Глава 6. Спектакль

26 марта 1998 года

С самого утра Эденбрук казался мне совершенно чужим и откровенно пугающим местом. Я шла по коридору к своему шкафчику, крепко прижимая к груди учебники, и всей кожей ощущала липкое, тягучее напряжение, повисшее в воздухе. Школьники расступались передо мной, образовывая широкий коридор пустоты. Шепотки за спиной были для меня делом привычным, но сегодня они кардинально изменили тональность. Если раньше это были ядовитые насмешки, откровенный гогот или глупые шутки про мой внешний вид, то теперь на меня смотрели с нескрываемой опаской. Люди прятали глаза и замолкали, стоило мне приблизиться на пару шагов. Это не укладывалось ни в какие логические рамки. Еще вчера днем два придурка из футбольной команды со смехом поставили мне подножку, и всё общество издевательски хохотало, глядя на то, как я пытаюсь подняться с разбитыми коленями. Что могло измениться за одну ночь? Я нервно поправила лямку рюкзака, перебирая в голове возможные варианты. Может быть, кто-то заметил нас с Люцифером у парапета? Увидел, как он обрабатывал мои ссадины, или застал тот самый момент, когда я садилась к нему на байк? Эта мысль заставила сердце тревожно сжаться, но я тут же отмела её за нелогичностью. Если бы по школе действительно поползли слухи о том, что мы проводим время вместе, реакция была бы совершенно иной. Местная элита растерзала бы меня в клочья. Меня бы окрестили очередной жалкой фанаткой Блэквуда, которая готова бегать за ним собачонкой ради капли внимания. Девчонки бы смеялись, тыкали пальцами и придумывали новые изощренные издевательства, но они уж точно не шарахались бы от меня по углам, словно от прокаженной. С тяжелым вздохом я толкнула двустворчатые двери столовой. Привычный гул голосов, звон пластиковых подносов и хлопанье жестяных банок с газировкой внезапно стали тише в той части зала, куда я ступила. Несколько человек за ближайшим столиком резко замолчали и отвернулись, сделав вид, что крайне увлечены своими сэндвичами. Сглотнув подступивший к горлу ком, я упрямо вздернула подбородок и направилась к линии раздачи. Очередь передо мной мистическим образом рассосалась. У металлической стойки с салатами топтался только Тодд — тихий парень, с которым мы иногда делали совместные лабораторные по химии. — Тодд, — я подошла к нему почти вплотную, решив, что с меня хватит этих игр в молчанку. — Что вообще происходит? Почему все ведут себя так, словно я чем-то смертельно больна? Он вздрогнул, едва не выронив щипцы для зелени. Его взгляд затравленно метнулся по сторонам, словно он проверял, не смотрит ли на нас сейчас кто-то очень страшный. — Уокер, отвали, — пугливо пробормотал он, отшатываясь от меня так резко, что с грохотом ударился спиной о направляющие для подносов. — Мне проблемы не нужны. Не дожидаясь моей реакции, он бросил щипцы прямо в салатницу и чуть ли не бегом скрылся в толпе учеников. Я осталась стоять посреди столовой с пустым подносом в руках, чувствуя себя в абсолютном, звенящем замешательстве. Никто в этой школе не боялся заговорить со мной. До сегодняшнего дня. Я машинально поставила на поднос тарелку с резиновыми макаронами в сырном соусе, добавила порцию унылой зеленой фасоли и пластиковый стаканчик с яблочным соком. Выбрав самый дальний пустой столик, я опустилась на жесткий стул и принялась грустно выискивать взглядом в толпе Мими. Но её нигде не было. Темная макушка подруги так и не мелькнула среди снующих туда-сюда школьников, а ведь сейчас она была единственным человеком во всем Эденбруке, кто мог бы нормально со мной заговорить и развеять это гнетущее напряжение. Второго из Блэквудов раньше второго урока ждать точно не приходилось, поскольку пунктуальность никогда не входила в список его немногочисленных достоинств. Я обреченно вздохнула и начала без всякого энтузиазма ковырять вилкой слипшиеся макароны. В этот момент мимо моего столика проплыла Ости в сопровождении своей бессменной свиты — Хлои и Бриттани. Обычно их появление заканчивалось громким смехом и какой-нибудь унизительной шуткой в мой адрес. Я рефлекторно напряглась, ожидая очередной колкости. Ости остановилась, но даже не подошла вплотную к моему столу, предпочитая держаться на странном безопасном расстоянии. — Осторожнее, девочки, не заденьте нашу королеву драмы, — процедила она. Я подняла на неё глаза. В её красивом лице сквозила откровенная обида, губы были плотно сжаты, но сквозь привычное высокомерие в глазах отчетливо читалась нервозность. — Наслаждайся своим новым статусом неприкасаемой, Уокер, — ядовито бросила Ости, поправляя ремешок дорогой сумки. — Только смотри не обольщайся. Ему скоро надоест играть в твоего личного телохранителя, и тогда ты снова станешь никем. Она резко развернулась и поспешила прочь, уводя за собой подружек. Я замерла с вилкой в руке. В голове мгновенно запустился мыслительный процесс, сопоставляя разрозненные детали. Нервозность Ости. Её скомканный, обиженный тон. Слова про статус «неприкасаемой» и «личного телохранителя». Испуг Тодда у раздачи. Вчерашняя подножка от футболистов… Футболистов из команды, капитаном которой был Люцифер. Картинка сложилась с пугающей ясностью. Блэквуд. Это он устроил разборки из-за вчерашнего инцидента. Он запугал своих же парней и дал понять всей школе, что теперь я нахожусь под его защитой. И сделал это в своей излюбленной авторитарной манере, так что теперь люди попросту боялись со мной заговорить, воспринимая меня как его личную неприкосновенную собственность. Очередную игрушку короля школы, к которой опасно приближаться. Мои пальцы с силой сжали рукоятку вилки. Вместо благодарности за спасение внутри начала подниматься удушливая волна возмущения. Я не просила меня защищать и уж тем более не просила превращать меня в социального изгоя. — Ну держись, Блэквуд, — злобно пробормотала я себе под нос, отодвигая нетронутый поднос в сторону. Ожидание выматывало. Я мерила шагами пространство у шкафчиков, чувствуя, как с каждой минутой глухая ярость внутри закипает всё сильнее, грозя выплеснуться через край. Наконец, с традиционным опозданием ко второму уроку, в холле появился Блэквуд. Он шел по коридору расслабленной, хищной походкой, абсолютно довольный жизнью, и это спокойствие взбесило меня окончательно. Я рванула ему наперерез. Поравнявшись с ним, я даже не подумала сбавить шаг и, глядя прямо перед собой, глухо бросила: — Иди за мной. — Мне еще ни одна женщина не приказывала, Уокер, — долетел в спину его насмешливый голос. Несмотря на слова, тяжелые шаги позади подсказали, что он всё-таки свернул следом. Я целенаправленно вела его в заброшенный тупиковый коридор возле старых кабинетов труда, где нас точно никто не мог услышать. Как только мы оказались в полумраке тупика, я резко развернулась, собираясь высказать ему всё, что думаю. Но Люцифер мгновенно перехватил инициативу. Он по-хозяйски шагнул вперед, вторгаясь в мое личное пространство. Его рука тяжело опустилась на стену в сантиметре от моего уха, намертво отрезая путь к отступлению. Он навис надо мной, и легкие тут же до краев заполнились его терпким, тягучим запахом ванили и потертой кожи. — Решила домогаться меня прямо здесь? — его губы изогнулись в издевательской, дразнящей ухмылке, а взгляд с нарочитой медлительностью скользнул по моему лицу. — Учти, я буду кричать и жаловаться директору. В любой другой день его близость выбила бы из меня весь воздух, но сейчас злость оказалась гораздо сильнее смущения. Я даже не подумала краснеть. Со всей силы ударив по его руке, я заставила его убрать ладонь от стены и отступила на шаг в сторону, сбрасывая оцепенение. — Какого черта ты творишь, Блэквуд? — прошипела я, сжимая кулаки. — Кто вообще просил тебя лезть в мои проблемы? Усмешка дрогнула и медленно сползла с его лица. На смену дразнящему веселью пришла фирменная ледяная отстраненность. Глаза потемнели, превратившись в два куска непроницаемого обсидиана. — Понятия не имею, о чем ты бредишь, — ровно произнес он. Он лениво отряхнул рукав куртки в том месте, куда я ударила, всем своим видом демонстрируя абсолютную скуку. — Не делай из меня идиотку! — мой голос дрогнул от возмущения. — Вся школа шарахается от меня, как от чумной. Твои дружки-футболисты вдруг резко забыли, как надо мной издеваться. Ты решил поиграть в благородного спасителя? Или просто метишь территорию, выставляя меня своей личной собственностью, чтобы никто другой не смел трогать твои игрушки? Я тебе не вещь, Люцифер! Он чуть склонил голову набок, разглядывая меня с убийственным равнодушием. Маска холодного