Глава 1

Говорят, что время лечит — так возьми его с собой,

Не забудь в дорогу визу на край света.

Мир такой огромный — нам совсем не по пути домой,

Когда есть ещё вопросы без ответов.

Lascala, Patagonia©

- Что? - Пальтиэль умер сегодня ночью, - повторил дозвонившийся до Оскара Эдвин. – Остановка сердца. Мне жаль… Оскар слышал и в первый раз, но не мог поверить. Не мог бы поверить и сейчас, если бы не знал, что Эдвин не станет повторять неправду. Эдвин вообще не склонен шутить и лгать, тем более так. Это правда – и шок. Оскар молчал, не зная, как справиться с новостью, что свалилась на него этим солнечным утром. - Оскар, я… Эдвин хотел сказать, что может освободить Оскара от неприятных дел, связанных с кончиной Пальтиэля, но младший и теперь уже единственный Шулейман его перебил, чётко и твёрдо сказав: - Я приеду. Жди меня в течение пары часов. Эдвин не стал спорить. Оскар прибыл в Париж так быстро, как смог. Быстрым шагом он вошёл в особняк, погружённый в скорбную тишину: садовник не стриг газон и не клацал секатором вокруг кустарников; горничные не сновали по дому; кухня замерла. Навстречу Оскару вышел Эдвин. - Тело здесь? – спросил Оскар. - Да. Наверху в спальне. В холле на диване сидел и Том, бледный, напряжённый и замерший – ребёнок, который снова столкнулся со смертью. Он перевёл к Оскару растерянный и испуганный, загнанный взгляд больших глаз. Оскар ему ничего не сказал и поднялся на второй этаж, где располагались спальни, в том числе папина спальня. Пальтиэль давно распорядился, чтобы в случае его кончины его тело не отдавали в морг. Это было мотивировано рядом причин: религиозных, личных и соображений бизнеса. Его желание уважили. Оскар остановился перед дверью из массива тёмного дуба и повернул ручку. Папина спальня выглядела так же, как и обычно. В широкий просвет между задёрнутыми не полностью шторами лился солнечный свет, длинные лучи дорожкой тянулись к кровати и ложились в изножье постели полосой белого света. Папа лежал на кровати, как будто спал. В пижаме и тёмно-синем бархатном халате поверх. Вчера он почувствовал себя не совсем хорошо, но для него это было привычно. Пальтиэль принял лекарство и прилёг отдохнуть, собираясь вскоре лечь спать. Никого из прислуги не удивил его ранний отход ко сну, когда он не пропадал на встречах и не сидел ночами с документами, он по наставлению врачей старался держать правильный режим дня и ложиться спать не позже одиннадцати. Когда сердечные симптомы отравления проявились в полной мере, Пальтиэль уже не был в сознании. Он так и не снял халат. Он не понял, что умирает. Одна рука Пальтиэля расслабленно покоилась на животе, вторая лежала вдоль тела. Смерть во сне – так сказал Эдвин; так констатировал врач. Оскар подошёл к кровати и присел на край. Папа – его единственный родной человек в этом мире. Папа… уже всего лишь тело. Оскар смотрел на него, ушедшего навсегда. Оскар коснулся папиной руки, холодной и жёсткой. Живая плоть не бывает такой. Как так вышло? Врачи давно сказали, что папа очень нездоров, его сердце может остановиться в любой момент и он едва ли доживёт до семидесяти лет. Папа регулярно ему об этом напоминал, Оскар знал, он был готов, но… Он не был готов. Между ними не было тёплых и близких отношений, но папа его любил, и Оскар, что бы ни говорил и как бы себя ни вёл, любил его тоже. Это его папа – занятой, отсутствующий, недовольный им. Папа. Кроме него у Оскара никого не было в этом мире. С шести лет Оскара они были вдвоём, папа и сын Шулейманы, маленькая семья с таким большим весом. Оскар подсунул пальцы под согнутые, будто из камня или льда вытесанные папины пальцы и слегка сжал. - Прости меня, папа, - тихо сказал он. – Я не должен был уезжать… Что бы случилось, если бы