Глава 2. Табачная ведьма

В Хогвартсе её боялись больше, чем Снейпа. Это казалось невозможным, но факт оставался фактом: когда профессор Эрика фон Шварцвальд шла по коридору, стуча каблуками с интервалом ровно в секунду, студенты расступались перед ней, как Красное море перед Моисеем. Даже Полтергейст Пивз, не знающий страха перед директором, при виде её чёрно-белого костюма и круглых очков слетал с лестниц быстрее, чем от заклинания. — Почему вы её боитесь? — спросил как-то Драко Малфой у своего соседа по слизеринской гостиной. — Она же просто профессор. И даже не декан. — Она не «просто профессор», — мрачно ответил Теодор Нотт, перелистывая конспект. — На прошлой неделе я подал эссе на десять дюймов короче требуемого. Она посмотрела на меня поверх очков, выпустила дым из трубки, и мотылёк сел мне на плечо. Я сдал новую работу через три часа. На двадцать дюймов длиннее. — И что, оценка? — «Приемлемо». Сказала, что «количество не переходит в качество, если вы, мистер Нотт, не открыли этот закон заново». Малфой хотел усмехнуться, но почему-то не смог. Гермиона Грейнджер, напротив, боялась её по-другому. Она была единственной, кто получил от фон Шварцвальд «Выше ожидаемого» за первый же курс. И это после того, как переписала работу три раза, потому что в первом варианте профессор нашла «недопустимую вольность в трактовке закона Грегори», а во втором — «ошибку в округлении, которая может стоить жизни при приготовлении противоядия». — Она гений, — сказала Гермиона Гарри и Рону за завтраком. — Вы знаете, что она опубликовала тридцать семь научных работ в «Трансфигурации сегодня»? Под псевдонимом, потому что в девятнадцатом веке женщинам не разрешали печататься в магических академических журналах. — Тридцать семь? — Рон подавился беконом. — И она всё ещё злая? — Она не злая, — тихо сказал Гарри. Он смотрел на учительский стол, где Эрика фон Шварцвальд, поправив очки, делала пометки в пергаменте, а над её плечом кружил дымной мотылёк. — Она просто… не умеет прощать ошибки. — Ничьи, — добавила Гермиона. — Даже свои. Самый страшный урок в истории Хогвартса, по мнению старшекурсников, случился на втором году преподавания фрау фон Шварцвальд. К ней на факультатив «Прикладная магическая физика» записался Драко Малфой — не потому, что интересовался наукой, а потому, что отец настоял: «Знание врага, сын мой, иногда полезнее денег». Малфой опоздал на пятнадцать минут. Вошёл, не постучавшись, с улыбкой на лице. — Профессор, прошу прощения, у меня было важное… — Садитесь, мистер Малфой. Голос был тихий, без тени раздражения. Но что-то в нём заставило Драко мгновенно замолчать и сесть на ближайший стул. Он даже не заметил, как его ноги понесли его к парте. — Вы опоздали на пятнадцать минут, — продолжила Эрика, не поднимая глаз от своих записей. Мотылёк из дыма замер у неё над плечом. — Завтра вы принесёте мне реферат на тему «Влияние магнитных полей на стабильность порталов». Сорок дюймов. Без исправлений. Иначе вылетите с факультатива. — Но, профессор, мой отец… — Ваш отец, мистер Малфой, — она наконец подняла голову, и её карие глаза за круглыми стёклами блеснули, — не сдавал этот реферат. Вы сдадите. Или освободите место для того, кто хочет учиться, а не прятаться за родословной. В классе повисла тишина. Драко открыл рот, но ничего не сказал. На следующий день он принёс реферат. Сорок два дюйма. Без единой помарки. Говорят, он просидел над ним всю ночь в библиотеке, впервые в жизни. Через месяц на том же факультативе отличился Невилл Долгопупс. Он ошибся в формуле, и котёл