Арка 1: «Тихий контроль». Глава 1: Утро вечера мудренее

Глава 1: Утро вечера мудренее

      Будильник орёт уже в третий раз, и Стайлз вслепую шарит по тумбочке, скидывая на пол кружку с остатками вчерашнего чая, телефон и, кажется, будильник. Кружка глухо стукается об ковёр, телефон пиликает, сообщая о пропущенном звонке, а будильник продолжает орать, потому что кнопка «отбой» куда-то закатилась.       — Да заткнись ты! — хрипит Стайлз, наконец нащупывая ненавистный пластиковый прямоугольник и с силой тыкая в экран.       Тишина.       Он лежит на животе, уткнувшись лицом в подушку, и пытается вспомнить, какой сегодня день. Понедельник? Нет, вчера была пятница, потом суббота, потом… Пальцы сами лезут под подушку в поисках телефона, чтобы посмотреть дату, но телефон всё ещё на полу.       С горем пополам он вытаскивает себя из кровати, путаясь в одеяле, которое за ночь превратилось в запутанный кокон. Одна нога находит пол, вторая застревает где-то между простынёй и пододеяльником, и он, чертыхаясь, делает три прыжка к стулу, прежде чем окончательно выпутывается.       На стуле — чистая футболка, которую он приготовил ещё вчера, и она висит на спинке ровно, аккуратно, единственный островок порядка в этой комнате. Рядом — джинсы, тоже сложенные. Носки — один чёрный, один тёмно-синий, потому что утром ему было лень искать пару, и он просто взял два первых попавшихся. Сегодня ему, возможно, будет лень так же.       Он одевается быстро, на ходу поправляя воротник, который всё равно задирается на затылке. Футболка вылезает из джинсов сзади, и он, дёргая её, чуть не падает, споткнувшись о собственный рюкзак, брошенный посреди комнаты ещё вчера. В рюкзаке что-то гремит. Он мысленно отмечает проверить, что там, но потом, потом.       В ванной он смотрит в зеркало и кривится. Волосы стоят дыбом, под глазами круги, на щеке — красный след от подушки. Он проводит ладонью по лицу, сгоняя остатки сна, и на секунду задерживает взгляд на собственной левой руке. На внутренней стороне запястья, чуть выше часов, виднеется край татуировки. Тонкие линии, похожие на трещины, которые он сам себе нанёс полтора года назад, сидя в подвале Маркуса и закусив ремень, чтобы не орать.       Сейчас татуировка просто часть его. Как родинка. Он трогает её пальцем, чувствуя лёгкое тепло, и отводит руку.       Зубы чистит со второй попытки — сначала набирает пасту на щётку, потом роняет щётку в раковину, матерится, набирает снова. Волосы пытается пригладить водой, но они, как всегда, не слушаются. Он сдаётся после десяти секунд борьбы. Какая разница.       На кухне пахнет кофе и чем-то жареным. Отец стоит у плиты в форме без галстука, воротник расстёгнут, рукава закатаны. На сковороде шкварчит яичница, и Стайлз замечает, что края уже начинают подгорать.       — Пап, яичница!       — Знаю, знаю, — отец переворачивает лопаткой, и жёлток размазывается по белку. — Чёрт.       — Я же говорил, надо на медленном огне.       — Ты говорил, что будильник заведён.       Стайлз пожимает плечами и садится на табурет, который шатается. Его табурет. Он любит на нём покачиваться, и отец уже сто раз обещал его починить, но так и не починил. Стайлз не напоминает. Ему нравится, когда что-то в доме остаётся немного сломанным. Так уютнее.       Отец ставит перед ним тарелку. Яичница выглядит так, будто её пережило землетрясение, но пахнет вкусно. Стайлз отламывает кусок хлеба и макает в желток, который чудом уцелел.       — Опять не спал? — спрашивает он, кивая на отцовские круги под глазами.       — Спал. Мало. — Отец садится напротив, отодвигает свою кружку с кофе, которую, судя по всему, уже допивает третью. — Дела.       — Какие дела в три ночи?       — Откуда ты знаешь, что в три ночи?       Стайлз жуёт и с прищуром смотрит на отца. Отец смотрит на него. Несколько секунд они играют в гляделки, и Стайлз первым отводит взгляд — усмехается и тянется за солью.       — Ты храпишь, — говорит он. — Когда храп пропадает, значит, ты не спишь.       — Я не храплю.       — Ещё как храпишь. Соседи жалуются.       — Соседи не жалуются.       — Потому что боятся шерифа.       Отец фыркает в кружку, но Стайлз видит, что он улыбается. Они едят в тишине, и эта тишина — привычная, не неловкая. Стайлз успевает заметить, что отец кладёт перед собой флакон с таблетками, открывает, достаёт одну, но потом откладывает в сторону, увлечённый едой.       — Пап, — говорит Стайлз, кивая на флакончик.       — А? А, да. — Отец берёт таблетку, запивает кофе. — Доволен?       — Безумно.       Отец качает головой, но в глазах у него тепло. Он встаёт, убирает свою тарелку в раковину, потом возвращается к столу и смотрит на сына уже серьёзно.       — Я сегодня допоздна. Убийства скота на восточных фермах. Странные вещи, Стайлз. Фермеры говорят, звери дикие, но раны слишком аккуратные.       