Глава 2: Реабилитация

Мир для Марины сузился до одной точки — до бледных пальцев ног её лучшей подруги, которые беспомощно болтались в воздухе. Крик, который вырвался из её груди, не был похож на человеческий. Это был первобытный вопль ужаса и отчаяния, который, казалось, разнёс бы стены этой проклятой квартиры. — НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕ СМЕЙ! — слова застревали в горле, превращаясь в хриплый, животный рык. Её руки действовали быстрее, чем разум успевал осознать весь кошмар происходящего. Она схватила Настю за талию, пытаясь приподнять её, снять вес с верёвки. Но это было всё равно что пытаться поднять мешок с картошкой одной рукой. Марина была хрупкой девушкой, а Анастасия, хоть и сильно похудевшая за последние месяцы, оставалась для неё неподъёмной. Марина чувствовала, как её собственные ноги скользят по мокрому кафелю ванной комнаты. Паника ледяной волной окатила её, парализуя волю. «Я не смогу. Я не удержу. Она умрёт у меня на руках». Эта мысль была подобна удару током. Она не могла этого допустить. Не могла потерять единственного человека, который знал её настоящую. Отпустив талию Насти, Марина упёрлась одной рукой в холодную стену душевой кабины, чтобы обрести опору. Другой рукой она вцепилась в лодыжки подруги. Собрав все силы, какие только были в её теле, она потянула ноги Анастасии вверх и на себя, используя принцип рычага. Веревка натянулась как струна, издавая мерзкий скрипящий звук. Узел на шее Анастасии врезался в кожу, но давление чуть ослабло. Достаточно для того, чтобы хриплый, судорожный вдох со свистом прорвался сквозь сжатое горло. Это был звук жизни. Марина не помнила, как дотянулась до узла. Её пальцы дрожали так сильно, что она не могла развязать затянувшуюся петлю. Тогда она просто потянула за свободный конец верёвки, дёргая его из стороны в сторону. Узел поддался. Один резкий рывок — и синтетический шнур соскользнул с бледной шеи. Анастасия рухнула вниз бесформенной массой, ударившись головой о металлический кран душа. Марина упала рядом с ней на колени, обхватила подругу руками и прижала к себе так крепко, как только могла. — Настя! Настенька! Дыши! Пожалуйста, дыши! — она рыдала навзрыд, её слёзы смешивались с холодным потом на лице подруги. Анастасия была без сознания, но она дышала. Хрипло, прерывисто, с булькающим звуком, но дышала. Марина чувствовала слабое биение пульса на её шее — частое-частое, как у испуганной птицы. В этот момент мир перестал существовать для Марины. Были только она и её умирающая подруга на полу тесной ванной комнаты. Телефон лежал в прихожей. Марина помнила это точно — она машинально положила его на тумбочку у зеркала, когда вошла. Но сейчас прихожая казалась ей другим концом вселенной. Она осторожно переложила голову Анастасии себе на колени, придерживая её затылок одной рукой. Другой рукой она нащупала телефон в кармане джинсов — он каким-то чудом оказался при ней. Экран засветился невыносимо ярко. Палец Марины дрожал так сильно, что она трижды промахнулась мимо цифр «112». — Служба спасения... — раздался спокойный женский голос на том конце провода. Марина попыталась ответить, но из горла вырвался лишь сдавленный писк. — Алло? Говорите! Вас не слышно! — Помогите... — выдохнула Марина наконец. — Пожалуйста... Моя подруга... Она... Она повесилась... Голос диспетчера мгновенно изменился. Из него исчезла сонная монотонность, сменившись профессиональной собранностью и стальной уверенностью. — Девушка, успокойтесь. Вы меня слышите? Дышите глубже. Вы сейчас с пострадавшей? — Да... Да... Кажется... Она дышит... — Отлично! Вы молодец, что позвонили. Теперь слушайте меня внимательно. Положите её на ровную поверхность на спину. Марина попыталась выполнить указание, но руки не слушались. — Я... я не могу... Она тяжёлая... — Вы сможете! Вам нужно освободить дыхательные пути. Положите её и запрокиньте голову назад, чтобы подбородок смотрел вверх. Марина с трудом перевернула бесчувственное тело подруги и дрожащими пальцами коснулась её подбородка и лба. — Всё. — Молодец. Теперь проверьте пульс и дыхание ещё раз. Марина прижала два пальца к шее Насти под челюстью. — Пульсесть... Частый... Дыхание хриплое... — Хорошо. Очень хорошо. Скорая уже выехала к вам. Адрес? Марина назвала адрес квартиры, путаясь в цифрах и глотая