он остался, что бы изменилось? Ничего. Сегодня Оскар впервые с раннего детства зашёл в папину спальню. Он не зашёл бы сюда вчера вечером или ночью, не увидел бы неладное и не вызвал врача. Его присутствие ни на что бы не повлияло. Но он иррационально должен был быть здесь. - Прости меня. Взгляд блуждал по умиротворённому, бескровному папину лицу, по телу в шёлковой пижаме и халате, который он так и не снял. Оскар не был готов к его смерти, такой внезапной, в самый обыкновенный весенний день. Папа при всём своём нездоровье воспринимался вечным, тем, кто всегда – или хотя бы очень долго – будет рядом. Его почти никогда не было рядом, но он всегда был: крепостью за спиной, голосом в трубке, первой половиной их громкой фамилии. Он был тем, кто вечно пенял на своё здоровье и говорил: «Пожалей меня… ты доведёшь меня до инфаркта… Оскар, думай головой, я не проживу долго…», и был живее всех живых. Он был. А теперь его нет. Раз – и всё. Дом есть, комната есть, тело есть, а человека нет. Яркое полуденное солнце светит в окно спальни, в которой больше нет жизни. Оскар остался совсем один. Больше не маленькая, но всё же семья, а один человек, один носитель фамилии. Оскар не был готов остаться один. Без папы, который где-то там есть; без того, что он ребёнок, поскольку у него есть родитель. Папа всё-таки оказался прав, что не проживёт долго. Папа. Которого больше нет. Никого нет. Глаза щипало. Оскар моргал, и на ресницы попадали кристаллы слёз, за края век просачивалась соль души. Он наклонился и прижался лбом к ледяной руке, позволив себе плакать по единственному родному человеку. Тихо и хрипло, судорожно. Больно и бессмысленно. Папа. Умер. Оскар никогда не говорил папе, что любит его, кроме как в саркастичном тоне, а сейчас это уже бессмысленно. По сути, бессмысленно и держать за руку, плакать над телом, в котором больше нет человека, лишь органика, которая скоро начнёт разлагаться, но Оскар тоже всего лишь человек, который переживает острейший момент потери так, как может. Так, как все переживают. Бедные, богатые, избранные… Смерть приходит ко всем. Разница лишь в том, что происходит после. Сидеть здесь долго Оскар не мог. Отпустив папину руку, он зашёл в примыкающую ванную комнату и привёл себя в порядок. В дверь деликатно постучали. Услышав: «Войдите», в спальню прошёл Эдвин. Он тоже глубоко горевал из-за смерти Пальтиэля, но он понимал, что Оскару куда хуже. Потому что это его отец и на него теперь свалится очень, очень многое. - Оскар, извини, что отвлекаю тебя в такой момент, но я должен сказать, - произнёс Эдвин. – Мы делаем всё возможное, чтобы скрыть смерть Пальтиэля, но о ней всё равно узнают. Послезавтра Пальтиэль должен был лететь на переговоры во Франкфурт, но его там не будет… Эдвин мастерски скрывал свои чувства и эмоции – работа обязывала жить так, словно их у него вовсе нет, но он смотрел на Оскара внимательно и с затаённой тревогой. Потому что Оскар был для него ребёнком; потому что Оскар и был ребёнком – ему всего двадцать три года, и он потерял отца и должен взять на себя колоссальную ответственность, которая едва ли по силам человеку чуть за двадцать. - Я понимаю, - кивнул Оскар. Понимал, что как только о папиной смерти узнают, акции их компаний обрушатся, и это не самое страшное и сложное. Любой империи нужен сильный лидер, которого будут уважать и бояться, каким был Пальтиэль, и как только он умирает, начинается хаос, из всех углов вылезают те, кто раньше не решались ничего сделать, и начинают откусывать лакомые куски прежде недоступного большого целого. Об этом говорит исторический опыт государств. В большом бизнесе то же самое: империю будут рвать на куски. Оскару придётся встать против них всех. - Я распоряжусь, чтобы