высокомерия сидела на нем безупречно. — У тебя мания величия, Уокер, — издевательски протянул он, пряча руки в карманы джинсов. — Мне абсолютно плевать, кто и почему от тебя шарахается. Если ты не умеешь выстраивать отношения со своими одноклассниками, это сугубо твои проблемы. Сама разбирайся со своими социальными трудностями, а меня в свои фантазии не вплетай. — Да прекрати ты этот спектакль! — я вскинула руки, чувствуя, как от его непробиваемого упрямства меня начинает трясти. — Я же не слепая! Твои парни не стали бы обходить меня по широкой дуге просто так. Прекрати строить из себя кусок льда и просто признай, что ты вмешался! Люцифер замолчал, но его маска равнодушия внезапно дала трещину. В темных глазах вспыхнул опасный, хищный огонек, а уголок губ дрогнул, выдавая откровенное веселье. Ему явно начала доставлять удовольствие моя ярость. Вместо того чтобы продолжать отпираться, Блэквуд сделал плавный, текучий шаг ко мне. Я инстинктивно подалась назад, пока лопатки не уперлись в прохладную штукатурку стены. Он снова навис надо мной, пользуясь своим преимуществом в росте, и намеренно сократил дистанцию до неприличного минимума. — Знаешь, в чем твоя проблема, садистка? — его голос резко понизился, приобретая бархатные, обволакивающие нотки. Это прозвище, брошенное с издевательской хрипотцой, мгновенно воскресило в памяти вчерашнюю поездку на мотоцикле и тепло его спины под моими ладонями. Люцифер безошибочно нащупал рычаг давления. Он выстроил из этого слова идеальный защитный барьер, за которым виртуозно прятал любую заботу, и одновременно превратил его в оружие против моего гнева. Его рука неспеша поднялась, и длинные пальцы едва ощутимо коснулись моей щеки, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. Каждое его движение сочилось провокацией. — Ты слишком любишь докапываться до сути там, где нужно просто расслабиться и наслаждаться результатом, — вкрадчиво продолжил он, опуская взгляд на мои губы. — Я же говорил, что ты любишь мучить людей. Настоящая садистка. Тебе непременно нужно вытрясти из меня чистосердечное признание? Может, хочешь, чтобы я прямо здесь опустился на одно колено и поклялся защищать тебя от всего мира? От его близости, от этого тягучего, гипнотического тона и горячего дыхания, щекочущего кожу, вся моя злость начала стремительно испаряться. На смену ярости пришла удушливая, парализующая неловкость. К щекам прилил предательский жар, а в голове образовался гудящий вакуум. Я попыталась выдать какую-нибудь резкую колкость, чтобы поставить его на место, но слова застряли в пересохшем горле. Блэквуд прекрасно знал, что делает. Он вычислил мою слабость: единственный способ заткнуть мой гнев — это заставить меня смущаться до одури. И сейчас он целенаправленно сбивал меня с толку, загоняя в угол своей подавляющей энергетикой. Я судорожно выдохнула, вжимаясь лопатками в стену. — Если… — мой голос дрогнул, растеряв весь свой обличительный запал, и прозвучал жалко и тихо. — Если это действительно был ты… то спасибо. Не дав ему шанса отпустить очередную двусмысленную шутку или насладиться моим пылающим лицом, я резко нырнула под его руку и пулей вылетела из тупика, мечтая только об одном: оказаться как можно дальше от этого коридора, от дурманящего запаха ванили, и от его томного голоса, который заставлял мое сердце колотиться в совершенно ненормальном ритме.

31 марта 1998 года

Субботний день выдался по-весеннему теплым, наполненным яркими лучами и свежим, многообещающим воздухом. Я стояла у входа в кофейню в любимых потертых джинсах, простой футболке и накинутой сверху легкой джинсовке, с удовольствием подставляя лицо ласковому солнцу. Теплый ветер играл моими светлыми волосами, и я лениво подумала о том, что к середине лета они наверняка выгорят еще сильнее. Мими безнадежно опаздывала. Хроническая неспособность приходить вовремя, судя по всему, была их проклятой семейной чертой, передающейся на генетическом уровне вместе с упрямством. Наконец из-за угла показалась знакомая фигура. Блэквуд стремительно приближалась, широко и искренне улыбаясь. — Привет! — она звонко чмокнула меня в щеку, обдав приятным шлейфом дорогих малиновых духов. — Прости, пожалуйста, что опоздала. Долго ждешь? — Да нет, сама только пришла, — легко солгала я, отвечая на её улыбку, хотя на самом деле торчала на этом углу уже добрых пятнадцать минут, успев изучить все трещины на тротуаре. Мы толкнули стеклянную дверь, предвкушая привычный аромат свежемолотой арабики и выпечки, но вместо этого наткнулись на резкий химический запах моющего средства. Не успели мы сделать и шага внутрь, как путь нам преградил хмурый парень в рабочем фартуке, вооруженный шваброй. — Закрыто, — мрачно отрезал он, даже не пытаясь изобразить подобие вежливости. — У нас сегодня санитарный день, заведение не работает. Улыбка мгновенно стерлась с лица Мими, уступив место искреннему и жгучему возмущению. — В смысле закрыто? — она уперла руки в бока, смерив парня оценивающим взглядом. — А где предупреждающее объявление на двери? Почему снаружи ничего не написано? Мы вообще-то шли сюда не для того, чтобы целовать замок. — А глаза разуть и посмотреть на перевернутые стулья религия не позволяет? — хамски огрызнулся сотрудник, с раздражением опираясь на черенок швабры. — Сказано же, мы не обслуживаем. — Мими, пойдем, — я осторожно потянула подругу за рукав, чувствуя, как внутри зарождается неприятная неловкость от надвигающегося скандала. — Давай просто найдем другое место, ничего страшного. Но Блэквуд уже было не остановить. Сдавать позиции перед откровенным хамством обслуживающего персонала явно не входило в её планы. — Знаете что, — её голос внезапно приобрел те самые стальные, пугающие нотки, которые я так часто слышала от её брата. — Ваша хамская манера общения точно не компенсирует отсутствие таблички. Вы обязаны информировать посетителей… — Мими, остановись, — я решительно перебила ее тираду, крепче перехватывая за руку. Затем повернулась к хмурому парню со шваброй, натянув на лицо дежурную вежливую улыбку: — Спасибо. Мы зайдем как-нибудь в другой раз. Всего хорошего! Не дожидаясь, пока подруга выдаст очередную порцию праведного гнева, я всем своим весом навалилась на стеклянную дверь и буквально вытащила Мими на залитую солнцем улицу. — Ты видела этого хама? — возмущенно выдохнула она, одергивая свою идеальную кашемировую кофточку. Но её гнев, как это часто бывало, улетучился так же быстро, как и вспыхнул. Она растерянно огляделась по сторонам, задумчиво прикусив губу. — Блин, и что нам теперь делать? Кафе у Рокси откроется только в три часа, а тащиться в школьную библиотеку в субботу — это вообще пытка. Там наверняка не протолкнуться, да и шум вечно такой, что ни одной умной мысли в голове не удержишь. Я молчала, судорожно перебирая в уме варианты. Пригласить её к себе? Эта мысль мгновенно отозвалась болезненным уколом где-то под ребрами. Я до одури стеснялась своего скромного, тесного жилища, особенно на контрасте с тем, к какому уровню жизни привыкла дочь одной из самых богатых семей Эденбрука. Внезапно лицо Мими озарилось, а в серых глазах вспыхнул радостный огонек. — Слушай, а поехали ко мне! — воодушевленно предложила она, звонко хлопнув в ладоши. — Позанимаемся там! Места полно, кофемашина работает, никто мешать не будет. Идеально же! Я внутренне сжалась. Идти на территорию Блэквудов мне хотелось меньше всего на свете. Одно дело — общаться с Мими в нейтральных стенах школы, и совсем другое — заявиться в их роскошный особняк, чувствуя себя там нелепой оборванкой. — Мими, мне как-то неловко… — я переступила с ноги на ногу, отводя взгляд. — Может, давай просто в следующий раз? Я могу пока сама дома набросать структуру… — Да ладно тебе, ты чего? — она закатила глаза и беззаботно отмахнулась от моих сомнений, беря меня под руку. — Брось эти глупости. Предков все равно нет дома, они укатили куда-то еще с самого утра по своим жутко важным делам. Весь дом в нашем полном распоряжении. Её слова немного успокоили, но перед мысленным взором тут же возникла главная и самая опасная проблема, носящая имя Люцифер. Даже если родителей нет, этот невыносимый придурок наверняка будет шататься по дому. И он точно не упустит шанса испортить нам всё занятие своими издевками, саркастичными комментариями и этим своим дурманящим ванильным запахом, от которого у меня до сих пор подкашивались колени. Оказаться с ним под одной крышей, на его территории — это было равносильно добровольному шагу в клетку ко льву. Мими, казалось, прочитала эту панику на моем лице. Она