слёзы. — Ждите бригаду у подъезда или у входа в квартиру. Если состояние ухудшится — начнётся рвота или судороги — поверните её на бок, чтобы она не захлебнулась. — Я поняла... Я буду ждать... Связь оборвалась. Тело Анасталисии напряглась и начало потряхивать, с каждым разом всё сильнее и сильнее. Судороги. Марина держала тело подруги, внимательно следя за дыханием. Время остановилось. Каждая секунда казалась вечностью. Звук сирен раздался через десять минут, к этому времени судороги прекратились, которые растянулись для Марины в бесконечность. Резкий, пронзительный вой прорезал тишину спального района и стих прямо под окнами дома. Марина вскочила так резко, что голова Анастасии безвольно мотнулась в сторону. Она бросилась к двери квартиры, забыв про ключи и про всё на свете. — Сюда! Сюда! — закричала она в пустоту лестничной клетки, перегнувшись через перила. Топот тяжёлых ботинок по лестнице был ей ответом. Через минуту дверь распахнулась от мощного удара плечом (или это ей показалось от стресса?). В квартиру вошли двое мужчин в синей форме медиков скорой помощи с огромным красным ящиком реанимационного набора. — Где пострадавшая? — спросил один из них — высокий мужчина с седыми усами и усталыми глазами человека, видевшего слишком много боли. — Там... В ванной... — Марина указала рукой трясущимся пальцем. Медики прошли мимо неё быстрым шагом профессионала: ни одного лишнего движения, ни одного взгляда по сторонам. Их мир сейчас ограничивался телом пациентки и секундами до необратимых изменений в мозге из-за гипоксии. Они склонились над Анастасией. Один тут же надел ей на лицо кислородную маску с мешком и начал ритмично сжимать его рукой. — Сколько времени она была без сознания? — спросил усатый врач у Марины, не отрывая взгляда от показаний тонометра на руке пациентки. — Я... я не знаю... Минут пять? Десять? Я нашла её уже такой... У неё были судороги. Врач нахмурился и переглянулся с напарником. — Лицо одуловатое, багрового цвета, на коже шеи, лица, конъюктивах глаз имеются петехиальные кровоизлияния. Дыхание шумное, стридозное. Марина стояла в дверях ванной комнаты как изваяние. Она смотрела на эту сцену отстранённо, словно смотрела фильм ужасов про кого-то другого. Вот эти чужие люди спасают её подругу от того ужаса, который она сама же и обнаружила минуту назад. Один из медиков ловко наложил шейный воротник, чтобы зафиксировать позвоночник при возможном повреждении от падения. — Носилки! — скомандовал фельдшер. Они аккуратно переложили Анастасию на жесткие носилки и пристегнули ремнями безопасности. Марина вышла из оцепенения только тогда, когда они понесли носилки к выходу из квартиры. — Я с вами! Я поеду с ней! — закричала она им вслед. Усатый фельдшер кивнул: — Да-да, только быстро захватите её документы и телефон с зарядкой! Марина метнулась в комнату Насти как ураган. Схватила сумочку (где-то там был паспорт), взяв свой телефон и телефон Насти из ванной бросилась вслед за медиками вниз по лестнице к машине скорой помощи с включенной «мигалкой». Город за окном машины скорой помощи превратился в размытое пятно огней и теней. Сирена выла не переставая, заставляя других водителей прижиматься к обочине. Анастасию увезли в реанимацию сразу же по приезде в приёмное отделение больницы скорой помощи №1. Марине сказали ждать здесь же, на жёсткой скамье в коридоре перед дверьми с надписью «Реанимация. Посторонним вход воспрещён». Она сидела одна посреди больничного шума: стука каталок, криков врачей по рации («Срочно операционную!»), плача родственников где-то дальше по коридору. Её трясло крупной дрожью — отходняк от адреналина накрыл её с головой. Руки ходили ходуном так сильно, что она не могла даже набрать сообщение родителям Насти. Она просто сидела и смотрела в одну точку перед собой — на зелёную плитку пола с чёрными потёртостями от колёс больничных кроватей. Прошёл час. Затем второй. Дверь реанимации открылась всего один раз —вышел молодой врач-интерн с планшетом, посмотрел на неё невидящим взглядом и скрылся за другой дверью ординаторской. Когда стрелки часов над входом показывали начало третьего ночи (или уже утра?), дверь снова открылась. На этот раз вышел тот самый усатый врач из скорой помощи. Он снял маску с лица и устало прислонился к косяку двери, глядя прямо на Марину. Она вскочила со