управляющие… - начал Эдвин. - Нет, - отказался Оскар, не дослушав его. Он знал, что Эдвин хотел сказать. – На встречу во Франкфурте поеду я. Всем остальным тоже займусь я. Оскар спустился на первый этаж. Движения снова быстрые, твёрдые, уверенные. Никакой суеты и лишних эмоций. - Ты возвращаешься домой, - сказал Оскар Тому. – Я приеду вечером. Тома передали телохранителям, которые сопроводят его до квартиры в Ницце и побудут с ним. Оскар не обернулся им вслед. Его разум уже был занят следующей задачей. Следующей, следующей, следующей… Рыдала горничная, сжимая в руках носовой платок, который не помогал. Она отвечала за часть второго этажа близ спальни покойного Шулеймана-старшего и саму спальню и тем самым была самой приближенной к нему из обслуживающего персонала. Она работала здесь восемь лет. Весь особняк скорбел, каждый человек, выполнявший внутри дома или на территории вокруг ту или иную функцию. Люди горевали не только по скоропостижно ушедшему работодателю, но и от того, что не знали, что их ждёт дальше. Оскар дважды громко хлопнул в ладоши и отдал распоряжение: - Пусть все соберутся в холле. Когда работники и работницы собрались, он сказал: - Вы все останетесь работать на своих местах, будете поддерживать дом. Парень, - Шулейман ткнул пальцем в того самого нового официанта, который лицом сейчас мог бы слиться со скатертью, - сядь. Сейчас никто не в настроении откачивать тебя, если упадёшь в обморок. Как тебя зовут? - Н-Николя, - заикнувшись, ответил парень. Молоденький, но очень старательный, на зубок выучивший этикет высшего света и умеющий передвигаться быстро и плавно, бесшумно, как кошка. Он не был готов к смерти работодателя на третьем месяце своей работы. Поэтому стоял бледный и потерявший всю выдержку. - Николя, - повторил за ним Оскар. – Будем знакомы. Сделай мне кофе, - он обратился к помощнику повара, а после снова ко всем. – Сегодня можете отдыхать, вернётесь к работе завтра. Оскар снова дважды хлопнул в ладоши, закрывая приказание, и развернулся в сторону лестницы. У него много дел, очень много дел. Что они должны держать язык за зубами, всем работникам объяснит Эдвин. Подготовка к похоронам развернулась ударными темпами. После тахара[1] тело Пальтиэля облачили в тахрихим – отрез белой льняной ткани. Нашли подходящий гроб и договорились о процедуре погребения. Оскар предпочёл бы кремацию, но папа был категорически против и считал, что тело должно уйти в землю с соблюдением всех порядков. Как бы Оскар к этому ни относился, он уважил папину волю. Он вспомнил о маме, но не позвонил ей, не рассказал о смерти папы и не пригласил на похороны. Зачем это женщине, которая бросила Пальтиэля без малого два десятка лет назад и на протяжении всех этих лет ни разу с ним не разговаривала? Она давным-давно перестала быть частью их семьи. Похороны состоялись этим же вечером, соблюдая иудейскую традицию, по которой тело должно быть захоронено как можно скорее, в идеале в течении суток. Никакой шумихи с репортёрами, никакой толпы. На похоронах присутствовали только близкие: Оскар, Эдвин, приближенные телохранители, которые их сопровождали. Раввин читал «Эль мале рахамим»[2] на иврите. Оскар молчал, все молчали. Во время похорон Оскар не проронил ни единой слезы. Смотрел, как гроб опускают в землю, как начинают закапывать. Порция за порцией земли, пока ею не заполнилась свежая могила. Раввин произнёс последние слова, завершая траурный ритуал. Все стояли неподвижно ещё минут десять. Прощались без слов, думали. Эдвин коснулся руки Оскара, на что тот отрицательно покачал головой – не надо сантиментов – и сказал: - Мы скоро увидимся. С кладбища Оскар поехал в аэропорт и на личном самолёте, который теперь уже принадлежал только ему, полетел домой. В пути он начал изучать документы для встречи во Франкфурте. Их много.  