понимающе усмехнулась. — А если ты вдруг переживаешь из-за Люцифера, — её тон стал хитрым и успокаивающим одновременно, — то можешь расслабиться. У него сегодня тренировка. Его тоже не должно быть дома до самого вечера. Аргументов для отказа у меня больше не осталось, да и напор Мими всегда работал безотказно. Я тяжело вздохнула, понимая, что проиграла этот бой. — Ладно, — нехотя согласилась я, поправляя сползающую с плеча джинсовку и чувствуя, как внутри всё равно сжимается тугой узел тревоги. — Уговорила. Поехали к тебе. Мы поймали такси почти сразу. Дорога за город, к элитному району, спрятанному среди лесного массива, заняла от силы минут пятнадцать. Глядя в окно на мелькающие деревья, я ловила себя на мысли, что в такую чудесную погоду можно было бы спокойно дойти и пешком, ну или хотя бы доехать на автобусе. Но для Мими, явно не привыкшей стаптывать подошвы на долгих дистанциях, небрежно отдать таксисту приличную сумму по счетчику было такой же обыденностью, как купить упаковку жвачки. Когда машина плавно затормозила, я вышла наружу и невольно замерла, вдыхая полными легкими. Здесь, вдали от прогретого городского асфальта, воздух был совершенно иным — по-лесному прохладным, кристально чистым, пропитанным ароматом влажной земли и свежей листвы. Высокие, вековые деревья с густыми ярко-зелеными кронами обступали участок плотным кольцом, создавая ощущение абсолютной уединенности и тишины, нарушаемой лишь пением птиц. А затем я посмотрела на сам дом, и у меня перехватило дыхание. Это был настоящий особняк. Величественное двухэтажное здание, выстроенное из дорогого темного камня и красного кирпича, дышало монументальной, тяжелой роскошью. Огромные окна с темными рамами отражали солнечный свет, словно зеркала, массивная парадная дверь из резного дуба внушала трепет, а идеальная геометрия крыши завершала этот образ идеального богатства. Придомовая территория выглядела так, словно над ней круглосуточно трудилась армия садовников: широкая подъездная дорожка, вымощенная идеально ровной брусчаткой, безупречный, сочно-зеленый газон без единого изъяна и аккуратные живые изгороди. Такую недвижимость я видела разве что в глянцевых журналах, которые Фло иногда приносила с работы, или в кино про жизнь миллионеров. Я шла к парадному крыльцу на деревянных ногах, завороженно разглядывая каждую деталь и чувствуя себя абсолютно чужеродным элементом в этом идеальном мире. Мими же уверенно шагала рядом, звеня связкой ключей, и беззаботно щебетала: — …И представляешь, миссис Фицжеральд на полном серьезе заявила, что задаст нам эссе на десять страниц! — её выразительные серые глаза возмущенно блеснули, когда она обернулась ко мне. — На десять, Вики! На выходные! Это же просто бесчеловечно, я хотела досмотреть сериал, а не зарываться в энциклопедии. Она жаловалась на учительницу, абсолютно не замечая моего немого шока. В её голосе не было ни капли хвастовства, ни малейшего намека на желание пустить пыль в глаза. Для неё этот дворец был просто домом — обыденным местом, где она завтракала и делала уроки. Мими воспринимала меня как абсолютно равную, даже не задумываясь о той колоссальной финансовой пропасти, что разделяла нас. И от этого абсолютного отсутствия спеси с её стороны мне становилось тепло, но в то же время моя неловкость только росла. Я судорожно одернула свою простенькую, купленную на распродаже джинсовку, гадая, не испачкаю ли я им ковры своими кедами. Мы перешагнули порог, и массивная дубовая дверь с мягким щелчком отрезала нас от внешнего мира. Я неуверенно переступила с ноги на ногу, оглядывая просторный холл. Идеально отполированный мраморный пол, высокие потолки, изящная парадная лестница с коваными перилами. Всё здесь буквально кричало о баснословном богатстве. Но, несмотря на всю эту глянцевую, журнальную роскошь, в доме совершенно не чувствовалось тепла. Никаких милых безделушек, ни одной семейной фотографии в рамках, ни брошенного на кресло пледа — ничего, что делало бы это место по-настоящему живым. Это был холодный, стерильный музей идеальной жизни. Мы прошли на кухню, которая по размерам, казалось, превосходила всю мою квартиру. Холодный блеск темного гранита, встроенная техника и хромированные поверхности заставили меня сжаться еще сильнее. — Какой кофе будешь? — Мими подошла к огромной, сверкающей металлом кофемашине, которая выглядела как пульт управления космическим кораблем. — Обычный, — неловко бросила я, присаживаясь на краешек высокого барного стула. — Ну уж нет, обычный ты и в школьной столовой попьешь, — фыркнула Мими, доставая красивые керамические чашки. — Давай я сделаю тебе нормальный латте. Какой сироп хочешь? Карамель? Или, может, вишню? — Давай… карамель, — тихо ответила я, не зная, куда деть руки. Мими нажала пару кнопок, и машина зашумела, наполняя кухню потрясающим кофейным ароматом. Она обернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло легкое беспокойство. Ей явно самой было не по себе от того, насколько сильно я зажалась. — Эй, Вики, выдыхай, — она ободряюще улыбнулась, ставя передо мной дымящуюся чашку с пышной пенкой. — Расслабься и чувствуй себя как дома, правда. Здесь никого нет. Я благодарно кивнула, обхватила чашку обеими руками, наслаждаясь её теплом, и сделала глоток. Вкус оказался просто невероятным — мягким, с идеальным балансом горечи и сладкой карамели. Но в следующую секунду я едва не выронила эту идеальную чашку прямо на идеальный гранитный пол. Со стороны лестницы послышались ленивые шаги. Я рефлекторно подняла глаза и замерла, перестав дышать. Со второго этажа, небрежно переступая по ступенькам, спускался Люцифер. Он был только из душа. Темные, влажные волосы растрепанными прядями падали на лоб. Из одежды на нем были лишь светло-серые спортивные штаны, которые сидели на бедрах настолько низко, что это граничило с преступлением. Мелкие капли воды поблескивали на его коже, медленно скатываясь вниз по ключицам. Мой взгляд, словно обладая собственной волей, скользнул по его торсу, и я с удивлением поняла, что его татуировки не заканчивались на шее и предплечьях. Сложные, чернильные узоры хищно расползались по широкой груди, подчеркивая идеальный рельеф мышц. Глаза предательски опустились еще ниже — на кубики пресса и четко очерченные косые мышцы живота, которые дразняще исчезали под мягкой резинкой штанов. Кровь мгновенно, раскаленной лавой бросилась в лицо. Я вспыхнула до самых кончиков ушей, осознав, что откровенно пялюсь на него, и резко отвернулась, уставившись в свою чашку с таким вниманием, будто собиралась прожечь в ней дыру. Сердце колотилось где-то в горле, когда позади раздался его низкий, пропитанный откровенной насмешкой голос: — Надо же, какой улов. Какая неожиданная и… приятная встреча в моем собственном доме. Тяжелые шаги босых ног приблизились, и Люцифер вальяжно зашел на кухню, принося с собой дурманящий запах свежести, геля для душа и ванили. Люцифер подошел к кухонному острову с небрежной, ленивой грацией, словно весь этот огромный дом, да и весь мир в придачу, принадлежали ему одному. Не сводя с меня насмешливого, темного взгляда, он дотянулся до хрустальной фруктовницы и взял крупное красное яблоко. Звонкий хруст разрезал повисшую на кухне тишину. Он откусил кусок, и капля сладкого сока медленно потекла по его подбородку, теряясь где-то на сильной шее. — Ты что здесь вообще делаешь? — фыркнула Мими, скрестив руки на груди. — У тебя же сейчас должна быть тренировка. — Тренер перенес на вечер, — равнодушно отозвался он, прожевывая. Уголок его губ дрогнул в порочной усмешке, когда он снова перевел взгляд на меня. — И очень вовремя. Как оказалось, здесь намечается зрелище куда интереснее, чем в потном спортзале. Я почувствовала, как щеки обдало новой, еще более мощной волной жара. Отчаянно желая провалиться сквозь этот идеальный гранитный пол, я вцепилась обеими руками в остывающую чашку с латте и прикусила губу, упорно разглядывая узор на керамике. Лишь бы не поднимать глаза. Лишь бы снова не наткнуться на эту дразнящую ухмылку и влажные капли на его голом торсе. — Иди оденься, ради бога! — Мими скривилась, бросив на брата убийственный взгляд. — Противно смотреть. Кто вообще так разгуливает по дому, когда у нас гости? — Мой дом, в чем хочу, в том и хожу, — парировал он с абсолютно невозмутимым видом. Люцифер облокотился бедром о столешницу, оказываясь непозволительно близко ко мне. Его внимание переключилось на мой потертый рюкзак, из которого наполовину торчали толстые библиотечные книги. — И что вы тут собрались