скамьи так резко, что сумочка упала на пол с глухим стуком. — Как она? Она жива? Врач вздохнул и подошёл ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки от неё. — Жива... Мы успели вовремя благодаря вам. Вы спасли ей жизнь... Если бы вы пришли хотя бы на пять минут позже... Он не закончил фразу, но Марина поняла всё без слов: мозг Насти погиб бы от недостатка кислорода. — Что с ней сейчас? — Мы стабилизировали давление и дыхание. Интубация не потребовалась — дыхательные пути чистые, отёка нет. Но есть риск аспирационной пневмонии из-за рвотных масс при повешении... И психологическое состояние... Это была не первая попытка? Вопрос прозвучал как выстрел в тишине коридора. Марина опустила глаза и кивнула: — Таблетки... Вчера... Врач покачал головой: — Ясно... Её переведут из реанимации в отделение токсикологии или психиатрии через пару часов для наблюдения и реабилитации... Физически она выкарабкается... А вот морально... Он замолчал, давая ей понять остальное без слов: «Теперь это ваша забота». Анастасию перевели из реанимации около пяти утра. Её поместили в отдельную палату интенсивной терапии под наблюдение медсестры, который сидел за столом у двери палаты круглые сутки — мера предосторожности после попытки суицида. Марину пустили к ней всего на пять минут под строгим надзором медсестры палаты. Анастасия лежала на высокой функциональной кровати под капельницей. Лицо было бледным, глаза закрыты тёмными кругами усталости казались провалами в черепе. Кислородная канюля крепилась у носа подавая кислород, а рука была зафиксирована бинтом, чтобы игла капельницы не выскочила, если пациентка начнет метаться во сне... Она выглядела спящей, но это был не сон, а медикаментозная кома или глубокий обморок вызванный шоком... Марина подошла к кровати взяла подругу за свободную руку рука была холодной как лед... «Прости меня...» прошептала она сжимая пальцы Насти «Прости что я была такой дурой что не видела как тебе плохо...». По щекам снова потекли слезы, но теперь это были слезы облегчения смешанные с горечью вины... Она вышла из палаты пообещав вернуться днем, когда разрешат посещения... Вернувшись домой уже засветло Марина рухнула на свой диван даже не раздеваясь. Сон накрыл ее тяжелым черным одеялом... Она проснулась около полудня от телефонного звонка. Это был врач из больницы Он сообщил, что состояние Анастасии стабильное ее переводят из токсикологии в психиатрическое отделение для дальнейшей реабилитации. «Минимум две недели» сказал врач «Под наблюдением специалистов»... Вечером того же дня Марина пришла к подруге уже официально. Ее пропустили в палату. Психиатрическое отделение пахло иначе чем реанимация. Здесь пахло хлоркой, вареной капустой, отчаянием и лекарствами... Настя сидела на кровати прислонившись спиной к подушке. Взгляд был мутным затуманенным действием седативных препаратов, но она узнала подругу... Они долго молчали. Просто смотрели друг на друга. Потом Настя беззвучно заплакала. Слезы текли по щекам, а тело оставалось неподвижным как статуя... Марина села рядом обняла ее. Они плакали вместе две подруги объединенные общей тайной страшной тайной которая, теперь навсегда связала их крепче, чем любые радостные воспоминания... Выписка из реанимации не стала для Анастасии освобождением. Это был лишь переход из одного вида заключения в другой. Если реанимация была стерильным, холодным чистилищем, где её тело боролось за жизнь, то психиатрическое отделение стало её личным адом — местом, где ей предстояло встретиться лицом к лицу с демонами в собственной голове. Первые три дня Анастасия почти не помнила. Мир существовал для неё в виде разрозненных кадров на старой, поцарапанной киноплёнке. Вот она открывает глаза и видит белый потолок с извилистой трещиной, похожей на молнию. Вот к её губам подносят стакан с водой, и чьи-то прохладные пальцы помогают ей приподнять голову. Вот её везут по коридору на каталке, и лампы на потолке сливаются в одну сплошную жёлтую полосу. Она была «овощем» — не в медицинском смысле повреждения мозга, а в эмоциональном. Седативные препараты, которыми её накачали после инцидента, превратили её сознание в густой кисель. Мысли текли медленно, тягуче, и ни одна из них не задерживалась надолго. Боль от осознания произошедшего была приглушена химическим туманом, но она