнездо Висконти, где всё дышало историей, деньгами и правильностью. Микаэла бывала здесь много раз, но каждый раз чувствовала себя чужой. Дворецкий открыл дверь, провёл их в гостиную. Синьора Висконти сидела на диване, синьор Висконти — в кресле у камина. Всё на своих местах. Всё правильно. — Микаэла, — синьора Висконти поднялась, протянула руку для поцелуя. — Вы немного поправились? Микаэла почувствовала, как внутри всё сжалось. — Я не взвешивалась, — оповестила она. Алекс бросил на неё быстрый взгляд. Она чувствовала, что он недоволен, но промолчал. Ужин прошёл, как всегда. Синьора Висконти говорила о свадебных приготовлениях, о том, что приглашения уже разосланы, что ресторан подтвердил меню, что оркестр выучил все композиции. Синьор Висконти обсуждал с Алексом дела — цифры, контракты, имена, которые Микаэла не запоминала. Она сидела, улыбалась, кивала. В её тарелке была рыба на пару — такая же безвкусная, как всегда. Она ела, потому что нужно было есть. Потому что так правильно. — Микаэла, — синьора Висконти обратилась к ней, вырывая из забытья, — А вы уже думали о том, чем будете заниматься после свадьбы? — Я художница, — ответила она. — Ну, да, конечно, — синьора улыбнулась той снисходительной улыбкой, которая говорила: «Это всё детство, потом начнётся настоящая жизнь». — Но после свадьбы у вас будет дом, семья. Возможно, дети. Вы не думали, что пора уже… Повзрослеть? Микаэла смотрела на неё. — Я взрослая, — напомнила она. — Я продала семнадцать картин за два года. — Да, конечно, — синьора отмахнулась. — Но это же несерьёзно. Хобби. Женщина в вашем положении должна заниматься домом, благотворительностью, светской жизнью. А живопись… Это можно оставить для души. Иногда. Микаэла почувствовала, как что-то внутри неё сжимается… А потом пробивает все оковы, что его держали. — Может быть, — сказала она. — А может быть, я не хочу оставлять живопись «для души»? Может быть, это моя жизнь? За столом воцарилась тишина. Алекс посмотрел на неё. В его глазах царило смятение, но в паре с уверенностью в своей правоте. — Детка, — бубнил он, — Мы это обсудим позже. Она хотела ответить. Хотела сказать, что не хочет обсуждать позже. Что она устала ждать «позже», но синьора Висконти уже сменила тему, и разговор покатился дальше, как тяжёлый вагон по накатанным рельсам. Микаэла сидела, улыбалась, кивала и чувствовала себя мебелью. Частью интерьера, которую можно переставить, выбросить, заменить. Функцией. Элементом правильно выстроенной жизни. Они вернулись в квартиру Алекса после одиннадцати. Всю дорогу он молчал, она тоже. В лифте он коснулся её руки коротко и сухо. — С тобой всё в порядке? — поинтересовался он, когда они вошли в гостиную. — Ты какая-то… Странная. — Я устала, — объявила она. — У нас же среда, — напомнил он. Она знала, что это значит. Среда, 22:00. Секс по расписанию. Она опоздала, но правила не менялись. Она стояла посреди гостиной, смотрела на него. На его красивое, правильное лицо. На дорогой костюм. На часы, которые стоили больше, чем её мастерская за год. — Я не хочу, — сказала она. Он не понял. — Что? — Не хочу. Сегодня. И вообще, — она сделала паузу, чувствуя, как слова рвутся наружу, как что-то внутри неё ломается. — Я не хочу по расписанию. Алекс нахмурился. — Микаэла, у тебя что, ПМС? Она смотрела на него и вдруг увидела всё — как он стоит, как смотрит, как говорит. Его снисходительность, его уверенность, его абсолютную уверенность в том, что она принадлежит ему. Что она всегда будет делать то, что он скажет. — Нет, — сообщила она. — Просто я не хочу быть с тобой. Слова вырвались прежде, чем она успела их остановить. Алекс замер. — Что? — переспросил он. — Я не хочу быть с тобой, — повторила она. — Не сегодня. Не по расписанию. Никогда. Она развернулась и вышла из квартиры, не оглядываясь. В такси она смотрела в окно и не могла понять, что чувствует. Страх? Облегчение? Пустоту? Она приехала в мастерскую и включила свет. Холсты стояли у стены — серые, тяжёлые, настоящие. Она подошла к столу, открыла ящик. Уголь лежал там, где она оставила его в прошлый раз. Она взяла его. Впервые за три года она взяла уголь осознанно, не прячась, не боясь, что кто-то увидит. Она подошла к чистому холсту, серому, как и все в последнее время, и начала рисовать. Не думая. Не планируя. Уголь ложился на холст — чёрный, живой, настоящий. Линии, тени, лица. Те самые, которые она рисовала в школе. Странные, мрачные образы, отсылки к Ренессансу. Они выходили из-под её руки, будто ждали всё это время. Она работала, не останавливаясь. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Пусть текут. Пусть всё выходит наружу. Всё то, что она держала в себе три года. Когда она закончила, на холсте она узрела женщину. С распущенными волосами, с серыми глазами, которые смотрели куда-то вдаль, будто видели то, чего не видят другие. Она была мрачной, странной, неправильной. Она была настоящей. Микаэла опустила уголь. Посмотрела на свои руки чёрные, а потом перевела взгяд на женщину на холсте. — С ним я изменяю себе, — сказала она вслух. — Три года изменяю, но больше не буду. Она стояла посреди мастерской, в окружении серых холстов, с углём в руках, с заплаканным лицом и впервые за долгое время чувствовала, что она — не мебель и не чужой холст. Она сама творец, которого, почему-то, лишили его красок. И только он сейчас он снова их нашёл.