делать? Заниматься? — Да, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и не выдавал моего предательски колотящегося сердца. — Я обещала Мими помочь с математикой. Люцифер бархатисто рассмеялся, и этот звук скользнул мурашками по моему позвоночнику. Он чуть склонился ко мне, обдав тем самым тягучим запахом ванили и свежести. — А когда ты займешься уроками со мной, Уокер? — его голос понизился до обволакивающего шепота, насквозь пропитанного откровенным, двусмысленным подтекстом. — Мне тоже… очень нужна помощь профессионала. Я задохнулась от возмущения, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как краска заливает не только лицо, но и шею. — Люцифер, прекрати немедленно! — зло прикрикнула Мими, нахмурив брови. — Не мешай нам и перестань её смущать! Иди к себе в комнату! Он открыл было рот, чтобы выдать очередную колкость, но в этот момент тишину особняка разорвал мелодичный звонок в парадную дверь. Мими встрепенулась, её злость мгновенно уступила место любопытству. — О, это, наверное, моя посылка из каталога! — она сорвалась с барного стула, напрочь забыв про брата. — Вики, я сейчас вернусь, посиди пока! И она пулей вылетела из кухни, звонко цокая каблуками по мрамору в сторону холла, оставив меня один на один с самым невыносимым парнем во всем Эденбруке. Я не успела даже перевести дыхание, как краем глаза уловила движение. Люцифер неспешно, с грацией сытого хищника обошел кухонный остров. Я сидела спиной к нему, но каждым оголенным нервом чувствовала его приближение. С легким скрипом его большие ладони опустились на спинку моего барного стула по обе стороны от моих плеч. Он запер меня в ловушку, нависнув сзади. Жар, исходящий от его влажного, полуголого тела, волной ударил мне в спину. Я судорожно, тяжело сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. Воздух на кухне мгновенно стал плотным, искрящимся, пропитанным его дурманящим ароматом. Предательские мурашки крупной россыпью брызнули по моей шее и предплечьям. Люцифер довольно усмехнулся — он стоял так близко, что прекрасно видел мою реакцию на его присутствие и откровенно ею упивался. Он склонился еще ниже. Кончик его носа дразняще задел мои волосы у самого виска, вызывая по телу новую дрожь. — Все еще обижаешься на меня… садистка? — его голос, пониженный до бархатного, вибрирующего шепота, скользнул прямо мне в ухо, заставляя сердце совершить сумасшедший кульбит. — М-мечтай, Блэквуд, — сбивчиво выдохнула я, отчаянно стараясь сохранить хотя бы остатки самообладания и держать лицо. — Мне вообще нет до тебя… Я не договорила. Его взгляд, скользнувший поверх моего плеча, внезапно зацепился за приоткрытый рюкзак, лежащий на соседнем стуле. Из-под стопки тяжелых учебников предательски выглядывал уголок моего розового блокнота. — А это что у нас такое? — с наигранным любопытством протянул он. Прежде чем я успела сообразить, что происходит, его рука метнулась вперед. Длинные пальцы подцепили розовую обложку и ловко выудили блокнот из сумки. Внутри у меня все оборвалось, рухнув куда-то в район желудка. Липкая, ледяная паника мгновенно вытеснила смущение. Мой дневник. Там были записаны все мои мысли, все глупые переживания, и, самое ужасное, — там были мысли о нем. — Отдай! — я пулей вскочила со стула, разворачиваясь к нему лицом. Голос сорвался на испуганный крик. — Верни немедленно, Блэквуд, это не твое! Но Люцифер лишь шире ухмыльнулся, отступая на шаг назад. В его темных глазах плясали откровенно дьявольские искры. Он издевательски медленно, демонстративно открыл блокнот где-то на середине и опустил взгляд на строчки. — Неужели тайные списки тех, кого ты планируешь замучить? — протянул он, пробегаясь глазами по тексту. — Я сказала, отдай! — в полном отчаянии я бросилась на него, пытаясь выхватить дневник. Люцифер звонко рассмеялся и легко вскинул руку с зажатым блокнотом высоко вверх. Учитывая разницу в росте, шансов у меня не было никаких, но паника полностью отключила рациональное мышление. Я начала подпрыгивать, тянуться к его руке, возмущенно шипя на него, словно разъяренная кошка. — Ну же, Уокер, не будь такой жадной. Дай почитать, — дразнил он, плавно уворачиваясь от моих попыток дотянуться до цели, явно наслаждаясь этой возней. В очередной отчаянной попытке выбить блокнот из его пальцев, я сделала резкий выпад вперед, вложив в этот прыжок весь свой вес. Я не рассчитала траекторию. Мои ноги скользнули по гладкому мрамору, и я на полной скорости влетела прямо в него. От неожиданности Люцифер попятился и тяжело впечатался спиной и бедрами в край кухонного гарнитура. А я… я оказалась вжата всем телом прямо в него. Мои ладони инстинктивно уперлись в его голую, горячую грудь, чтобы не упасть, и я замерла, парализованная этой близостью. Под тонкими пальцами бешено колотилось его сердце, а кожа обжигала даже сквозь ткань моей футболки. Я чувствовала каждый сантиметр его стальных мышц, каждый изгиб рельефного пресса, упирающегося в мой живот. Жар его тела окутал меня с головой, мгновенно выжигая весь кислород в легких. Моя рука все еще была вытянута вверх, пальцы Люцифера все еще сжимали розовый дневник, но мы оба словно забыли, как дышать. Его смех оборвался. Он медленно опустил потемневший, потяжелевший взгляд на мое лицо, и в тишине кухни осталось лишь наше прерывистое, смешавшееся дыхание. Я не могла пошевелиться. Лицо Люцифера оказалось так близко, что наши дыхания окончательно смешались в одно целое. Он чуть склонил голову, и его губы замерли в жалком миллиметре от моих. — Отдам при одном условии, — прошептал он с легкой, бархатистой усмешкой, обдавая мои губы жаром своих слов. — Каком еще условии?! — вспыхнула я, чувствуя, как от возмущения перехватывает горло. Паника мешалась со злостью, заставляя кровь стучать в висках. — Это моя вещь, Блэквуд! А ну немедленно верни! Но он даже не сдвинулся с места. Люцифер замолчал, и его черные и бездонные глаза с пугающей внимательностью заскользили по моему лицу, изучая реакцию. Насмешливость в его взгляде начала медленно таять, уступая место чему-то темному, тяжелому и откровенно опасному. — Поцелуй меня, — низким, хриплым голосом приказал он. Внутри всё оборвалось. Я со всей силы ударила кулаком в его твердую, обнаженную грудь. — Ты совсем с дуба рухнул?! — прошипела я, чувствуя, как к горлу подкатывает жгучая, удушливая обида. Это было уже слишком. Я дернулась назад, намереваясь вырваться, развернуться и уйти как можно дальше от этого невыносимого наглеца. Но не тут-то было. Его свободная рука молниеносно скользнула мне на талию. Сильные, горячие пальцы собственнически впились в ткань моей джинсовки, и Люцифер одним мощным рывком впечатал меня обратно в себя, намертво отрезая любые пути к отступлению. — Ладно, — его губы вновь изогнулись в хитрой, провокационной полуулыбке. — В щечку. Я замерла в его жестком захвате, разрываемая на части противоречивыми эмоциями. Каждое прикосновение его полуголого тела к моему ощущалось как ожог. Сердце колотилось так дико, что казалось, вот-вот сломает ребра, а внизу живота начал скручиваться предательский, пугающий узел напряжения. — Думай быстрее, садистка, — подстегнул он, заметив мое лихорадочное замешательство. Его большой палец едва ощутимо погладил меня по талии. — Сейчас вернется моя сестра. Хочешь, чтобы она застала нас в такой… интересной позе? Это был шантаж чистой воды. Я зло зарычала сквозь сжатые зубы, проклиная его, этот огромный дом и свою глупость. Бубня под нос все известные мне ругательства, я судорожно выдохнула, оперлась дрожащими руками о его плечи и приподнялась на носочки. Расстояние исчезло. Я зажмурилась и быстро, почти невесомо прижалась губами к его щеке. В ту же секунду по всему моему телу, от кончиков пальцев до самого позвоночника, прошил мощный, ослепляющий электрический разряд. Кожа под моими губами была обжигающе горячей и пахла ванилью. Я резко отстранилась, опустившись на пятки, но остановилась слишком близко, оказавшись прямо напротив его лица. Я открыла глаза и замерла, забыв, как дышать. От былой насмешки не осталось и следа. Идеальная маска высокомерного ублюдка дала трещину. Люцифер смотрел на меня так глубоко и пронзительно, словно пытался заглянуть в самую душу. В его глазах полыхал настоящий пожар, а зрачки расширились, почти затопив радужку. Медленно, словно против собственной воли, его взгляд опустился с моих глаз на мои приоткрытые, всё еще покалывающие губы. В воздухе повисло тяжелое, густое напряжение, от которого закладывало уши. Люцифер завис, оглушенный этим мимолетным прикосновением, потеряв контроль над ситуацией всего