Часть 2.Сладкое

Она не пряталась.

Она ждала, пока я её замечу.

       Стол возник мгновенно. Мы уже сидели за ним. Длинный, бесконечный, уходящий краями в абсолютную тьму, хотя мы всё ещё были в центре зала. Стулья под нами жалобно скрипели, но никто из присутствующих не шевелился. Торт стоял в центре. Он был идеален. Белоснежная глазурь, гладкая, как отполированная кость. Слишком ровная, чтобы быть съедобной. От него пахло приторным сахаром, но под этим ароматом тлел другой — густой запах формалина и горького миндаля. — Давай, режь! — подтолкнул меня чей-то голос, лишённый интонаций. Нож уже лежал в моей руке. Тяжёлый, с тёмными пятнами на стали. Лезвие вошло в торт без сопротивления. Слишком мягко. С тихим влажным всхлипом, какой издаёт нож, погружаясь в свежую плоть. Я отрезал кусок. Потом ещё один. Я раздавал их, и мои руки двигались по чужой воле, механически и точно. Когда тарелка оказалась передо мной, я замер. Не ешь. — Мозг кричал, но тело уже не подчинялось. Пальцы вскинули вилку. Сладость ударила по рецепторам мгновенно. Тяжёлая, маслянистая масса заполнила рот. И следом — горечь. Она осела на языке жгучим налётом. Я сглотнул. Горло обожгло, как от глотка щёлочи. Я съел ещё. И ещё. Я впихивал в себя этот кусок, чувствуя, как желудок сворачивается в тугой узел. Она сидела рядом. Я не видел её боковым зрением, но чувствовал её присутствие — от неё веяло холодом, как от распахнутого склепа. — Ты ешь, — констатировала она. — Да. — Хорошо. Пауза затянулась. Я слышал, как внутри моего тела переваривается эта липкая дрянь. — Какого цвета твои глаза? — вдруг спросила она. — Зелёные. — Слово вылетело само, помимо воли. Она наклонилась. Я ощутил её дыхание на своей щеке — оно пахло старой бумагой и тлением. — Нет… — прошептала она почти нежно. — Они зелёные… с крапинками. Мои. Внезапно раздался звук падения. Тяжёлый, тупой. Будто на пол рухнул мешок с сырым песком. Потом ещё один. И ещё. Я повернул голову. Они падали. Все. Мои одноклассники, друзья. Тела обмякали мгновенно, будто из них в одну секунду вытащили скелеты. Кто-то пытался вцепиться в край стола, но пальцы разжимались, и человек сползал вниз, становясь бесформенной кучей тряпья и мяса. — Ты… что ты сделала? — прохрипел я. Но она уже стояла. В её пальцах, длинных и бледных, появилась леска. Тонкая, почти невидимая нить, отливающая серебром. И игла. Длинная, зазубренная игла, которая казалась частью её собственного когтя. Она подошла к первому упавшему. Опустилась на колени. Её палец нежно провёл по его веку. А затем она резким, коротким движением вколола иглу в угол глаза. Я услышал звук. Не крик — у него не было сил кричать. Это был щелчок. Хруст проткнутого яблока. Она потянула леску. Снова игла. Снова хруст. Зигзаг. Зигзаг. Зигзаг. Она сшивала их глаза друг с другом, стягивая живых людей в единую, конвульсирующую цепь. Меня вывернуло. Сладкая, полупереваренная масса хлынула на пол, и вонь стала невыносимой. — БЕГИ!! — закричал я брату, хватая его за костлявое плечо. Он вскочил, опрокинув стул. Стул не упал — он медленно погрузился в пол, как в болото. Брат побежал. И в этот момент весь зал издал глубокий, утробный вздох.