Вчера поздним вечером Том сидел в спальне, отведённой ему в особняке. Не мог заставить себя выйти и продолжать изображать обыкновенное взаимодействие с людьми в доме, обыкновенные занятия. Том знал, что происходит на этом же этаже, в спальне хозяина дома. Что сегодня жизнь особняка разделится на до и после, что один человек не проснётся утром. Том знал, представлял, как яд вступает в полную силу, как сердце Пальтиэля начинает сбоить, как он ходит по своей спальне и ложится на кровать. Том молчал и не попытался спасти. Сидел на кровати в замершем ожидании смерти – и немного в ожидании, что за ним придут. Том не думал о том, что его могут раскрыть, когда планировал смерть Оскара, но теперь, когда движением рук официанта смерть перешла к Пальтиэлю, он об этом не думать не мог. Что будет, если…? Тюрьма? Нет, это слишком просто. Он убил не просто человека – он убил короля. Ночью Том почти не спал. И утром, когда прислуга встревоженно забегала по дому, ни о каком сне уже не шло и речи. Том слушал шаги и обрывки разговоров. Видел из окна, как к особняку подъезжает медицинская машина. Том знал. После отъезда медиков дом затих. Том не выходил из комнаты до тех пор, пока за ним не зашли. Впервые в этом доме не был накрыт стол к завтраку. Днём Том сидел на диване в холле, оцепеневший в растерянности, напряжении и испуге – как и полагается тому, кто в свои совсем юные годы снова увидел смерть близкого человека. Том играл роль – перед всеми обитателями дома, перед приехавшим Оскаром, - роль, которая совпадала с тем, что он чувствовал на самом деле, но по иным причинам. Он боялся того, что сделал, боялся того, чем это может для него обернуться, и потому не спорил, когда Оскар отослал его домой. Теперь Том сидел дома. Телохранители остались в квартире, но не разговаривали с ним. Том с ними тоже не заговаривал. Грейс ещё не знала, что произошло, и её озадачивало и то, что Том прибыл домой без Оскара, но в сопровождении охраны, и непривычная напряжённая тишина. Том не думал о побеге. Если его обвинят в смерти Пальтиэля, его найдут в любом месте, и… И он не хотел бежать. Его привязало к этой квартире тем, что он не мог осознать. Эти узы сильнее крови и проклятия. Это намного глубже разума. Том думал, что ждёт, а на самом деле всё уже было решено. Самолёт пошёл на снижение в направлении аэропорта Ницца-Лазурный Берег. Почему Оскар уехал вчера и отключил телефон? Потому что он захотел развеяться, окунуться в ту жизнь, которую прежде вёл, но без случайных связей. Не хочется на всё согласных пустышек, когда есть тот, кого как раз таки очень, очень хочется. Беззаботное времяпрепровождение, алкоголь, друзья – не вся компания была в сборе. Утро наступило поздно, поскольку он долго кутил и расслаблялся. Звонок Эдвина. Не первый, но первый, на который Оскар ответил. Перед посадкой на самолёт он поручил подготовить информацию и документы. Они должны быть готовы к его прилёту. За иллюминатором огни Ниццы, прибрежная линия, обрывающаяся в темноте моря. От аэропорта до центра города всего 5-7 минут езды. Оскар поднялся в квартиру и бросил ключи туда, где они всегда хранились. Жест привычный – атмосфера нет. Дело не в тишине, дело в нём, в том, что он привёз с собой. Больше не наследник. Отныне король. Шулейман прошёл вглубь квартиры, зная, что где-то там найдёт Тома. Том повернул голову, когда Оскар появился на пороге гостиной, его взгляд остановился на лице Оскара. - Оскар, Пальтиэль… это правда? – спросил он, не выходя из роли. - Папа умер, - ответил Оскар без горечи и без насмешки в голосе. – Его уже похоронили. - Мне жаль, - Том поднялся с дивана и скорбно опустил глаза. - Мне тоже. Том взглянул на