никуда не делась. Она затаилась на дне души, как хищник в засаде. Медсестра приходила строго по расписанию. — Анастасия, пора принимать лекарства. Она послушно открывала рот, позволяя положить на язык горькую таблетку, и запивала её водой из пластмассового стаканчика. Она не спрашивала, что это. Ей было всё равно. Единственным живым существом, связывавшим её с реальностью, была Марина. Подруга приходила каждый день после обеда, приносила яблоки (врачи разрешили только их), садилась на стул у кровати и просто молчала или рассказывала какие-то глупые истории из жизни общих знакомых. Анастасия слушала вполуха, но звук знакомого голоса действовал на неё успокаивающе, как колыбельная. На четвёртый день туман начал рассеиваться. Эффект седатиков ослабевал, и реальность начала пробиваться сквозь химическую броню, причиняя острую, почти физическую боль. Утром пятого дня к ней в палату вошёл врач. Это был мужчина лет пятидесяти, с глубокими залысинами и внимательными, проницательными глазами за толстыми стёклами очков. Он не носил белого халата — только строгий серый пиджак поверх рубашки. Это должно было располагать к доверию, но Анастасию это только насторожило. — Здравствуйте, Анастасия Владимировна. Я ваш лечащий врач-психиатр, зовут меня Игорь Валерьевич. Как вы себя чувствуете? Она села на кровати, подтянув колени к груди и обхватив их руками — защитная поза ребёнка. — Нормально... наверное. — Нормально — это хорошо. Но я бы хотел поговорить о том дне. О том вечере. Анастасия опустила голову ещё ниже, пряча лицо за коленями. — Я не хочу об этом говорить. — Понимаю. Это больно и стыдно. Но чтобы мы могли вам помочь, вы должны быть честны со мной. И с собой. Он придвинул стул и сел напротив неё, сохраняя дистанцию. — Скажите мне одну вещь... Почему вы выбрали именно этот способ? Повешение? Это очень... необратимый шаг. Анастасия молчала долго. В палате было слышно только гудение лампы и тиканье часов на стене. — Таблетки... это было как игра, — наконец прошептала она так тихо, что врачу пришлось напрячь слух. — Вдруг не сработает? Вдруг кто-то найдёт... А верёвка... Это точка. Это конец истории без всяких «вдруг». Игорь Валерьевич кивнул, делая пометку в блокноте. — То есть вы хотели именно *завершить* историю? Поставить жирную точку? — Да! — выкрикнула она неожиданно громко, подняв голову. В её глазах блеснули злые слёзы. — Потому что история *дерьмовая*! Я всё просрала! Бизнес! Деньги! Доверие родителей! Свою жизнь! Я неудачница! Я никто! Она закрыла лицо руками и разрыдалась — горько, навзрыд. Врач молча протянул ей пачку бумажных салфеток со стола и дал выплакаться. Когда рыдания перешли во всхлипывания, он заговорил снова: — Анастасия... Вы не «никто». Вы человек, который попал в сложную жизненную ситуацию и не нашёл из неё выхода самостоятельно. Это не делает вас неудачницей. Это делает вас человеком. А мы здесь для того, чтобы научить вас находить другие выходы. Не через точку в конце предложения, а через запятую или даже многоточие... Лечение было комплексным и тяжёлым. Помимо индивидуальных бесед с психиатром (где они разбирали по косточкам её бизнес-план, её отношения с родителями и её страх неудачи), была назначена групповая терапия. Это было самое унизительное испытание. В небольшой комнате без окон собирались люди с разными судьбами, но с одной общей чертой — они все пытались уйти из жизни. Здесь был парень с шрамами на запястьях от бритвы (депрессия после развода). Была женщина средних лет с пустым взглядом (потеря ребёнка). Был мужчина-алкоголик с трясущимися руками (потеря работы). И была она — Анастасия, «девочка-банкрот». На первом занятии она молчала весь час, забившись в угол дивана и прижимая к груди подушку как щит. — Меня зовут Павел, я алкоголик... — начинал один. — Привет, Павел... — хором отвечала группа. — Меня зовут Елена, я вдова... — говорила женщина с пустым взглядом. — Привет, Елена... Когда очередь дошла до неё, она едва слышно выдавила: — Меня зовут Настя... Я... я неудачница... В комнате повисла тишина. А потом Павел-алкоголик хрипло рассмеялся: — Привет, Настя-неудачница! Знаешь что? Я тоже так думал про себя каждый день последние пять лет. Пока не понял: «неудачник» — это просто ярлык. А за ним — живой человек со своей болью. Эти простые слова ударили Анастасию сильнее