на одну крошечную секунду. Но мне этого хватило. Пользуясь его заминкой, я молниеносно вскинула руку и вырвала свой розовый дневник из его ослабевших пальцев. Я прижала заветный блокнот к груди, как величайшее сокровище, и, тяжело дыша, сделала шаг назад. Расстояние между нами снова увеличилось, но воздух на кухне всё еще искрил от густого, почти осязаемого напряжения. Люцифер моргнул, словно стряхивая с себя какое-то наваждение. Его грудь прерывисто вздымалась. Он резко отвел взгляд, судорожно провел ладонью по влажным волосам, зачесывая их назад, и глухо прокашлялся. Его идеальная, непробиваемая броня дала огромную трещину, сквозь которую на секунду проступил совершенно живой, выбитый из колеи парень. — Ну что ж… — хрипло произнес он. Люцифер попытался натянуть на лицо привычную издевательскую ухмылку, но она вышла какой-то кривой и неуверенной. — Один-один, Уокер. В этот момент со стороны холла послышался звонкий, торопливый стук каблуков, и на кухню влетела Мими. В руках она бережно сжимала средних размеров картонную коробку. — Ты еще здесь? — возмущенно выдохнула она, заметив брата, который всё так же стоял у кухонного гарнитура. — Я же сказала тебе идти одеваться! Кто-нибудь, объясните ему концепцию приличия. Адреналин от маленькой победы и того сумасшедшего момента близости всё еще бурлил в моей крови, начисто отключая привычный инстинкт самосохранения. Я выпрямила спину, демонстративно убрала дневник обратно в рюкзак и, посмотрев прямо на Люцифера, невинно захлопала ресницами. — О, не ругайся на него, Мими, — осмелев, произнесла я с легкой, торжествующей улыбкой. — Твой брат просто так слезно умолял меня позаниматься с ним физикой, что ему пришлось немного задержаться. Не могла же я отказать нуждающемуся. Мими удивленно вскинула брови, переводя ошарашенный взгляд с меня на него. Люцифер открыл было рот, чтобы выдать одну из своих фирменных, уничтожающих саркастичных фразочек, которые обычно били точно в цель. Я буквально видела, как он пытается собрать привычный образ ледяного короля школы, но система явно дала критический сбой. Тот невесомый поцелуй в щеку, видимо, выжег ему все предохранители. — Физикой. Да, — он запнулся, и на его скулах — невероятно! — проступил едва заметный румянец. Он посмотрел на меня с каким-то совершенно не свойственным ему, растерянным выражением, и ляпнул первое, что пришло в голову: — Законы… притяжения. Очень сложная тема. Без практики никак не разобраться. Он замолчал на полуслове, осознав, какую несусветную, двусмысленную глупость только что сморозил. Блэквуд, который за словом в карман не лез и мог заставить человека провалиться сквозь землю одним лишь тоном, сейчас стоял посреди собственной кухни в одних трениках и не мог связать двух слов, выдавая свою растерянность с головой. Мими уставилась на него так, словно у него внезапно выросла вторая голова. — Тебе нужно лечиться, Люцифер, — констатировала она абсолютно серьезным тоном. — Мне нужно переодеться, — резко и невпопад бросил он, наконец-то отлепляясь от столешницы. Он старательно избегал смотреть мне в глаза. — И постарайтесь не разнести тут кухню своими… синусоидами. Он круто развернулся и быстрым, нервным шагом направился к лестнице. Это было совершенно не похоже на его обычную ленивую, вальяжную походку хищника. Это было похоже на откровенное бегство с поля боя. Мими проводила спину брата долгим, озадаченным взглядом. — Что это с ним? — она насмешливо фыркнула, поворачиваясь ко мне. — Перегрелся в душе, что ли? Обычно его яд так просто не иссякает. Я лишь невинно пожала плечами, опуская глаза к рюкзаку, чтобы скрыть расползающуюся на губах широкую, искреннюю улыбку. Вкус этого маленького триумфа был слаще карамельного сиропа в моем кофе. Мы перебрались за просторный кухонный остров, разложили тетради и открыли учебники. В мире логарифмов и функций я чувствовала себя уверенно и спокойно — здесь всё подчинялось строгим правилам и логике. Я старалась объяснять материал максимально размеренно. Когда Мими хмурилась, теряя нить решения, я не раздражалась и не торопила её, а возвращалась на шаг назад и буквально разжевывала каждое действие, переводя сухой язык учебника на понятный. И это сработало. Спустя сорок минут Мими победно отбросила ручку в сторону и уставилась на решенный без единой ошибки сложный пример. — Да ладно! Я сама это сделала! — её серые глаза радостно засияли. Она порывисто вскочила со стула и крепко обняла меня. — Это просто невероятно, Вики! Тебе нужно срочно заняться репетиторством, ты бы озолотилась. Ты мне так помогла, я впервые в жизни поняла эту чертову тему! Её искренняя благодарность и это теплое объятие окончательно растопили остатки моей неловкости. В этот момент не было никакой социальной пропасти, не было статусов — были просто две девчонки, которые радовались маленькой победе. Я почувствовала, как между нами протянулась крепкая, настоящая нить дружбы. Но этот теплый, уютный момент разлетелся вдребезги от тяжелого, глухого хлопка входной двери. В холле раздались уверенные шаги. Мими изменилась в одну секунду. Её радостная улыбка мгновенно стерлась, словно её смахнули тряпкой. Плечи напряглись, спина выпрямилась в струну, а взгляд стал отстраненным и пугающе холодным. Она мгновенно закрылась, пряча все свои настоящие эмоции за непроницаемым фасадом. На кухню вошли родители Мими и Люцифера — Джон и Шарлотта Блэквуд. Джон Блэквуд был мужчиной, чье присутствие мгновенно заполняло собой всё пространство, словно выкачивая из комнаты кислород. Высокий, широкоплечий, в безупречно скроенном темно-синем костюме, который даже в выходной день выглядел как броня. На его лице, у уголков глаз, залегли едва заметные морщины, придававшие его образу еще больше сурового веса. У него были точно такие же темные, почти черные глаза, как у Люцифера. Но если во взгляде сына читались насмешка, бунт и порочный огонь, то взгляд мэра города был жестким, бескомпромиссным и холодным, как сталь. На его запястье тускло блестели массивные золотые часы. От него веяло абсолютной властью, которая не терпела возражений. А рядом с ним стояла Шарлотта. Невысокая, хрупкая женщина в элегантном фисташковом костюме-двойке и ниткой идеального жемчуга на шее. Её темные волосы были уложены волосок к волоску в идеальную прическу. У неё были поразительно яркие, выразительные серые глаза и утонченные черты лица, в которых безошибочно угадывалось сходство с дочерью. Но контраст между супругами был ошеломляющим. На фоне своего статного, доминирующего мужа миссис Блэквуд выглядела до боли робкой и забитой. Она нервно, до побелевших костяшек сжимала пальцами ремешок своей дорогой сумочки и казалась не более чем бледной тенью — красивым, но безмолвным приложением к мэру. Вся атмосфера на огромной кухне мгновенно пропиталась тяжелой, давящей аурой Блэквуда-старшего, и я невольно вжалась в спинку барного стула, физически ощущая, почему в этом идеальном доме так не хватало уюта. — Здравствуйте, мама, папа, — голос Мими прозвучал неестественно ровно, лишенный и капли той живой радости, что была в нем минуту назад. Джон Блэквуд мазнул по дочери равнодушным взглядом, словно она была лишь элементом декора, и сразу же перевел тяжелые, свинцовые глаза на меня. Его взгляд скользнул по моей недорогой футболке, потертому рюкзаку, разложенным исписанным тетрадкам. В этом коротком осмотре читалось такое абсолютное, ледяное высокомерие, что мне захотелось немедленно провалиться сквозь землю. Для него я была пятном грязи на идеальном персидском ковре. — Д-добрый день, — робко выдавила я, заставляя себя подняться со стула. Шарлотта Блэквуд искренне улыбнулась мне в ответ и даже приоткрыла рот, чтобы поздороваться, но тут же осеклась. Блэквуд-старший чуть повел широким плечом, и этого микроскопического жеста хватило, чтобы его жена испуганно потупила взор и отступила на полшага назад, вновь превратившись в безмолвную тень. — Микаэла, — голос мэра был глубоким и холодным, как вода в проруби. — Если ты не справляешься со школьной программой, нужно было сказать. Я распоряжусь нанять тебе лучших репетиторов. Не нужно позорить семью и тащить в дом посторонних, выпрашивая помощь, словно какая-то попрошайка. Мими побледнела. Её пальцы впились в край столешницы. — Я не выпрашивала, папа, — растерянно, с едва заметной дрожью в голосе ответила она. — Я просто попросила Вики помочь мне разобраться. И она всё мне объяснила. Я наконец-то поняла эту тему… Но Джону Блэквуду было абсолютно плевать на её успехи. Он даже не дослушал. С напускной, убийственно вежливой