Оскара и произнёс: - Почему ты не взял меня на похороны? Я очень хорошо, тепло относился к Пальтиэлю, я хотел бы с ним попрощаться. - Потому что тебе там нечего было делать, - отсёк Шулейман. – Ты уезжаешь. - Куда? – Том насторожился, но показал лишь удивление и непонимание. - Домой, в Хельсинки, к своей родной семье, - прозаично вывалил на него Оскар. Удивление и непонимание на лице Тома стали искренними. - Что? – переспросил он. – Это какая-то шутка? - Нет. Феликс не был твоим родным отцом. Твои родители живы и ждут тебя. Здесь вся информация, - Шулейман сунул Тому в руки папку с бумагами. – В самолёте у тебя будет время её изучить. Собирайся, твои вещи уже упаковывают. Вылет сегодня в десять вечера. - Оскар, ты меня выгоняешь? Я никуда не поеду, - Том осторожно возразил. Оскар уже его не слушал, он развернулся и уверенным шагом вышел из комнаты. Он всё сказал. Том остался стоять посреди гостиной, в замешательстве глядя Оскару вслед. Пошёл бы за ним, поспорил, сказал, что никуда не поедет, в конце концов, потребовал бы объяснений, какого чёрта происходит и какого чёрта это значит. Если бы не понимал, что это может быть его спасением от возможного наказания. Если бы не зыбкое донельзя положение человека, который стоит на минном поле и боится сделать лишний шаг. Если бы. Прошло не больше пяти минут, и в комнату вошли двое телохранителей. Третий остался снаружи. - Тебе не следует задерживаться, - сказал один из мужчин. За его безликой вежливостью считывался чёткий намёк. Том взглянул на них и молча пошёл в свою комнату. Его вещи действительно собрали, чемоданы уже стояли около входной двери. Всего два чемодана за четыре года. Том обернулся. Неужели это конец? Телохранители ждали рядом. Что будет, если он откажется уходить? Если будет сопротивляться? Его силой потащат? Не может быть. Том не проверил на прочность выдержку телохранителей, он без единого слова вышел за порог. Мужчины последовали за ним. Оскар не вышел провожать Тома. Не выглянул в окно, чтобы проводить его взглядом. Он разыскал родную семью Тома давно, когда Тому было пятнадцать. Это та ещё запутанная история, спрятанная в десятилетиях и отсутствии документов, но её удалось разгадать. Папа бы ни за что не согласился вернуть мальчика на родину – Том же был его, Оскара, наказанием и инструментом перевоспитания. Поэтому он ничего не сказал Тому – во избежание истерик и осложнения своей жизни неуравновешенным подростком, которого на тот момент воспринимал исключительно как обузу и проблему. Но сидеть без дела Оскар не захотел, он занял позицию вершителя судеб: Тома заставил учить финский и испанский языки, а с его родными вышел на связь и регулярно созванивался, и им тоже сказал, что они должны учить французский. А потом всё изменилось, Оскар передумал отдавать Тома. Сначала просто его захотел, потом захотел оставить его себе. Остаться с ним. Хотел жениться. Даже сейчас, после всего, что было, он по-прежнему хотел. Почему нет? Им весело жить вместе, и никуда Том от этого не денется. Так Оскар думал вчера. Сегодня уже нет. То, что началось как странная, плохо контролируемая блажь, стало слишком серьёзным. Эта история слишком безумная, слишком затянувшаяся. Пора это заканчивать. Оскар больше не мог себе позволить такой лёгкости и сумасбродности. Оставить Тома – это думать о нём, тратить время и силы на него. Сейчас это неуместно и вредно. Пора это заканчивать. Оскар больше не наследник, он новый король. Больше за его спиной нет сильной и контролирующей папиной фигуры, который решает все дела, пока он развлекается. Теперь он сам по себе. Единственный Шулейман, который ответственен за выстроенную папой империю; на которого совсем скоро будут обращены все взгляды – оценивающие, выжидающие, ищущие