Часть 3. О том, как берутся новенькие

      Гранд-мофф Уилхафф Таркин не любил Корусант. Слишком много шпионов, слишком много политиков, которые только что носили республиканские тоги, а теперь ловят каждое слово императора, чтобы выслужиться. Но первые недели Нового Порядка требовали присутствия в центре.       Его кабинет находился в северном крыле Имперского Дворца, там, где раньше заседали комитеты Республики. Теперь здесь пахло озоном от голографических карт и старым деревом – единственной уступкой роскоши, которую Таркин себе позволял. На столе, среди рапортов, стояла кружка с остывшим чаем. Рядом – маленькая клетка. В ней спал лот-кот – серый, с перебитым ухом. Таркин подобрал его на развалинах какого-то храма джедаев. Зверька звали «Вице-адмирал». – Ты слишком много спишь для Вице-адмирала, – пробормотал Таркин, не глядя на кота. Он изучал сводку казней за время как существует Империя. Цифры были высокими, даже по его меркам. В дверь постучали. Таркин поднял глаза. – Войдите. — Мофф Таркин, — голос адъютанта дрогнул. — По личному распоряжению императора вам назначен новый помощник. — У меня уже есть два помощника, — Таркин даже не повернулся. — Сэр... третий особый. Младший офицер Инесса Крайслер. Зачислена в штаб с сегодняшнего дня. — За что? — Таркин наконец повернулся. — Связи? Протекция? Папенька — губернатор? — Никак нет, сэр. По результатам академии — лучшая на курсе тактики. Но... — адъютант замялся. — У неё есть некоторые... особенности. — Особенности? — Таркин приподнял бровь. — Она публично спорила с другими новобранцами о природе имперского правосудия. В столовой. При других курсантах. — Спорила о чём? — О необходимости смертной казни для дезертиров. Она считает это негуманным и неэффективным. Таркин поднял бровь – единственное движение, выдавшее интерес. – Забавно. Пусть войдет. Инесса Крайслер оказалась невысокой, с короткими коричневыми волосами и серыми глазами, которые смотрели на Таркина без обычной для молодых офицеров боязни. Форма сидела на ней безупречно, но с маленькой странностью: на левом рукаве, почти незаметно, была пришита нашивка-молния — символ Корпуса технической поддержки сепаратистов. Таркин заметил. Конечно, заметил. — Вы знаете, что за такую нашивку во времена Республики вас бы арестовали? — Во времена Республики, гранд-мофф, — Инесса вытянулась, — было слишком много коррупции. А теперь у нас Империя. Империя, как я понимаю, ценит историю? Моя мать работала на Техносоюз. Она умерла при бомбардировке. Я не стыжусь её прошлого. — Умно. — Таркин обошёл её справа. — Используете предполагаемую толерантность Империи, чтобы защитить себя. А если я прикажу снять нашивку? — Прикажите, гранд-мофф. — Не буду. — Он остановился напротив. — Потому что мне интересно, насколько далеко вы готовы зайти в своей «эффективности без жестокости». Садитесь. Инесса села. В её гладах мелькнуло удивление — она ожидала другого. — Вы против казней, — начал Таркин. — В академии вы утверждали, что предателя лучше отправить в трудовой лагерь, чем расстрелять. Аргументируйте. — Зачем убивать ресурс, гранд-мофф? — Инесса говорила быстро и чётко. — Казнь — это мгновенная потеря рабочей силы. Если предатель не представляет идеологической угрозы (а он уже пойман и осуждён), его можно использовать на рудниках, на заводах, на испытаниях. Он всё равно умрёт, но позже и с пользой. — А пропаганда? Страх перед смертью сдерживает других. — Страх перед долгой и мучительной жизнью в рабстве сдерживает сильнее. И не вызывает сочувствия у гражданских. Никто не плачет над заключённым, который умер через три года на шахтах. Но над расстрелянным — иногда. Таркин долго смотрел на неё. — Вы циничнее, чем кажетесь, офицер Крайслер. — Я прагматик, гранд-мофф. — Инесса чуть улыбнулась. — И я верю в Империю. Просто считаю, что ей не обязательно быть злой.. — Осторожнее с этим словом, — Таркин нахмурился. — Злонамеренность — это удел слабых режимов, которые не могут построить эффективную бюрократию. Мы — монархия. Император — не диктатор в мелкой партии, он помазанник Силы. Запомните это. — Запомню. — В таком случае, — Таркин ткнул пальцем в