Часть 6. Мёртвая жила

Я вывалился в окно, выставив вперед локти. Стекло брызнуло во все стороны. Падение показалось бесконечным, хотя до воды было всего пара метров. Хлюп. Я приземлился на склизкую, трухлявую корягу, которая ушла под воду наполовину под моим весом. Черная жижа чавкнула, обдавая лицо каплицами, пахнущими тухлыми яйцами и старым железом. Я замер, балансируя на карачках. Вода вокруг коряги заходила ходуном, по ней пошли круги, словно тысячи невидимых рыб поднялись к поверхности. — Не шевелись! — Лика приземлилась рядом, на соседний ствол поваленной сосны. Она двигалась с грацией кошки, почти не потревожив болото. — Они чувствуют вибрацию. Над нами, в окне библиотеки, показалось оно. Первенец. Теперь у него было лицо. Мое лицо. Точнее, лицо того Максима, которого я видел в отражении под мостом. Оно улыбалось той самой неестественно широкой улыбкой, обнажая иглы зубов. — Сынок, ты же простудишься, — прошелестел мамин голос из моей собственной чужой глотки. — Вылезай. Вода теплая. Почти как кровь. Оно начало протискиваться в узкий оконный проем. Кости хрустели, ломаясь и перестраиваясь, чтобы пролезть. Из трещин в его бледной коже начала сочиться мутная вода, капая в болото. Каждая капля вызывала судорожное бурление внизу. — Бежим! — Лика схватила меня за руку и потянула за собой. Мы прыгали с коряги на корягу, с кочки на кочку. Это было похоже на безумный паркур в преисподней. Пару раз я оступался, и моя нога по колено уходила в ледяную, вязкую грязь. В эти моменты я чувствовал, как что-то склизкое и многопалое пытается обвить мою лодыжку, утянуть вниз. Я выдергивал ногу с мясом, оставляя кроссовок в пучине. За спиной раздался оглушительный треск. Библиотека на сваях рухнула. Рухнула не от старости, а от того, что сотни бледных рук одновременно дернули её вниз. Здание ушло под воду за считанные секунды, оставив после себя лишь водоворот бурлящей грязи и всплывающие старые книги. Первенец, извиваясь, заскользил по воде вслед за нами. Он не плыл, он двигался по поверхности, как водомерка, только его размеры были чудовищными. — Туда! К холму! — Лика указала на темный силуэт церкви, проступающий сквозь туман. Мы выскочили на твердую землю у подножия холма. Ноги скользили по мокрой глине. Мои легкие горели, во рту стоял стойкий вкус крови. Я обернулся. Первенец остановился у кромки болота. Он не мог ступить на землю холма. Он метался вдоль берега, издавая утробный, вибрирующий звук, от которого закладывало уши. — Почему оно не идет сюда? — прохрипел я, падая на траву. — Соль, — Лика тяжело дышала, сжимая в руке карту с красной печатью. — Холм — это старое кладбище. Здесь земля просолена слезами и освящена старой верой. Колодцы не могут пробиться сквозь прах. Мы поднялись к церкви. Это была полуразрушенная деревянная постройка, черная от времени и дождей. Купол давно провалился внутрь, обнажая небо, похожее на старый синяк. Вокруг церкви стояли покосившиеся каменные кресты, поросшие мхом. Лика толкнула скрипучую дверь. Внутри было пусто, если не считать горы битого кирпича и обрывков старых фресок на стенах. Пахло пылью и… ладаном? Странно, церкви здесь не было уже полвека. — Где эта «Мертвая жила»? — спросил я, оглядываясь. Лика подошла к алтарю и указала на каменную плиту в полу. На ней была выбита та же красная печать, что и на карте — изображение глаза, из которого вместо слез течет вода. — Под плитой — старый склеп. Картограф писал, что там проходит пересохшее русло подземной реки. Это единственное место, где их шепот стихает. Я помог Лике сдвинуть тяжелую плиту. Снизу повеяло могильным холодом. Мы спустились по каменным ступеням в тесный, сводчатый подвал. Вдоль стен стояли старые, рассохшиеся гробы. В центре, в земляном полу, зияла узкая расщелина. Из неё не пахло гнилью. Оттуда тянуло абсолютной, звенящей пустотой. Лика села на край расщелины и достала свой телефон. — Алло? — прошептала она. — Мы на месте. Тишина. Я сел рядом. Жажда, которая мучила меня все это время, вдруг отступила. В голове прояснилось. — Лика, — тихо спросил я. — А как ты выживаешь здесь? Сколько ты уже в Павшино? Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не видел раньше. Не страх, а бесконечная, древняя усталость. — Я не знаю, Максим. В Павшино время не течет. Оно крутится, как вода в унитазе. Иногда мне кажется, что я здесь была всегда. Моя мать тоже была «хранительницей», как твоя бабушка. Но она не смогла… Она отдала себя колодцу, чтобы я могла сбежать. А я не сбежала. Я застряла между. Она поднесла телефон к уху и вдруг замерла. Её лицо побледнело еще сильнее. — Черт. — Что? — я напрягся. — Диск прокрутился. Сам, — она показала мне телефон. — На единицу. — И что это значит? — Это значит, что они не могут зайти сюда. Но они могут выкурить нас. Код один. Это… это значит, что Вера начала обряд «Сухой земли». Она перекрывает все источники в деревне. Через час воздух здесь станет ядовитым от жажды. Из расщелины в полу, из этой звенящей пустоты, вдруг донесся звук. Тихий, едва слышный скрип. Скрип-скрип. Скрип-скрип. Это был звук ворота колодца. Бабушка тянула цепь. Но не вниз, а вверх. Она доставала что-то из «Мертвой жилы». Я посмотрел на свои руки. Темные вены на запястье начали пульсировать сильнее, и кожа вокруг них стала трескаться, обнажая сухую, пористую ткань, похожую на кость.