его недостатки, слабые места и промахи. Юность закончилась внезапно. Одним днём. Никогда Оскар не был просто сыном, не был просто ребёнком. Прежде всего он был наследником. Папа хотел наследника, папа ждал его появления на свет и начал обучать его премудростям большого бизнеса с того момента, как маленький Оскар стал способен воспринимать информацию. Даже до того. Вместо детских сказок документы, которые Пальтиэль читал Оскару, когда тот только и умел что лепетать и бить погремушкой по полу. Вместо «ути-пути» - «ликвидность», «фидуциарная обязанность», «кворум», «стратегический альянс»… Нечасто, на «часто» у Пальтиэля не было времени, он работал, карабкался наверх – выше, выше, зарабатывал больше, больше. Оскару с пелёнок программировали мозги. Ставка сработала, как бы Пальтиэль ни сокрушался, что его единственный сын безответственный и ни на что не годный. Оскар рос свободным человеком, как его ни пытались загнать в правильные рамки. Он наслаждался своей свободой, оберегал её и бросал её всем в лицо. Но он с детства знал, где его место. Ему не нужно было ни о чём мечтать, искать призвание. Его жизнь предопределена, однажды он должен был занять папино место, и Оскар это принимал. От такого не отказываются. Он единственный наследник. А пока у него было время, и Оскар вовсю наслаждался всем, что давал статус наследника мультимиллиардной империи. Оскар гулял, развлекался, прожигал жизнь и разбрасывался деньгами, зная, что однажды время придёт и он сядет на трон. Тогда и будет более серьёзным. У него должно было быть много времени. Оскар должен был перенять дела отца годам к тридцати, не раньше. Сейчас ему двадцать три. Семь лет – это огромный сок, которого у него больше нет. Оскар должен был входить в дело постепенно и при живом отце – немолодом уже, нездоровом, но по-прежнему сильном, уважаемом всеми. Он должен был быть не один, у него должно было быть время. Он должен был быть принцем, которого коронуют, поскольку пришло время, но его короновали в день папиных похорон, поскольку времени нет. Оскар знал, что однажды время придёт, но не ожидал, что это случится столь рано и резко. Сейчас он не был готов. Но у него нет выбора. Он готов. Потому что он с рождения наследник, который знает, что его ждёт. Пока было время, он жил максимально необременительно и отрывался. Время вышло. Оскар бы отсиделся дома после потери папы, побыл с Томом или наедине с собой. Но у него нет времени на траур и на страдания. Бизнес никого не ждёт и не жалеет, даже тех, кто входит в список самых-самых. Особенно их. Никакая в мире сила не способна полностью контролировать распространение информации. Если факт смерти Пальтиэля Шулеймана и останется скрытым какое-то время, то слухи точно поползут. День-два – и мир миллиардных состояний загудит ульем, готовящимся к переделу территорий и сфер влияния. Что-нибудь с удовольствием заберёт себе государство, вполне вероятно, что не Франция – у них сферы влияния по всей Европе и за её пределами. Не «у них» - у него. Надо привыкать говорить и думать в таких случаях только о себе. Раз – и мышление перестроено. Поскольку времени на раскачку нет. Оскар молодой лев в окружении… нет, не гиен – таких же львов, которым он должен доказать своё право на владение территорией. Право сильного. Его будут изучать, будут пробовать на прочность. Его не пощадят ни враги, ни соратники. Никто не будет ждать, когда он выйдет из траура и разберётся в новой роли. Король умер, да здравствует король. Вчера Оскар был наследником-мажором. Послезавтра он отправится на первую деловую встречу в роли единственного главы бизнеса. О нём всё знают, за ним давно наблюдают, иначе на их уровне никак. Его репутация однозначна - все его считают гулякой и