Часть 2. Правило чистой воды

Ночь в Павшино не наступила — она просто вытекла из леса, как густая маслянистая лужа, и затопила дом. Бабушка — она велела называть себя бабой Верой, хотя это имя совершенно не вязалось с её стальными пальцами и мутными глазами — выделила мне комнату на втором этаже. Это был мезонин с низким потолком, пропахший нафталином и сухими грибами. Я сидел на железной кровати, которая вскрикивала при каждом моем движении. Смартфон превратился в бесполезное зеркальце. Я смотрел на свое отражение в черном стекле и думал о том, что в городе сейчас девять вечера. Ребята, наверное, заказывают пиццу или зависают в Discord. А я сижу в эпицентре хтонического безмолвия. Снизу донесся мерный, ритмичный звук. Тук. Пауза. Тук. Пауза. Я замер. Это не было похоже на шаги. Скорее на то, как кто-то забивает гвозди в мягкое дерево. Или рубит что-то очень вязкое. — Черт с ним, — прошептал я, поднимаясь. Горло пересохло так, будто я наглотался песка. Я вспомнил про стакан на столе. Разумеется, пить из него я не собирался, но на кухне должен был быть кран. Или хотя бы чайник. Лестница под моими ногами стонала, как живое существо. Я спускался медленно, прижимаясь к стене. Внизу было темно, только из кухни падал слабый, дрожащий свет керосиновой лампы. Баба Вера не признавала электричество, хотя провода к дому тянулись. Я заглянул в дверной проем и похолодел. Бабушка сидела за столом. Перед ней стоял тот самый стакан. Но теперь он был пуст. А она… она медленно жевала. Ее челюсти двигались с трудом, с каким-то костяным хрустом. Она смотрела прямо перед собой, и в свете лампы ее зрачки казались двумя вертикальными щелями. — Ба? Мне бы воды… — мой голос сорвался на сип. Она не вздрогнула. Медленно проглотила то, что было у нее во рту, и вытерла губы тыльной стороной ладони. На коже остался темный след. — Вода в доме кончилась, Максимка, — сказала она. — Земля сегодня жадная, впитала всё до капли. Хочешь пить — иди к колодцу. — Сейчас? Там же темень глаз выколи. — У колодца свой свет, — она наконец повернула ко мне лицо. Улыбка была слишком широкой, обнажающей неестественно белые, ровные зубы. — Только помни правило: не смотри на отражение, пока ведро не коснется дна. И если услышишь, что из глубины тебя зовут по имени… отвечай, что ты не тот, кого они ищут. Я стоял, вцепившись в косяк. В голове пульсировала одна мысль: «Беги. Прямо сейчас, через лес, к трассе». Но ноги словно налились свинцом. — Иди, внучок. А то до утра не дотянешь. В Павшино жажда убивает быстрее, чем голод. Она протянула мне тяжелое оцинкованное ведро. Когда я брал его, наши пальцы соприкоснулись. Ее рука была ледяной и сухой, как пергамент, но хватка — стальной. Я вышел на крыльцо. Воздух снаружи был плотным, как кисель. Запах гнили усилился. Я включил фонарик на телефоне — заряда оставалось 2%, экран мигнул и выдал последнее предупреждение. Колодец стоял в центре двора, окруженный кольцом высокой, черной травы. Сруб был старым, обросшим склизким мхом. Я подошел к краю. Вниз уходила абсолютная, непроглядная чернота. Я опустил ведро и начал крутить ручку. Скрип ворота резал тишину, как пила. Скрип-скрип. Скрип-скрип. И вдруг цепь натянулась. Ведро чего-то коснулось. Но звука всплеска не было. Вместо него раздался мягкий, глухой шлепок, будто ведро упало на что-то мягкое. Мясное. Я замер, боясь дышать. Из глубины колодца донесся вздох. Долгий, протяжный, полный облегчения. — Максим… — прошептал голос из темноты. Голос был точь-в-точь как у моей матери. Тот самый тембр, та самая интонация, которой она будила меня в школу. — Максим, сынок, помоги мне. Тут так тесно. Телефон в моей левой руке мигнул последней вспышкой и окончательно погас. Мир схлопнулся до размеров этого колодца. — Я… я не тот, кого вы ищете, — выдавил я, чувствуя, как зубы начинают выбивать дробь. — Врешь, — нежно ответил голос. — У тебя такие же глаза, как у отца. Дай мне руку. Просто дай мне руку, и я выпью твою жажду. Ручка ворота начала медленно вращаться в обратную сторону. Сама по себе. Цепь поползла вверх, и с каждым звеном из колодца поднимался запах, от которого меня едва не вывернуло: запах старой крови и мокрой шерсти. Из темноты на край сруба легла рука. Длинная, с неестественно вытянутыми пальцами, покрытая бледной, почти прозрачной кожей. — Бабушка сказала, вода целебная, — прохрипел я, пятясь назад и спотыкаясь о ведро. — Она не врала, — рука на срубе дернулась, и из колодца начало медленно подниматься нечто, у чего было слишком много суставов. — Она просто не сказала, чью именно жизнь она исцеляет.