с экспериментальным зельем вспыхнул ярко-зелёным пламенем, оплавив три стоящих рядом котла. — Профессор, я… — начал Невилл, бледный как мел. — Садитесь, мистер Долгопупс. Невилл сел, ожидая худшего. — Ваша ошибка, — Эрика подошла к его столу, поправила очки и указала на формулу в конспекте, — заключалась в том, что вы использовали коэффициент расширения для твёрдых тел, а не для газов. Глупая ошибка. Но не фатальная. Почему? — П-потому что… — Невилл сглотнул. — Потому что вы, в отличие от некоторых, — она бросила короткий взгляд в сторону Малфоя, — перепроверили пропорции и снизили температуру, как только заметили неладное. Поэтому котёл только оплавился, а не взорвал полбашни. Зачёт. В следующий раз будете внимательнее. Невилл долго не мог поверить своим ушам. А после урока Гермиона подошла к профессору и тихо спросила: — Вы знали, что он ошибётся? — Я знала, что он исправится, — ответила Эрика, зажигая трубку. Дымной мотылёк выпорхнул из мундштука и сел ей на плечо. — Долгопупс боится своих ошибок, но не боится признавать их. Это дороже любой чистой крови. Гермиона посмотрела вслед уходящей профессору и вдруг поняла: её строгость была не жестокостью. Это была защита. Она готовила их к миру, который не прощает небрежности. В Хогвартсе мало кто знал, что Эрика фон Шварцвальд была на той войне. На обеих. Она редко рассказывала о битвах. Только однажды, когда на уроке зашла речь о защите от тёмных искусств, она сказала, не поднимая глаз от доски: — Я стояла рядом с Дамблдором, когда он сражался с Гриндевальдом. Я видела, как падают проклятия, которые не отразить щитом. Я видела, как умирают те, кто не доучил формулы. Поэтому вы будете учить их, пока не начнёте видеть во сне. Никто не спросил, что она делала в битве. Но позже, когда в Выручай-комнате Невилл нашёл старую фотографию — группа волшебников в форме, среди них молодой Дамблдор, и молодая женщина в очках, с трубкой в зубах, — он принёс её Гермионе. — Это она? — спросил он. — Это она, — тихо сказала Гермиона. На обороте фотографии было написано: «Париж, 1945. После падения Гриндевальта». Подпись гласила: «Э. фон Ш., которая придумала, как разрушить его щит». Невилл долго смотрел на снимок. Потом положил его обратно в сундук и больше никому не показывал. Но самое тёмное в её прошлом всплыло случайно. Через много лет, уже после войны, Гарри Поттер сидел в её кабинете, сдавая экзамен по продвинутой защите (которую она вела после ухода Снейпа). Эрика перелистывала его работу, делала пометки, выпускала дымные кольца. Мотылёк кружил вокруг лампы. — Вы знаете, — вдруг сказал Гарри, — я всегда думал, что ваша строгость — это просто характер. Но потом я узнал, что вы… вы были в Ордене. В первый раз. С моими родителями. Эрика замерла. Её палочка, лежавшая на столе, чуть дрогнула. — Была, — коротко ответила она. — Мои родители вас уважали. — Гарри помолчал. — А вы… вы знали меня, когда я был младенцем? Тишина в кабинете стала плотной, как ртуть. Эрика медленно сняла очки, протёрла их и снова надела. Её карие глаза смотрели на Гарри без обычной жёсткости. В них было что-то, что он не сразу распознал: стыд. — Знала, — сказала она наконец. Голос её был тише обычного. — Я была там. В ту ночь, когда вы остались сиротой. Гарри не дышал. — Дамблдор попросил меня… проверить, всё ли в порядке. Но я… — она достала трубку, но не зажгла её, просто повертела в пальцах. — Я была не только наблюдателем. Я собиралась… я думала, что знаю, как победить Тёмного Лорда окончательно. Я пришла к дому ваших родственников с одной