Часть 1. Индикатор отсутствия сети

В городе тишина — это просто низкий гул, к которому привыкаешь. В деревне Павшино тишина была другой: она ощущалась как вакуум, который пытается высосать воздух из твоих легких. Я стоял на крыльце, сжимая в руке свой смартфон. В верхнем углу экрана издевательски светилось «Нет сети». Мой цифровой поводок оборвался. Я чувствовал себя так, будто у меня ампутировали орган чувств. Без бесконечной ленты новостей и уведомлений мир вокруг стал пугающе резким, слишком реальным. Дом бабушки пах так, как пахнут места, где время решило остановиться и немного подгнить: старой бумагой, сушеной полынью и чем-то приторно-сладким, напоминающим переспелые, лопнувшие на жаре сливы. — Ба? — позвал я. Голос прозвучал плоско, не вызвав даже эха. Она стояла у окна в конце длинного коридора. Спина — прямая, затянутая в выцветшее серое платье, седые волосы собраны в тугой, почти хирургический пучок. Она не обернулась. Она смотрела на стену леса, которая начиналась сразу за покосившимся забором. Лес был таким густым и темным, что казался сплошным пятном разлитой туши. — Бабуль, это я, Макс. Мама сказала, ты меня ждешь. На тяжелом дубовом столе, покрытом кружевной салфеткой, стоял стакан. Вода в нем была желтоватой, мутной. На дне покоилось что-то белое, острое, с пористой структурой. Я подошел ближе. Это был обломок. Не коряга, не камень. Зуб? Нет, слишком крупный. Похоже на фалангу пальца, обглоданную до блеска. — Ты вырос, Максим, — сказала она, не поворачивая головы. Голос был сухим, как шелест сухой травы. — Стал длинным. В нашем доме такие долго не живут. Я нервно усмехнулся, пытаясь нащупать привычную городскую иронию. — Ну, спасибо за гостеприимство. Я тоже рад тебя видеть спустя десять лет. — Не лги, — она наконец медленно, очень медленно повернулась. — Сюда не приезжают от радости. Сюда приезжают, когда больше некуда бежать. Ее глаза были затянуты молочной пленкой катаракты, но у меня возникло жуткое ощущение, что она видит меня насквозь — и не только меня, а все мои посты в соцсетях, все мои мелкие вранья и страх, который сейчас липким потом стекал между лопаток. Под ее ногтями чернела свежая, жирная земля, словно она только что копала огород голыми руками. — Садись, — она указала на стул. — Пей. Вода в Павшино целебная. Она возвращает то, что было потеряно. Я посмотрел на стакан с «фалангой» на дне. Вода в нем едва заметно дрожала, хотя в доме не было ни сквозняка, ни вибрации от машин. Ближайшая трасса была в пятидесяти километрах. В этот момент за окном, в лесу, раздался звук. Это не был крик птицы или треск ветки. Это был звук человеческого смеха — короткий, обрывистый, совершенно лишенный эмоций. Словно кто-то просто вслух произнес слово «ха-ха», не меняя интонации. Я дернулся к окну, но бабушка перехватила мой взгляд. Ее губы растянулись в улыбке, которая не затронула мертвые глаза. — Не слушай, Максим, — прошептала она. — Это просто эхо. Здесь колодцы глубокие, пустые. Они любят повторять то, что слышали давным-давно. Я снова посмотрел на телефон. 0%. Экран погас, отразив мое собственное бледное лицо. Я был заперт в месте, которое не значилось на картах Google, с женщиной, которая знала о земле больше, чем о людях. И я готов был поклясться, что предмет на дне стакана только что шевельнулся.