любой психотерапевтической лекции. Впервые она увидела в этих людях не «психов», а таких же сломленных страдальцев, как она сама. Самым тяжёлым испытанием стала встреча с родителями. Они прилетели первым же рейсом из другого города, как только Марина им позвонила. Мать вошла в палату первой. Она двигалась медленно, словно боясь рассыпаться от каждого шага. За ней шёл отец — высокий, всегда подтянутый мужчина, который сейчас выглядел постаревшим лет на десять; его плечи были безвольно опущены. Они остановились в дверях палаты, глядя на дочь так, будто видели призрака. — Настенька... — голос матери сорвался на всхлип, и она закрыла рот рукой, чтобы сдержать крик. Отец сделал шаг вперёд и крепко обнял дочь прямо поверх больничного одеяла. Объятие было таким сильным, что у Анастасии перехватило дыхание — то ли от силы отцовских рук, то ли от подступивших рыданий. Они плакали втроём долго-долго. Мать гладила её по волосам и шептала: «Доченька моя... живая...». Отец молчал, но его плечи дрожали. Но слёзы облегчения быстро сменились бурей гнева и обвинений — это была защитная реакция их психики на пережитый ужас. — Как ты могла?! — голос отца прогремел в маленькой палате так внезапно и громко, что Анастасия вздрогнула. Он отстранился от неё и теперь стоял напротив кровати с красным от ярости лицом. — Как ты могла так поступить?! Ты хоть представляешь, что мы почувствовали?! Мы думали... мы думали... Он не смог договорить и отвернулся к окну, сжимая кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев. Мать села на край кровати и взяла дочь за руку. Её голос был тихим, но в нём звенела сталь: — Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Ты бросила нас умирать вместе с собой! Мы бы никогда себе этого не простили! Никогда! Анастасия смотрела на них сквозь пелену слёз. Она видела их боль — глубокую, чёрную воронку горя, которую она сама же и создала своим эгоизмом. В тот момент она поняла страшную вещь: пытаясь убить себя из-за долгов и стыда перед ними за провал бизнеса, она причинила им боль в тысячу раз сильнее любого финансового краха. — Простите меня... — прошептала она едва слышно. — Простите меня... Отец резко обернулся: — Простить?! Ты просишь простить?! А что нам прощать?! То, что наша дочь пыталась покончить с собой?! Или то, что ты врала нам месяцами?! Мы звонили тебе! Мы спрашивали про магазин! А ты врала нам в глаза! «Всё хорошо! Всё под контролем!» А сама сидела тут одна со своими таблетками?! Он был прав. Каждое его слово было гвоздём в крышку гроба её самоуважения. Она лгала самым близким людям из страха разочаровать их идеал успешной дочери. Разговор закончился плохо. Родители ушли через полчаса, пообещав вернуться завтра. Но атмосфера осталась гнетущей. Анастасия чувствовала себя не просто неудачницей — она чувствовала себя предательницей семьи. Две недели пролетели как один бесконечный день-близнец предыдущего. Групповая терапия стала чуть менее мучительной (она даже начала иногда говорить), таблетки сменились на более лёгкие стабилизаторы настроения («чтобы выровнять фон», как говорил врач. Настал день выписки. Утро было солнечным — яркое пятно света на серой стене больничного двора. Марина приехала за ней на такси. Она привезла джинсы и свитер вместо больничной пижамы и огромный стакан кофе из ближайшей кофейни. Родители ждали у ворот больницы. Они стояли чуть поодаль друг от друга: отец курил (он бросил курить десять лет назад), мать нервно теребила ремешок сумки. Анастасия вышла из дверей отделения в сопровождении лечащего врача, Игоря Валерьевича. Он нёс выписку и рецепты для дальнейшего наблюдения у психотерапевта по месту жительства («Это обязательно», — строго сказал он). Марина обняла подругу первой: — Ну что? Готова начать всё заново? Настя слабо улыбнулась: — У меня нет выбора... Подошли родители. Объятия были сдержанными, неловкими после того разговора гнева. Но когда мать заглянула ей в глаза перед посадкой в такси, Анастасия увидела там не упрек, а безграничную любовь и страх потерять её снова. Такси тронулось с места. Больничный двор остался позади вместе с запахом хлорки и отчаянием. Впереди была квартира-пустышка (аренда оплачена всего на неделю вперед), гора нерешенных проблем и новая реальность общения с миром мертвых. Но самое главное — впереди была жизнь.