целью. Убить вас. Воздух в комнате задрожал. Мотылёк исчез, растворившись в табачном запахе. — Вы… хотели меня убить? — голос Гарри был спокоен, но внутри него что-то сжалось. — Я была учёным, Поттер. — Эрика зажгла трубку, и огонёк спички на секунду отразился в её стёклах. — Я видела в вас крестраж. Я знала, что Волан-де-Морт не мёртв, пока жив кусочек его души внутри вас. И я решила, что один ребёнок не стоит тысяч жизней. Это была математика. Холодная. Чистая. Бесчеловечная. — Что вас остановило? — спросил Гарри. — Дамблдор. — Она выпустила дымное кольцо, и оно, не распадаясь, повисло в воздухе. — Он появился из темноты и положил руку мне на плечо. Сказал: «Не становись тем, с кем мы сражались, Эрика. Он заслуживает шанса. Как и мы когда-то». Она замолчала. Гарри смотрел на неё и вдруг понял: эта женщина, которая не прощала ошибок, всю жизнь носила в себе одну, непрощённую. Свою. — Я благодарен, — тихо сказал он. — Что вы не сделали этого. — Не благодарите. — Эрика взяла его работу и поставила в углу оценку. — Это Дамблдор вас спас. А я просто… — она помолчала, — я просто с тех пор пытаюсь заслужить право называться учителем. Гарри посмотрел на свою работу. «Выше ожидаемого». И рядом, мелким, почти неразборчивым почерком: «Вы достойны своего имени, мистер Поттер. Всегда были». Он вышел из кабинета, и только тогда понял, что дышит полной грудью. Когда Волан-де-Морт пришёл к Хогвартсу, Эрика фон Шварцвальд была в подземелье, где хранились экспериментальные образцы. Услышав взрыв, она не побежала в Большой зал. Она открыла сейф, который не открывала сорок лет, и достала оттуда три ампулы. — Чёрт, — прошептала она, глядя на них. — Я надеялась, что это никогда не понадобится. Она засунула ампулы в карман жилета, надела перчатки и вышла. На дворе уже бушевала битва. Золотой купол, который поднял профессор Элиот, сиял над замком, и Эрика, взглянув на него, скривилась: — Красиво. Но недостаточно. Она подошла к Макгонагалл, которая руководила обороной, и коротко бросила: — Мне нужно десять минут. И никого в радиусе ста метров от Северной башни. — Что вы собираетесь делать? — спросила Минерва. — То, что умею лучше всего. — Эрика поправила очки. — Химию. Она взбежала на башню, где когда-то была её лаборатория. Оттуда открывался вид на всё поле боя. Пожиратели смерти, великаны, оборотни. И вдали — высокая фигура в чёрном. Волан-де-Морт. Эрика достала первую ампулу. В ней плескалась бледно-зелёная жидкость. Она разбила ампулу о парапет, и мгновенно в воздухе разлился туман — её знаменитая «Табачная завеса», но усиленная в сотню раз. Туман скатился вниз, накрывая поле, и те Пожиратели, что попали в него, начали кашлять, падать, терять сознание. Но это было только начало. Вторая ампула. Красная, как рубин. Она вылила её на свои перчатки, и те засветились багровым. Эрика подняла руки, и из её ладоней вырвались потоки огня — не обычного, а того самого, что она выучила у древних германских рун. Огонь нёсся вниз, выжигая путь для защитников замка, отбрасывая великанов, плавя металл на доспехах Пожирателей. — Шесть минут, — прошептала она, глядя на третью ампулу. Но она не успела её использовать. Снизу, из пролома в стене, вылетело проклятие. Эрика уклонилась, но поскользнулась на обледеневшем камне. Прямо перед ней возникла Беллатриса Лестрейндж, с безумной улыбкой. — Старая ведьма, — прошипела она. — Ты думала, что твои фокусы спасут их? — Я не думала, — спокойно ответила Эрика, поправляя очки. — Я знала. Она не стала тратить время на заклинания. Вместо этого она сделала