пьяницей, разочарованием достойного отца. Ещё он очень молод. Как к нему отнесутся в роли того, с кем нужно вести совместные дела? Оскару плевать. У них всех нет выбора, кроме как увидеть его силу и способности. Оскар не готов. Но он сделает. Лев всегда защищает свой прайд. Его прайд – не семья, а деньги и влияние. Его прайд – фамилия с огромным весом. Он – Оскар Шулейман. Ему двадцать три года. И отныне он единственный живой Шулейман. Том был его нездоровой страстью. Он проник под кожу и прочно поселился в голове. Пора закончить эту затянувшуюся историю. Жизнь предоставила повод. Оскар отказался от Тома, который был отвлекающим фактором. Возможно, в будущем, когда его положение укрепится и стабилизируется, Оскар вернёт Тома. Но лучше не надо. Нужно это закончить, перевернуть страницу. Машина остановилась в десяти метрах от трапа. Первыми из автомобиля вышли телохранители, за ними Том и посмотрел на самолёт. Это не самолёт Оскара. Символичный жест – ты больше не часть семьи. Похоже, что собирается дождь. Несмотря на вечернюю прохладу, всё равно ощущались застывшие в воздухе особенные напряжение и лёгкая духота. Том взглянул на небо, на котором не видно ни туч, ни звёзд. Багаж погрузили без его участия, и он поднялся на борт. Салон выглядел респектабельным, но чужим и безликим. Это арендованный авиалайнер. Том сел в кресло с левой стороны, надёжные герметичные двери закрыли, будто опасаясь, что он убежит, если оставить выход открытым на пять минут. Будто это клетка, в которой его доставят в пункт назначения, хочет он того или нет. Так и есть. Завелись двигатели. На иллюминатор упала капля начинающегося дождя. Пока самолёт набирал высоту, Том открыл папку, которую ему дал Оскар. Внутри лежало досье на Феликса. Феликс Йенс Каулиц такого-то года рождения… работал акушер-гинекологом в одной из больниц Франкфурта-на-Майне и имел репутацию одного из лучших специалистов своего дела… имел одного ребёнка, сына Тома Каулица… Том всё это знал. Кроме того, что некто Том Каулиц, сын Феликса, родился в 1981 году, в то время как Том родился в 1998 году. К страницам с информацией прилагались фотографии: фото молодого Феликса, его фото времён отцовства, фото того самого Тома Каулица – парня довольно симпатичной, но посредственной внешности. Том умер в 1995 году в возрасте 14 лет – трагический случай, нападение с целью ограбления, в ходе которого ему нанесли травму головы, от которой Том погиб. Том должен был родиться лишь спустя четыре года. Спустя два года после смерти сына убитый горем Феликс вернулся к работе в больнице. Но спустя год снова поспешно уволился, снял все деньги со счетов и навсегда покинул Германию. Он уехал 29 сентября 1998 года. Том родился день назад. Как выяснили спустя долгие пятнадцать лет, переехал Феликс не один, а с новорожденным мальчиком, которому помог появиться на свет и которого украл у родных родителей, а в кроватку с данными той семьи подложил мальчика-отказника. После биографии Феликса шло объяснение. Предположительно, Феликс помутился рассудком на фоне потери единственного ребёнка, которого воспитывал один после смерти супруги в автокатастрофе в раннем детстве мальчика. Он увидел в новорожденном мальчике своего сына, украл его, увёз, назвал Томом и вырастил как своего родного сына – по его образу и подобию. Отсюда то, что он ограждал Тома от контактов с внешним миром вплоть до отсутствия документов и медицинской помощи – он боялся, что сына у него отнимут; что сыну кто-нибудь или что-нибудь навредит. Он слишком боялся снова потерять сына. Психическое нездоровье не позволяло Феликсу видеть, что у подрастающего Тома нет ничего общего с его родным погибшим сыном, кроме карего цвета глаз. Поэтому он крался к Оскару с ножом в тот