улыбкой он повернулся ко мне: — Спасибо вам… Вики. Оставьте свои контактные данные, мой секретарь свяжется с вами и щедро оплатит потраченное на мою дочь время. Внутри меня вспыхнула жгучая, обжигающая обида. Он обесценил всё: мою дружбу, старания Мими, превратив нормальную человеческую помощь в унизительную рыночную сделку. Я вздернула подбородок, натянув на лицо такую же показательно вежливую маску. — Я помогала Мими абсолютно бескорыстно. Потому что она моя подруга, и мне было в радость ей помочь, — мой голос чудом не дрогнул. В этот момент на ступенях раздались шаги. В кухню спустился Люцифер. Он уже успел переодеться в светлые брюки и простую белую футболку, которая обтягивала его широкие плечи. На секунду на его лице мелькнуло отражение той растерянности, с которой он сбежал отсюда недавно, но стоило ему увидеть родителей, как эта уязвимость исчезла. Его черты окаменели. Челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. Передо мной снова стоял непробиваемый, жестокий ледяной принц Эденбрука. — А ты почему дома просиживаешь штаны? — отец переключил свое тяжелое внимание на сына, и в его тоне зазвучал металл. — Почему не на поле? — Тренировку перенесли на вечер, — чеканя каждое слово, глухо ответил Люцифер. В его позе сквозило напряжение. — Так и позанимался бы с сестрой в свободное время, — жестко отрезал Джон Блэквуд, брезгливо кивнув в сторону наших тетрадей. — А не заставлял её водить в мой дом кого попало. Повисла звенящая, уродливая тишина. Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком, и опустила глаза, готовая прямо сейчас схватить рюкзак и сбежать. Но Люцифер сделал шаг вперед, заслоняя нас с Мими собой. — Она не «кто попало», — его голос прозвучал спокойно, но в нем была такая темная, давящая сила, что даже воздух на кухне, казалось, стал плотнее. Он смотрел прямо в черные глаза отца, не опуская взгляда. — Вики — лучшая ученица Эденбрука. И если Мими хватило ума попросить помощи именно у нее, значит, она сделала лучший выбор. А я в свои выходные нянькой не нанимался. Я потрясенно замерла. Он не был обязан этого делать. Он мог промолчать, мог огрызнуться в своей привычной манере, но он осознанно принял удар на себя, защищая сестру от отцовского гнева, а меня — от унижения. Я смотрела на его напряженную, прямую спину, переводила взгляд на забившуюся в угол мать, на съежившуюся Мими и на этого властного тирана, которому было абсолютно плевать на своих детей. Этому человеку была нужна только идеальная картинка: сын-капитан, дочь-отличница, жена-манекен. Эмоциональная пустота этого роскошного особняка внезапно оглушила меня. Пазл сошелся. Люцифер и Мими были совсем одни в этом холодном дворце, единственной опорой друг для друга в мире, где их собственные родители измеряли любовь статусами и оценками. Мое недавнее раздражение и злость на Люцифера испарились без следа. На их место пришло щемящее, глубокое сочувствие. Я внезапно поняла, почему он вырос таким. Его жестокость, сарказм, этот вечный холод и статус неприкасаемого мерзавца — это была не врожденная злоба. Это была броня. Единственный способ выжить в семье, где любое проявление чувств расценивалось как слабость, которую немедленно уничтожали. Атмосфера на кухне после слов Люцифера натянулась так, что, казалось, малейшая искра приведет к взрыву. Джон Блэквуд лишь опасно сузил свои темные глаза, разглядывая сына с тяжелым, подавляющим неодобрением. Я остро почувствовала, что оставаться здесь больше нельзя — моё присутствие только усугубляло этот скрытый семейный конфликт. Стараясь не делать резких движений, я аккуратно притянула к себе раскрытые тетради, сложила их в стопку и убрала в рюкзак. Хруст застегивающейся молнии прозвучал в звенящей тишине особняка слишком громко. — Мими, мне, пожалуй, пора ехать, — произнесла я, заставляя себя мягко улыбнуться подруге. — Мы как раз успели разобрать все самые сложные темы, дальше ты точно справишься сама. Увидимся в школе. Мими понимающе и благодарно кивнула. В её серых глазах читалось отчетливое облегчение от того, что я спасаюсь из этого филиала ада, и немая просьба о прощении за уродливую сцену, свидетельницей которой я стала. Я поднялась со стула, закинула рюкзак на плечо и повернулась к хозяевам дома, заставив себя сохранять безупречную вежливость, несмотря на внутреннюю дрожь. — До свидания, мистер Блэквуд, миссис Блэквуд. Спасибо за кофе, — произнесла я, держа подбородок высоко поднятым. Мэр города едва заметно, высокомерно качнул головой, уже потеряв ко мне всякий интерес, а Шарлотта робко мазнула по мне сочувственным взглядом, так и не решившись разомкнуть плотно сжатые губы. Я направилась к выходу из кухни. Проходя мимо Люцифера, который всё так же неподвижно стоял, живым щитом отгораживая нас от отца, я на секунду замедлила шаг. Я подняла голову и посмотрела прямо в его застывшее, словно высеченное из мрамора лицо. Чувствуя, как внутри всё переворачивается от сложной смеси эмоций, я поймала его потемневший, тяжелый взгляд. Я смотрела на него всего пару мгновений, но постаралась вложить в этот беглый, отчаянный взгляд всю ту огромную, искреннюю благодарность, которую не имела права произнести вслух при его родителях. Спасибо. Спасибо за то, что не дал меня в обиду. Его челюсть едва заметно расслабилась, а в глубине черных глаз на долю секунды промелькнуло скрытое, понятное только нам двоим тепло. Я отвела глаза и быстро пошла прочь. Мои шаги гулким эхом разносились по огромному, стерильному мраморному холлу. Я рванула на себя тяжелую дубовую дверь, и только когда она с глухим стуком захлопнулась за моей спиной, оставляя позади холодное величие семьи Блэквуд, я наконец-то смогла сделать полноценный, глубокий вдох, впуская в легкие спасительную прохладу зеленого леса.

13 апреля 1998 года

POV Люцифер

Тяжелые ботинки глухо стучали по школьному линолеуму, пока я мерил шагами бесконечные коридоры, направляясь к актовому залу. Вокруг меня бурлила привычная суета, но я никого не замечал. Сегодня был день премьеры. Я бросил короткий взгляд на настенные часы. По календарю — тринадцатое апреля. Пятница, тринадцатое. Я скептически и с мрачной насмешкой усмехнулся про себя. Надо же, какое идеальное совпадение. Лучшего дня для грядущей катастрофы и придумать нельзя, особенно если учесть, какой чертов груз висел на моих плечах. Спор и этот паршивый шантаж Картера давили на мозги сильнее, чем выпускные экзамены. Я должен поцеловать Вики на глазах у всей школы. Прямо во время финальной сцены, под софитами. Но как, черт возьми, мне теперь на это решиться? За те недели, что мы провели вместе, зажатые в душных стенах репетиционных классов, всё перевернулось с ног на голову. Мы часами спорили над дурацкими репликами, ругались, искали правильные интонации, и в этой вынужденной близости незаметно для меня самого произошло то, чего я боялся больше всего. Мы сблизились. Броня, которую я выстраивал годами, дала трещину, и сквозь неё Уокер умудрилась рассмотреть то, что я никогда никому не показывал. Я впервые в жизни почувствовал, что мне доверяют. И, что самое паршивое, я попросту не хотел её терять. Публичный поцелуй на сцене она бы точно не оценила. Для неё это станет ударом, предательством того хрупкого, едва зародившегося доверия между нами. Она решит, что я всё это время просто играл с ней, использовал, чтобы выставить её своим очередным трофеем перед толпой голодных до сплетен придурков. Но и не сделать этого я не мог. Ловушка Картера захлопнулась слишком плотно. Если я отступлю, этот ублюдок исполнит свою угрозу. Он пустит такие слухи, что её идеальная жизнь будет уничтожена в один миг. О позоре Уокер будут гудеть во всех углах Эденбрука, а Картер обставит всё так, что виновником окажусь я. Тварь. Впрочем, я и так буду виноват. Если из-за своего эгоизма, из-за страха увидеть ненависть в её глазах я струшу и не поцелую её, то собственноручно обреку её на этот ад. Выбора просто не было — любой из вариантов вел к катастрофе. Костяшки пальцев зачесались с новой силой. Руки просто до судорог чесались поймать Хейза где-нибудь за углами школы и методично, удар за ударом, вбивать его самодовольную рожу в кирпичную стену, пока он не захлебнется собственной кровью. Но я понимал: это ничего не решит. Карты были у него. Картер сейчас выступал в роли кукловода, а я, великий и неприкасаемый Люцифер Блэквуд, так дешево и глупо попался в его капкан. Но была и другая мысль, которая травила меня изнутри каждую секунду. Что будет после премьеры? Сегодня занавес закроется. Финальные аплодисменты стихнут. И