то, чему научилась в девятнадцатом веке, когда мужчины-учёные врывались в её лабораторию: она посмотрела Беллатрисе прямо в глаза. Не магия. Просто взгляд, в котором было полтора века презрения к тем, кто считает себя выше других. — Ты, — сказала Эрика тихо, — всего лишь девочка, которая так и не выросла. Играешь в тёмные игрушки. Беллатриса дрогнула. На секунду, всего на секунду, но этого хватило. Эрика выбросила вперёд руку, и третья ампула, которую она держала в пальцах, вонзилась в плечо Беллатрисы. Ампула лопнула, и серебристая жидкость впиталась в кожу. Беллатриса закричала. Не от боли — от ужаса. Её собственные проклятия начали возвращаться к ней, зеркально отражаясь изнутри. «Круцио», которое она посылала другим, теперь разрывало её собственную плоть. — Зеркальный отклик, — сказала Эрика, наблюдая, как Лестрейндж падает с башни. — Я придумала его шестьдесят лет назад. Для таких, как ты. Она перевела дыхание. Потом посмотрела на поле боя, где бились её ученики. Где сражались Невилл, Гермиона, Рон, Гарри. Где профессор Элиот уже лежал у стены, истекая золотым светом. — Прости, — прошептала Эрика в пустоту. — Я не успела. Она спустилась вниз и до конца битвы работала как машина: исцеляла, отбрасывала проклятия, строила барьеры. Когда Гарри убил Волан-де-Морта, она стояла в стороне, прислонившись к стене, с пустой трубкой в зубах. Мотылёк исчез. Он появлялся только тогда, когда она курила, а сейчас у неё не было сил даже на это. Статую профессора Элиота установили во дворе. Эрика приходила туда один раз, в день открытия, и долго стояла молча. — Ты был слишком добрым для этой школы, — сказала она камню. — И для меня тоже. Она достала трубку, зажгла её и выпустила дым. Мотылёк выпорхнул, покружил над статуей и сел на плечо каменному ангелу. Эрика смотрела на это минуту, потом развернулась и ушла. На следующий день она вернулась к преподаванию. Никто не осмелился предложить ей отдохнуть. Через много лет, когда Гермиона Грейнджер, уже министр магии, пришла к ней в гости, она спросила: — Профессор, вы когда-нибудь жалели, что не стали… ну, знаменитой? Что не получили орден Мерлина, не написали мемуаров? Эрика сидела в своём кабинете, попивая чёрный кофе. Мотылёк лениво кружил над чашкой. — Мемуары? — она фыркнула. — Чтобы кто-то прочитал, что я хотела убить Поттера в младенчестве? Нет, спасибо. — Но вы не сделали этого, — тихо сказала Гермиона. — Не сделала, — согласилась Эрика. Она помолчала, потом добавила: — Я сделала кое-что другое. Я научила вас, что знание не имеет сословий. Что формула не лжёт. Что ошибки нужно исправлять, а не оплакивать. Если это не сделало меня знаменитой — значит, мир ещё не созрел для настоящей славы. Она подняла чашку. — За то, чтобы он когда-нибудь созрел. Гермиона подняла свою. — За вас, профессор. Они выпили. Мотылёк сделал круг над их головами и растворился в воздухе. Эрика фон Шварцвальд умерла через семь лет, во сне, с трубкой в руке и непроверенной контрольной на столе. Говорят, что в день её похорон в Хогвартсе не было ни одного студента, который не пришёл бы проститься. Даже те, кого она провалила на экзаменах. На её надгробье высекли только имя, даты и одну фразу, которую выбрала Гермиона: «Она знала, что знание сильнее крови. И научила нас тому же». А в её кабинете, который так и не открыли для других профессоров, на столе до сих пор стоит чашка с недопитым чёрным кофе, и иногда, если прислушаться, можно услышать лёгкий шелест — словно дымной мотылёк всё ещё кружит над её записями, проверяя, не ошиблась ли она в формуле.