вечер – он хотел убить чужака, уничтожить угрозу их мирку. Он был готов на всё, чтобы у него не отняли снова его Томми. Том тихо вздохнул и на секунду прикрыл глаза. Затем посмотрел на экран, на котором отображалась информация о полёте. Оставалось два часа в пути. Том коснулся сенсорного экрана, открыв карту. Согласно ей, сейчас самолёт приближался к воздушной границе Германии. Том продолжил читать, перевернув страницу. Далее шла информация о совсем других людях. Его родных родителях. Его отец – Кристиан Веласко Саес (после вступления в брак Роттронрейверрик), испанец с востока страны, из провинции Валенсия. Мать – Хенриикка Роттронрейверрик, финнка. Они познакомились во время учёбы – Хенриикка в Университете прикладных наук, а Кристиан в Авиационной академии – во время каникул. Поженились они рано – в 22 года, и в первый же год брака узнали о том, что их молодую семью ждёт пополнение, что было незапланированно, но они приняли это и ждали ребёнка с радостью. Во время беременности Хенриикка не сидела на месте – то на лыжах каталась со склонов на курорте, то путешествовала по Европе, конечно же, Кристиан был рядом с ней. К концу срока они поехали в Германию навестить друзей Хенриикки, до предполагаемой даты родов оставалось 10 дней, она прекрасно себя чувствовала, они должны были успеть вернуться. Но роды начались немного раньше, застав их в чужой стране, в чужом городе. Во Франкфурте-на-Майне. Таксист отвёз их в больницу, которая была поближе. В тот вечер работал доктор Феликс Каулиц, роженица-иностранка попала в его руки, и уже через четыре часа мир услышал первый крик Тома. Молодые родители подержали сына на руках всего один раз. Через пару часов на кормление им принесли уже другого новорожденного. Череда случайностей, которая привела к трагедии, ко лжи, к жизни по чужому лекалу. Если бы Кристиан и Хенриикка не поехали во Франкфурт-на-Майне, если бы вернулись на день раньше, если бы роды начались на пару дней позже… Если бы. Тот мальчик, которого Феликс подложил семье Роттронрейверрик, умер, прожив всего девять дней. Синдром внезапной детской смерти. Кристиану пришлось отказаться от неба, которым болел, и уйти из пилотов, чтобы не пропадать на работе сутки и больше, чтобы быть рядом с супругой в депрессии после потери ребёнка и беречь её от попыток суицида. Немного оправившись, Хенриикка сказала – больше никогда. Никаких беременностей, никаких родов. Она боялась. Они решили взять ребёнка из приюта – хотели младенца, а взяли пятилетнего мальчика по имени Кими. Хенриикка не хотела иметь родных детей, но через несколько лет снова случилась незапланированная беременность вопреки контрацепции. К тому времени она уже смирилась, переболела. У них родилась дочь Оили. И, наконец, пять лет назад родилась младшая дочь Минтту. Всего трое детей плюс похороненный первенец. Который жив. Вся жизнь Тома оказалась ложью, но переживал Том не об этом, не о встрече с настоящими родителями и всей семьёй. Он думал о том, что эта новая жизнь ему сулит. Взгляд на экран. Полтора часа до посадки. Внизу центральная Германия, Берлин. В конце папки отдельным блоком лежали скреплённые медицинские документы: выписки из клиник, расшифровка диагнозов, рецепты на лекарства, которые Том принимал, и рекомендации по дальнейшей реабилитации. Том открепил эти листы, скомкал и убрал в карман. Ему всё это известно, а родителям о его слабых местах знать не надо. Час до посадки. Они пролетают над Балтикой. Это последний рубеж между западной и северной Европой. … Сорок минут до посадки. Внизу южная Финляндия. Температура за окном минус 28 градусов по Цельсию. 01:28 ночи. Самолёт сел в аэропорту Хельсинки-Вантаа. [1] Омовение тела усопшего в иудаизме. [2] Иудейская поминальная молитва.