Часть 3. Тьма, которая поёт

Когда исчез свет,

осталась только песня.

И она знала нас лучше, чем мы сами.

Стены дрогнули. Бетон перестал быть твёрдым. Он пошёл крупными волнами, сворачиваясь в кольца, похожие на гигантские, содрогающиеся рёбра. Пространство начало сжиматься, превращаясь в гигантский пищевод. Я слышал, как бежит брат. Его хриплое дыхание. Топот. А потом — резкий, влажный хлопок. Кольца стен сомкнулись на нём. Звук был слишком коротким для человеческой смерти. Я закричал, но мой голос захлебнулся в ветре. Ледяной, режущий поток воздуха ворвался из ниоткуда. Он принёс с собой тьму, которая не была отсутствием света. Она была субстанцией. Густой, осязаемой смолой. Я перестал чувствовать свои руки. Перестал чувствовать пол. Вокруг двигалось что-то массивное — стены продолжали пульсировать, перемалывая тех, кто был сшит леской. Потом всё стихло. И во тьме раздались шаги. Она бежала. К выходу. Там, вдалеке, забрезжила тонкая, как волос, линия света. — Не уходи! — закричал я, и мой собственный голос напугал меня. В этот момент пришло леденящее осознание: Если она уйдёт — всё закончится. Этот мир, я, эта боль — всё исчезнет. Мы должны были хотеть этого. Мы должны были молить о конце. Но мой рот, помимо моей воли, кричал: — Не оставляй нас! Вернись! И другие голоса — хриплые, булькающие, ломаные — подхватили этот плач из темноты. — Не оставляй… — Пожалуйста… Мы звали своего мучителя. Мы цеплялись за её тень, потому что без неё мы были ничем. Просто кусками мяса в пустом пространстве. Она не обернулась. Линия света схлопнулась. Наступила Тьма. Полная. Безграничная. Сначала было тихо. А потом кто-то в углу, где раньше были трибуны, прошептал: — Наэ игора… Другой голос, вышедший из разорванной глотки, повторил: — Наэ игора… игора… игора… И я, наконец, понял истинный смысл. 내 이거야. (Nae igeoya). Это я. Это моё. Но теперь это не было утверждением собственности. Это было заклинанием удержания. Мы пытались вспомнить свои имена, но из нас выходили только её слова. Я начал петь вместе с ними. Не потому что хотел — просто ритм песни заглушал звук того, как во тьме что-то ползает. Мы пели долго. Века. Минуты. Голоса синхронизировались в единый, вибрирующий гул. Я чувствовал, как тела вокруг меняются. Сначала пришёл запах — запах старого пергамента и сухой гнили. Потом звук — шуршание кожи, которая истончалась, превращаясь в шелуху. Люди становились лёгкими, пустыми внутри, как коконы насекомых. Но я… Я оставался тяжёлым. Влажным. Настоящим. И это было самым страшным наказанием. Мысль обожгла разум: Они проголодаются. Коконы захотят пить. Я замолчал. Песня продолжала греметь вокруг, но я выпал из ритма. Я поднял руки к лицу. Леска была там. Она впилась в мои веки, удерживая глаза широко открытыми в этой абсолютной тьме. Нить была натянута до предела, уходя куда-то в бесконечность. Пальцы дрожали. Я схватился за нить и потянул. Боль не была резкой. Она была глубокой, вырывающей корни из самого основания черепа. Раздался влажный, хлюпающий звук. Будто из головы вытянули последнюю каплю света. Мир исчез окончательно. Но теперь я знал, где они. Я слышал их пустоту. Чувствовал расстояние по вибрации их пения. Я сделал шаг. Потом ещё один. Я шёл между ними, ориентируясь на их голоса, как на звуковые буи. Главное — не коснуться их. Главное — не столкнуться с Ней. Если она всё ещё здесь, ждёт в тишине, пока у нас закончатся песни. Я шёл очень долго. Пока мир не взорвался жёлтым светом. Я резко села в кровати. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Лампа всё ещё горела. Учебник лежал рядом, раскрытый на той же странице. Утро. Обычное серое утро. Я дрожащими пальцами дотронулась до лица. Кожа была мягкой. Глаза — на месте. Кошмар закончился. Но когда я закрыла глаза, чтобы унять дрожь… Я снова услышала этот шёпот, доносящийся из самой глубины моего сознания: — Наэ игора… И на секунду, самую страшную секунду в моей жизни, мне показалось: если я перестану это слышать — я просто рассыплюсь сухой шелухой прямо здесь, на чистых простынях.