наши вынужденные репетиции закончатся раз и навсегда. Вики снова вернется к своей привычной жизни, растворится в своих бесконечных пыльных учебниках и конспектах, станет невидимой хорошей девочкой и просто… исчезнет из моей жизни. Мы снова станем чужими людьми, проходящими мимо друг друга в коридорах. Мне было глубоко плевать на этот гребаный спор, на этот байк и на то, кто из нас окажется королем школы. С каждым днем, с каждым её тихим вздохом и мимолетным взглядом я всё яснее и отчетливее понимал одну простую, пугающую вещь. Я не хочу отпускать Вики. За эти пару недель изменилось и еще кое-что. Мими и Вики начали общаться. Сначала это были просто переброски парой фраз в коридорах, но вскоре они стали всё чаще шептаться по углам и хихикать за моей спиной, стоило мне только появиться в поле зрения. И, как ни странно, я был этому только рад. Во-первых, сестра наконец-то перестала смотреть на меня с осуждением, словно я был главным разочарованием всего рода Блэквудов. Теперь в её серых глазах то и дело вспыхивали хитрые, даже дьявольские искры. Она часто закидывала удочки, задавая мне в лоб провокационные вопросы о Вики, от которых я виртуозно увиливал, отшучиваясь или переводя тему. Но я кожей чувствовал: моя проницательная сестренка отчетливо понимает, что со мной что-то не так. И что я трусь возле Уокер, терпя эти бесконечные репетиции, вовсе не из-за чертова грязного спора. Мими видела меня насквозь. Тяжело выдохнув, я толкнул дверь и зашел в тесную, пропахшую лаком для волос и пылью раздевалку, которая сегодня гордо именовалась гримерной. В углу, на вешалке, меня дожидался костюм мистера Дарси. Я мрачно сдернул его с плечиков и начал переодеваться. Белая рубашка с широкими рукавами, плотный жилет, шейный платок, с которым мне пришлось повозиться, чтобы завязать его хотя бы в подобие нужного узла, и, в довершение всего, строгий темный сюртук. Я подошел к старому, заляпанному отпечатками пальцев зеркалу и критически оглядел свое отражение, не удержавшись от мрачной, самоироничной усмешки. Твою мать. Если бы кто-то сказал мне месяц назад, что главный секс-символ Эденбрука, безжалостный капитан футбольной команды, который выбивал дурь из соперников на поле, добровольно напялит на себя этот исторический маскарад девятнадцатого века, я бы лично отправил этого сказочника в глубокий нокаут. Я никогда в жизни не думал, что опущусь до участия в школьной самодеятельности. И уж тем более не думал, что буду выглядеть при этом как напыщенный британский аристократ, сошедший со страниц женского романа. За дверью нарастал гул. Зал стремительно заполнялся зрителями: учениками, их родителями, учителями. Я слышал скрип кресел, обрывки смеха и суетливые шаги режиссера нашего драмкружка, которая бегала по коридору и истерично созывала всех за кулисы. Время неумолимо, секунда за секундой, приближалось к началу спектакля. Я оперся обеими руками о край столика перед зеркалом, опуская голову. Дышать становилось всё тяжелее. Высокий воротник рубашки вдруг показался удавкой. Под ребрами, вытесняя привычную самоуверенность, стремительно разрастался липкий, холодный ком. Это был даже не страх перед сценой. Это было глухое, удушающее отчаяние загнанного в угол зверя, который понимал: как только закроется занавес, он своими же руками разрушит единственное настоящее, что появилось в его жизни. Я вышел из раздевалки в полумрак закулисья, стараясь не зацепиться широкими полами этого чертова сюртука за хаотично разбросанные провода и фанерные кусты. Воздух здесь был спертым, до тошноты пропитанным запахом въевшейся пыли, канифоли и лака для волос. По ту сторону тяжелого бархатного занавеса стоял гул сотен голосов. Стадо пришло на водопой. Я мерил шагами узкое пространство между холодной кирпичной стеной и кулисами, чувствуя, как внутри натягивается стальная струна нервного напряжения. Я ждал Уокер. И тут появилась она. Я остановился на полушаге, словно со всей дури влетел в невидимую бетонную стену. Весь окружающий шум, возня статистов — всё это разом отрубило, выкрутило на ноль. Вики выглядела так, что у меня банально перехватило дыхание, словно из легких выбили весь кислород. Её светлые волосы, которые обычно болтались небрежным хвостом, сейчас были собраны в какую-то сложную, высокую прическу девятнадцатого века. И это открывало её шею. Тонкую, до одури беззащитную шею, которую мне хотелось трогать. Несколько локонов выбились из-под шпилек, падая на ключицы. На коже тускло поблескивал винтажный кулон, как маяк притягивая мой взгляд туда, куда смотреть было категорически запрещено. На ней было длинное кремовое платье, сшитое по моде той эпохи — талия под грудью и небольшое, но мать его, невероятно дразнящее декольте с тонким кружевом. Мой взгляд скользнул к этому вырезу сам по себе, и я судорожно, тяжело сглотнул. Во рту пересохло так, будто я жрал песок. Проклятье. Ну почему, почему именно сегодня она должна выглядеть так потрясающе? Она подошла ближе, слегка путаясь в подоле своей длинной юбки. Остановилась в шаге от меня, вздернула подбородок и окинула меня долгим, откровенно оценивающим взглядом. Паника на её лице на секунду уступила место любопытству, а в глазах блеснуло явное удовлетворение. — Знаешь, — она попыталась спрятать свой мандраж за привычной шпилькой, — тебе на удивление идет этот сюртук, Блэквуд. Тебе стоит ходить в нем почаще. Придает хоть каплю благородства. Я криво усмехнулся, машинально засовывая руки в карманы брюк, чтобы она не заметила, как сильно у меня сжаты кулаки. — Привыкай, Уокер, — ответил я лениво, включая свой привычный режим мерзавца. — Я могу нацепить на себя хоть мусорный пакет, и половина школы всё равно будет пускать слюни. Она закатила глаза, набирая в грудь воздуха для очередной колкости, но я не дал ей ответить. Слова сорвались с языка раньше, чем внутренний цензор успел их заблокировать: — Но если серьезно… ты выглядишь просто охренительно. Повисла пауза. Щеки Вики мгновенно залило очаровательным, жарким румянцем, который невозможно было списать на театральный грим. Она опустила глаза, начав нервно теребить кружево на своих перчатках. Я мысленно отвесил себе смачный подзатыльник. Что я вообще несу? Рядом с ней мой мозг регулярно уходил в перезагрузку, напрочь стирая весь мой словарный запас и оставляя только голые инстинкты. В этот момент из динамиков над нашими головами прохрипел голос ведущего, объявляющего о начале спектакля. Гул в зале начал стихать. Вики резко вскинула голову. Её глаза округлились от паники — типичный страх сцены. И тут она сделала то, что окончательно выбило почву у меня из-под ног. Она шагнула ко мне вплотную и крепко вцепилась в мои руки своими ледяными ладонями. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её взгляде не было ни капли той враждебности, которой мы кормили друг друга годами. Там была только чистая, пугающая надежда. — Я верю, что мы справимся, — зашептала она сбивчиво. Её пальцы до боли сжали мои предплечья. — Я верю, что у нас всё получится. Мы столько пахали на этих репетициях… Я знаю, что ты меня не подведешь, Люцифер. От этих слов мне словно пробили в солнечное сплетение. Грудь сдавило так, что потемнело в глазах. Сердце болезненно, уродливо защемило. Я не подведу. Эта фраза эхом била по вискам, раскраивая меня изнутри на куски. Она верила мне. Впервые, по-настоящему мне доверилась. А мне придется выйти с ней под свет софитов и вонзить нож прямо в спину этому доверию. Спектакль шел идеально. Зал реагировал на каждую реплику, замирая в нужных местах и взрываясь аплодисментами там, где мы этого ждали. С каждой новой мизансценой мы с Вики всё глубже проваливались в этот выдуманный мир. На какие-то мгновения я даже забывал, что на мне этот дурацкий сюртук, а перед нами сотни внимательных глаз. Мы не просто играли Дарси и Элизабет — мы словно проживали нашу собственную историю. Наша привычная неприязнь, эти острые колкости и искрящееся напряжение, которое мы оттачивали годами в школьных коридорах, сейчас выстреливали со сцены так мощно, что воздух между нами буквально трещал от электричества. Но чем ближе мы подбирались к финалу, тем сильнее меня накрывало. С каждой перевернутой страницей сценария, с каждой сменой декораций кислорода в моих легких становилось всё меньше. Невидимый таймер в моей голове методично отсчитывал минуты до неизбежной катастрофы. В коротких перерывах между выходами, прячась в спасительном полумраке кулис, я чувствовал, как меня начинает колотить. Я до хруста сжимал и разжимал кулаки, пытаясь унять этот предательский