Стайлз кивает, делая вид, что его это не касается. Он доедает яичницу, вытирает хлебом остатки желтка и только потом спрашивает:       — Опасно?       — Не знаю. Потому и задерживаюсь. — Отец надевает галстук, затягивает, поправляет. — Ты сегодня где?       — Школа. Потом, может, к Скотту.       — Домой не поздно.       — Как всегда.       Отец замирает на секунду, глядя на него. Стайлз чувствует этот взгляд — спокойный, изучающий, не навязчивый. Так отец смотрит на подозреваемых, когда уже знает ответ, но даёт им шанс сказать правду. Только сейчас он не допрашивает. Он ждёт.       — Я правда к Скотту, — говорит Стайлз. — Или в библиотеку. У меня проект по истории.       — Ага. — Отец кивает, берёт со стола ключи. — Только без глупостей.       — Я?       — Ты.       Он уже в дверях, когда Стайлз окликает его:       — Пап.       Отец оборачивается.       — Таблетки. Утром и вечером, — говорит Стайлз. — Не забывай.       — Я помню.       — Ты сегодня уже забыл.       Отец усмехается, кивает и выходит. Дверь захлопывается, и дом сразу становится тише.       Стайлз остаётся на кухне, смотрит на две пустые кружки на столе, на крошки от хлеба, на флакон с таблетками, который отец забыл убрать. Он встаёт, относит кружки в раковину, смахивает крошки в ладонь. Потом открывает ящик, где хранятся лекарства, и кладёт флакон туда, ровно между коробкой с пластырями и бутылочкой с аспирином.       Пальцы задерживаются на внутренней стороне запятья, чуть выше часов, на секунду. Он отдёргивает руку и идёт собираться.       В спальне он находит рюкзак, открывает, высыпает содержимое на кровать. Две тетради, одна из них — по химии, вторая — вообще не его, он её случайно забрал у Лидии на прошлой неделе. Нужно будет вернуть. Три ручки, из которых, судя по всему, пишет только одна. Половина бутерброда в фольге, которую он сунул туда вчера и забыл. Зажигалка — непонятно откуда. И маленький мешочек из плотной ткани, затянутый шнурком.       Он берёт мешочек, взвешивает на ладони. Внутри что-то шуршит. Не открывая, он засовывает его во внутренний карман куртки, висящей на стуле. Туда же — фляжку с металлической крышкой, которая ничем не звенит, потому что внутри не вода. Тетради и ручки он собирает заново, находит свою, третью, которая валялась под кроватью, и закидывает всё в рюкзак. Застёгивает молнию. Дёргает, чтобы проверить. Работает.       Перед выходом он на секунду замирает перед зеркалом в прихожей. Волосы торчат, толстовка сидит криво, воротник сбился набок. Он поправляет, дёргает, снова поправляет. Получается почти нормально. Почти.       Ключи от «Роско» он находит в кармане куртки, где они всегда лежат, и этот маленький островок порядка среди утреннего хаоса успокаивает. Машина в гараже ждёт, и когда он садится за руль, проводит ладонью по приборной панели — привычка, которой он не замечает. Мотор заводится с пол-оборота, и Стайлз выдыхает. Хорошо.       Он выезжает, и солнечный свет бьёт в глаза. Солнцезащитный козырёк не опускается — он его сломал ещё месяц назад, и всё никак не починит. Щурясь, Стайлз сворачивает на главную дорогу и почти сразу попадает в пробку. Школа в шести минутах езды, но в этом потоке можно простоять и двадцать.       Пальцы барабанят по рулю. Раз-два-три-четыре-пять. Снова. Он смотрит на машину впереди — красный универсал, бампер помят, наклейка «У меня ребёнок-отличник». Забавно. Он почти улыбается, когда телефон в кармане вибрирует.       Достаёт, пока горит красный. Одно сообщение, номер незнакомый.       «На восточных фермах сегодня будет тихо. Не трать время.»       Стайлз смотрит на экран, потом на дорогу. Зелёный. Он трогается, пристраивается за универсалом, который, кажется, нарочно едет медленнее черепахи.       Пальцы набирают ответ: «Кто это?»       Ответ приходит через минуту, когда он уже паркуется у школы:       «Тот, кто не хочет, чтобы ты лез не в своё дело. Поверь, это взаимовыгодно.»       Стайлз смотрит на сообщение, перечитывает дважды. Потом убирает телефон в карман, выключает двигатель. Выходит из машины, запирает дверь, проверяет — закрыто. И только тогда поворачивается к школе.       Толпа учеников течёт к входу, кто-то кричит, смеётся, кто-то спешит, толкаясь. Стайлз попадает в поток, и его несёт. Рюкзак съезжает с плеча, он дёргает его обратно, и лямка зацепляется за чью-то сумку.       — Эй, смотри куда идешь!       — Извини, извини.       Он выбирается из толпы, отходит к стене, поправляет рюкзак, толстовку, волосы. Нащупывает во внутреннем кармане мешочек — на месте. Фляжка — на месте.       Можно идти.       Но прежде чем сделать шаг, он снова достаёт телефон, смотрит на сообщение. Потом открывает карту, быстро находит восточные фермы. Отмечает маршрут.       Потом, говорит он себе. После школы. Просто посмотреть.       Он убирает телефон, поправляет воротник, который снова съехал, и ныряет в школьный коридор, где его уже ждёт привычный шум, суета и хаос. Всё как всегда. Всё под контролем.       Почти.