голографическую карту, — вот ваше первое задание. Сектор Куат. Пять систем, пятнадцать планет. Бывший оплот сепаратистов. Местное население до сих пор не признало Империю. Ваша задача — разработать план интеграции без массовых казней. Удачи. Инесса встала, отдала честь и направилась к выходу. — И ещё, офицер Крайслер. Она обернулась. — Ваши рассуждения о «ресурсах» — это не гуманность. Это экономия. Запомните разницу. Настоящая гуманность делает вас слабым. А экономия делает вас умным. Я предпочитаю умных. — Я поняла, гранд-мофф. Когда дверь закрылась, Таркин покачал головой. «Мелкая, дерзкая, но у неё есть искра. Как у лот-кота, которого я подобрал. Царапается, но ловит крыс». Он вернулся к отчётам. 3. Через три дня Инесса принесла проект. Таркин читал его молча, иногда хмыкал. Дважды перечитывал пункт о «добровольной сдаче сепаратистских элементов с гарантией амнистии и последующего трудоустройства». — Вы предлагаете отпустить бывших врагов Империи? — голос Таркина стал тихим, опасным. — Я предлагаю их завербовать, — не сдавалась Инесса. — Техносоюз потерял многих инженеров. Имперские верфи нуждаются в специалистах. Зачем нанимать гражданских с Куата за бешеные кредиты, когда можно бесплатно использовать пленных, которые умоляют о шансе? — А если они сбегут? — У них импланты. Мы можем ставить чипы слежения. Как на клонов. Только они будут знать, что одно нарушение — и чип взорвётся. Таркин встал и прошёлся по кабинету. — Вы только что изобрели рабство с улыбкой, офицер Крайслер. Поздравляю. Теперь вы поняли суть Империи? Инесса побледнела, но не отвела взгляд. — Я поняла, гранд-мофф, что иногда приходится выбирать между меньшим злом. Я выбираю эффективность. — А не выбираете ли вы просто красивые слова для жестокости, которую одобряете? — Таркин остановился напротив. — Между нами, офицер, я ненавижу лицемеров. Если вы против казней из моральных соображений — имейте смелость сказать это. Если вы прагматик — действуйте. Но не прикрывайте цинизм добродетелью. Инесса молчала несколько секунд. Потом сказала: — Я действительно против казней. Не потому, что жаль предателей. А потому что каждый раз, когда мы убиваем человека, который мог бы приносить пользу, мы становимся глупее. Это мораль? Нет. Это математика. — Вот это честный ответ. — Таркин почти улыбнулся. — Принимаю ваш проект с поправками. Пункт о «добровольной сдаче» замените на «принудительную реинтеграцию с правом условно-досрочного освобождения через пять лет». И уберите слово «амнистия». Оно плохо влияет на солдат. Они должны видеть, что наказание существует. — Слушаюсь. — И ещё, — Таркин махнул рукой. — Вы свободны. Но завтра в семь утра вы отправитесь в сектор Куат. Лично проконтролируете внедрение плана. Если всё пройдёт гладко и без лишнего шума... я подумаю о вашем повышении. — Спасибо, гранд-мофф. Когда она выходила, Таркин добавил: — И, офицер Крайслер... ваша нашивка. Оставьте. Это придаёт вам индивидуальность. Империя пока терпит индивидуальность — когда она эффективна.Она выдержала его взгляд. – Я это запомню, мофф. Когда она вышла, Таркин погладил лот-кота. – Вице-адмирал, что ты думаешь? – Кот мурлыкнул. – Вот и я не знаю. Но она хотя бы не скучная

***

Через месяц Таркин читал голосоответ из сектора Куата. «...пять систем приняли имперское законодательство. Три публичные казни были заменены на пожизненные работы. Уровень местного сопротивления снизился на 74%. Бюджет на подавление бунтов сокращён на 40%. Жду дальнейших инструкций. Крайслер». Он откинулся в кресле. Где-то в душе, в том месте, которое он не признавал даже себе, шевельнулось нечто похожее на гордость. «Все мы когда-то были мелкими, — подумал он. — Даже я. Но не все перерастают в кого-то полезного». Он набрал ответ: «Продолжайте в том же духе. Через две недели доложите лично. Таркин». А затем открыл соседний файл — отчёт Айсард о «подозрительных офицерах-сепаратофилах». Имя Крайслер там было. Таркин нажал «удалить». — Она моя, — сказал он в пустоту. — И я сам решу, когда от неё избавляться. А пока пусть растёт. За окном его кабинета зажигались огни Корусанта. Ночь Империи, когда всё изменилось.