Часть 9. Следы на песке

      Дэрил Диксон вернулся к вечеру, когда солнце, кроваво-красное и тяжелое, запуталось в ветвях сосен. Он был похож на побитого пса: грязный, злой, с арбалетом за плечом и пустыми руками. Софию он не нашел. Маадыр сидел на заднем крыльце, затачивая кусок старой арматуры об оселок. Он видел, как Диксон слез с мотоцикла, как оттолкнул Гленна, пытавшегося что-то спросить, и ушел к краю поля, чтобы в одиночестве выкурить сигарету. Охотник, — подумал Маадыр. — Хороший охотник. Но сердце у него горит, а это мешает видеть след. Маадыр поднялся, преодолевая привычную ломоту в пояснице Бет, и направился к Дэрилу. Тот стоял у забора, глядя в сторону леса, и в его позе было столько затаенной боли, что воздух вокруг казался наэлектризованным. — Не там ищешь, — негромко сказал Маадыр, останавливаясь в паре шагов. Дэрил резко обернулся. Его глаза, сузившиеся и недобрые, пронзили «Бет». — Чего тебе, малявка? Иди пой псалмы с папочкой. Маадыр не обиделся. Он присел на корточки и подобрал сухую ветку, начав чертить на пыльной земле схему. — Ты ищешь ребенка как зверя, — Маадыр не смотрел на Дэрила, он смотрел на свой рисунок. — Но ребенок — это не олень. Олень бежит от шума. Ребенок бежит к тени. София боится. Она будет прятаться там, где темно и тесно, а не там, где вода. Дэрил сплюнул, но подошел ближе, глядя на каракули в пыли. — Ты-то откуда знаешь, что она делает? Ты из дома дальше сортира не выходила. — Я жизнь прожил, — Маадыр поднял на него глаза. В этом взгляде было столько спокойной уверенности, что Дэрил невольно замялся. — В Туве... на моей родине, если ребенок теряется в степи, мы смотрим не на траву, а на птиц. Птицы всегда кричат там, где кто-то чужой. Ты видел сегодня ворон у ручья? Дэрил замер. Его рука с сигаретой застыла на полпути к губам. — Видел. Две стаи. Я думал, там дохляк. — Там дохляк и был. Я его прикопал вчера, — буднично сообщил Маадыр. — Но вороны не улетели. Значит, там есть кто-то еще. Живой. Диксон долго молчал, разглядывая хрупкую девочку перед собой. Он чувствовал подвох. Эта девчонка не должна была знать про ворон. Она не должна была знать, как «прикапывать дохляков». От нее пахло не цветами, а сталью и оружейным маслом. — Ты кто такая вообще? — хрипло спросил он, делая шаг к ней. — Ты не та Бет, про которую мне Гленн трепал. Та вечно ныла и боялась собственной тени. А ты... ты на меня как мой дед смотришь. Маадыр медленно поднялся. Он был мал ростом, но сейчас он казался Дэрилу выше всех сосен в этом лесу. — Я та, кто хочет, чтобы эта ферма не стала кладбищем, — ответил Маадыр. — Ты — единственный здесь, кто понимает язык леса, Дэрил. Рик — законник, Шейн — солдат. А ты — человек земли. Нам нужно держаться вместе. Дэрил прищурился. — «Нам»? — Завтра утром ты пойдешь в северный сектор, — Маадыр проигнорировал вопрос. — Там есть старая дренажная труба. Проверь её. И возьми это. Он протянул Дэрилу сверток из мешковины. Тот развернул его — внутри лежали вяленые полоски мяса, пересыпанные солью и диким чесноком. — Это что за дрянь? — Дэрил недоверчиво понюхал подношение. — Это силы, — отрезал Маадыр. — Твои консервы — мусор. Это мясо даст тебе выносливость на весь день. Ешь и ищи. София ждет. Маадыр развернулся, чтобы уйти, но Дэрил окликнул его: — Эй! Откуда у тебя мачете? Я видел, как ты его под крыльцом прятала. Маадыр обернулся через плечо. На его губах заиграла едва заметная, хитрая улыбка старого шамана. — Нашла в лесу. У того самого дохляка. Хорошая сталь, Дэрил. Почти как твои стрелы. Дэрил остался стоять у забора, глядя на тонкую фигурку, уходящую к дому. Он развернул одну полоску мяса, отправил её в рот и начал жевать. Вкус был странным, диким, но через минуту он почувствовал, как по телу разливается приятное тепло. Странная девка, — подумал он. — Но дело говорит. Про воронье-то я и не подумал. В это время из окна второго этажа за ними наблюдала Лори. Она видела этот разговор. Она видела, как её «тихая Бет» что-то всучила самому опасному человеку в группе. И её материнское чутье, обостренное до предела, кричало: с этой девочкой что-то очень, очень не так. Лори Граймс не была дурой. И она решила, что пришло время поговорить с Хершелем о его «чудесно исцелившейся» дочери.