мандраж, а челюсти сводило от напряжения так, что зубы скрипели. Вики, стоявшая рядом в ожидании своей реплики, то и дело бросала на меня обеспокоенные, изучающие взгляды. Её проницательность сейчас работала против меня. Она видела, что меня трясет. Пару раз она даже осторожно, ободряюще касалась моего рукава, тихо шепча: «Всё идет отлично, выдохни. Мы не облажаемся, не переживай так сильно». Я лишь глухо кивал, пряча глаза и отворачиваясь в тень тяжелого занавеса. Она искренне думала, что я волнуюсь из-за постановки. Списывала моё состояние на банальный страх сцены, боязнь забыть текст или не сорвать овации. Какая же потрясающая, слепая наивность. Какое, к черту, волнение перед публикой? Из меня же всегда так и перла железобетонная, абсолютная самоуверенность. Мне было глубоко плевать на этот спектакль, на нашего истеричного режиссера, на директора в первом ряду и на то, запнусь я в своем монологе или нет. Я сходил с ума от страха только по одной причине — стрелки часов неумолимо приближались к той самой финальной сцене. К моменту, когда мне придется подойти к ней, посмотреть в эти доверчивые глаза и собственными руками растоптать всё то настоящее, что появилось между нами за эти чертовы две недели. Я сделал первый, мучительно медленный шаг навстречу. Ноги казались налитыми свинцом. — Я не мог уснуть, — негромко начал я. Акустика зала подхватила мой голос, выдавая с потрохами ту хрипоту, которую я не мог контролировать. Я смотрел прямо на неё и произносил чужой текст, который иронично стал моей собственной гребаной исповедью. — Я боролся с собой, но всё тщетно. Вы слишком великодушны, чтобы играть моими чувствами. Еще один шаг. Вики стояла как вкопанная, завороженно глядя на меня. — Если ваши чувства не изменились с прошлого апреля, скажите мне об этом прямо сейчас, — я остановился в паре метров от неё. Грудную клетку сдавило так, словно мне не хватало кислорода. — Мои помыслы и желания неизменны. Но одно ваше слово… заставит меня умолкнуть навсегда. Она судорожно сглотнула, словно пыталась вспомнить, как дышать. По сценарию она должна была сократить дистанцию, и она сделала этот неуверенный шаг ко мне. Её широко распахнутый и невероятно глубокий взгляд встретился с моим, и слова полились из неё сами собой, сплетаясь с искрящимся напряжением, повисшим между нами. — Мои чувства… — она запнулась, и я отчетливо видел, что это больше не игра. Её тоже трясло. Она сделала еще шаг, не разрывая зрительного контакта. — Мои чувства… так изменились с тех пор… что каждое ваше слово теперь приносит мне лишь радость. Мы замерли. Нас разделял всего метр этого чертова сценического пространства, пронизанного пылинками в свете софитов. Внутри меня что-то сорвалось с цепи. Жаркая, неистовая волна ударила в голову, стирая все границы реальности. Я шумно выдохнул, чувствуя, как её слова сносят мои последние, с таким трудом выстроенные барьеры. Я сделал еще один шаг, окончательно уничтожая безопасное расстояние. Теперь нас разделяли какие-то жалкие сантиметры. Я физически ощущал исходящий от неё запах магнолии, видел, как мелко дрожат её ресницы. — Вы околдовали меня, — мой голос упал до вибрирующего, глухого полушепота, в котором не осталось ни капли театральности. Только голая, пугающая меня самого правда. — Тело и душу. Я медленно поднял руку, не в силах больше себя сдерживать. Мои пальцы невесомо, на грани легкого касания, скользнули вдоль её щеки, заправляя выбившуюся светлую прядь за ухо. Кожа у неё была невероятно нежной. От этого простого жеста у меня самого перехватило дыхание, а челюсти непроизвольно сжались. — И я люблю… — я запнулся. Воздух застрял в горле. Слова рвались наружу, ломая мне ребра. — Люблю… люблю вас. Мир вокруг просто перестал существовать. Исчез этот дурацкий зал, погасли слепящие софиты, растворились ряды кресел и жюри. Остались только её голубые глаза, в которых сейчас плескалось доверие, от которого у меня сносило крышу. Она смотрела на меня снизу вверх, и я видел, как рушится её мир под тяжестью моей искренности. — И я никогда не желал бы разлучаться с вами… с этого самого дня, — хрипло выдохнул я. Моя рука скользнула ниже, собственнически и отчаянно накрывая её ледяную ладонь. Тишина в зале стала осязаемой. Натянутой, как струна, готовая лопнуть в любую секунду. Наступил тот самый момент. Кульминация. Время исполнить условия гребаного спора. Но я смотрел на её лицо, на её приоткрытые губы, и в голове билась только одна пульсирующая мысль: К черту. К черту Картера, к черту спор, к черту этот статус. Я не притронусь к ней. Я не разрушу то, что сейчас между нами происходит, ради кучки малолетних идиотов. Я принял решение. Я готов был опустить её руку и просто доиграть сцену, когда мой взгляд, словно по злой иронии судьбы, метнулся за пределы сцены, в первый ряд. Прямо в лицо реальности. Из полумрака зала на меня скалилась мерзкая, самодовольная рожа Картера. Он сидел развалившись в кресле, ухмыляясь так, словно уже праздновал победу. Заметив мой взгляд, этот ублюдок показательно постучал пальцем по циферблату своих часов и издевательски подмигнул. Капкан захлопнулся с оглушительным хрустом. Кровь заледенела в венах. Иллюзия рассыпалась в прах. Если я сейчас отступлю — он её уничтожит. Он разотрет её репутацию в грязь, опозорит перед всей школой, пустит такие слухи, от которых она никогда не отмоется. Она станет мишенью для каждой мрази в Эденбруке, и всё из-за моей трусости. У меня не оставалось выбора. Лучше пусть она ненавидит меня. Пусть считает меня беспринципным ублюдком, пусть даст мне пощечину прямо здесь, пусть навсегда вычеркнет из своей жизни, но я не дам Картеру сломать её. Я возьму весь этот позор и всю её ненависть на себя. Прости меня, Вики. Просто прости. Я медленно опустил взгляд. Мои потемневшие глаза скользнули по её лицу и остановились на её губах. Прежде чем она успела хоть что-то понять, прежде чем я сам успел передумать, я резко притянул её к себе, впиваясь в её губы жадным, отчаянным и безжалостным поцелуем, вкладывая в него всю свою безысходность. В ту же секунду, как мои губы безжалостно смяли её губы, весь остальной мир просто перестал вращаться. Это было похоже на короткое замыкание. На взрыв сверхновой прямо под моими ребрами. Я ожидал чего угодно, но только не этого оглушающего, чистого электричества, которое прошибло меня насквозь, выжигая легкие. Её губы оказались немыслимо, до одури мягкими. Я цепко удерживал её, прижимая к себе так крепко, словно она была единственным, что удерживало меня на краю гребаной пропасти. Этот поцелуй, который должен был стать моим самым грязным и циничным предательством, на деле оказался самым настоящим, самым невероятным из всего, что я когда-либо чувствовал в своей пустой жизни. Я целовал её жадно, сходя с ума, вкладывая в это прикосновение всю свою невысказанную нежность, всё свое чертово отчаяние и всю агонию от осознания того, что прямо сейчас я теряю её навсегда. Вики замерла. Она окаменела в моих руках, словно парализованная этим внезапным, разрушительным ударом. Я чувствовал, как напряглась её спина, как захлебнулось её дыхание. Её ледяные пальцы бессильно дрогнули на моем сюртуке, застыв в нерешительности — она была в абсолютном, глухом ступоре, не в силах ни оттолкнуть меня, ни ответить. Задыхаясь, разрываемый на части собственной жестокостью и ненавистью к самому себе, я заставил себя отстраниться. И в это же мгновение зал взорвался. Звенящая тишина лопнула, разорванная оглушительным ревом сотен голосов. Шквал аплодисментов, крики, восторженный свист — толпа ликовала, решив, что этот страстный, дикий порыв был гениальной импровизацией. Триумфальным финалом идеальной истории. Но для меня этого шума не существовало. Я оглох. Тяжело дыша, я смотрел только на неё. Я неотрывно смотрел прямо в её распахнутые глаза, и с каждой секундой внутри меня всё обращалось в ледяной пепел. На моих глазах происходила самая страшная катастрофа в моей жизни. Я отчетливо и кристально ясно видел как-то хрупкое, пугающе чистое доверие, которое светилось в её взгляде еще минуту назад, трескается и разлетается вдребезги. Как оно стремительно сменяется парализующим шоком. Как её зрачки сужаются от ослепляющего непонимания того, что я только что с ней сделал, выставив нас напоказ перед всей школой. И как из-под обломков этого непонимания в её глазах мучительно зарождается темная, пронзительная, убивающая меня заживо боль. С громким, глухим шелестом тяжелый бархатный занавес рухнул вниз, отрезая нас от ликующей толпы и погружая сцену в кромешный мрак.