Часть 7. Обряд сухой земли

Воздух в склепе изменился за секунды. Он стал колючим, сухим, как пыль в заброшенном цементном карьере. Каждый вдох обжигал гортань, оставляя во рту привкус мела. Мои губы мгновенно потрескались, а язык превратился в кусок наждачной бумаги, который царапал небо. — Она делает это… — прохрипела Лика, вцепляясь в свой телефон так, что побелели костяшки. — Вера высасывает влагу из всего живого на три мили вокруг. Чтобы колодец наполнился, земля должна стать пустыней. Я попытался сглотнуть, но горло просто слиплось. Темные вены на моем запястье теперь не просто пульсировали — они начали выходить на поверхность, как черные черви, застывшие под тонким слоем кожи. Боль была тупой, давящей, исходящей откуда-то из костного мозга. Скрип-скрип. Звук ворота доносился теперь будто из самих стен склепа. Бабушка тянула цепь где-то там, в реальности, но эхо отдавалось здесь, в «Мертвой жиле». — Нам нужно… остановить её, — выдавил я. Мой голос звучал так, будто я не говорил годы. — Если я её внук, если во мне её кровь… может, я могу… — Ты не можешь с ней договориться, Максим! — Лика сорвалась на крик, который перешел в сухой кашель. — Она уже не человек. Она — насос. Кожаный мешок, через который колодец пьет мир. Твоя кровь для неё — просто более качественное топливо. Она вскочила и подбежала к одному из старых гробов. Ударом ноги она выбила трухлявую боковую доску. Внутри не было скелета — только ровный слой серого пепла и тяжелый свинцовый тубус, запечатанный сургучом. — Картограф оставил это на случай «Сухой земли», — она лихорадочно сорвала печать. — Он называл это «Игла тишины». Внутри оказался длинный, тонкий шпиль из черного стекла — обсидиана. На его поверхности были выгравированы те же символы, что и на карте: глаза, вены и глубокие, пустые колодцы. — И что с этим делать? Всадить ей в сердце? — я посмотрел на шпиль. Он казался невероятно тяжелым для своего размера. — Нет. У неё нет сердца, там давно пустота, — Лика посмотрела мне прямо в глаза. — Эту иглу нужно вбить в «глаз» колодца. В самую середину зеркала воды в её доме. Если мы разобьем отражение этой иглой, связь прервется. Павшино схлопнется. — Схлопнется? А как же люди? Девчонка-призрак, дед в ватнике? Как же ты? Лика горько усмехнулась. На её губе выступила капля крови, которая тут же испарилась в сухом воздухе. — Мы — просто эхо, Максим. Забытые звуки. Когда колодец замолчит, эхо исчезнет. Это единственный способ. Вдруг пол склепа содрогнулся. Расщелина, из которой тянуло пустотой, начала расширяться. Из неё повалил не дым, а мелкий, едкий песок. Он заполнял помещение, поднимаясь к нашим лодыжкам. — Идем! Через черный ход под алтарем! — Лика схватила меня за локоть. — Времени нет. Если ты не разобьешь зеркало до того, как твои вены лопнут, ты станешь Первенцем номер два. И поверь, твое новое лицо тебе не понравится. Мы выбрались из церкви через узкий лаз за алтарем. Снаружи мир превратился в ад в серых тонах. Трава, которая еще час назад была черной и сочной, рассыпалась в пыль под нашими ногами. Деревья стояли голыми — их листья опали и превратились в серый прах за считанные минуты. Впереди, в низине, стоял дом бабушки. Он казался теперь огромным, раздувшимся, как клещ, напившийся крови. Вокруг него кружили тени — те самые жители деревни. Они больше не стояли неподвижно. Они выли, прижимая ладони к иссохшим горлам, умоляя о глотке воды. И среди этого воя отчетливо слышался смех бабушки. Он доносился из открытого окна второго этажа — моей комнаты. — Максимка! — крикнула она. — Возвращайся! Чай остыл, а земля заждалась! Я сжал обсидиановую иглу. Она была ледяной, и этот холод был единственным, что удерживало меня в сознании. — Лика, — я обернулся к ней. — Если всё получится… где ты окажешься? Она посмотрела на темнеющее небо, где звезды мерцали сквозь пыль, как умирающие светлячки. — Там, где всегда тихо, Максим. Там, где нет жажды. Мы начали спуск к дому. Каждый шаг давался с трудом — земля под ногами превращалась в зыбучий песок, пытаясь затянуть нас, не дать дойти до цели. А из колодца во дворе начали медленно подниматься новые руки — десятки, сотни бледных пальцев, которые ощупывали сухой воздух в поисках живого тепла.