Часть 5

      Забраться в карету в этом неподъемном платье оказалось сродни подвигу — если бы не вежливая и разрешенная этикетом помощь от капитана Рубио, Мария бы точно или упала на землю, наступив на расшитый подол, или влетела внутрь кареты головой вперед. А так получилось сохранить некое подобие изящества — очень слабое, судя по острому взгляду доньи Констанции, усевшейся на соседнее сиденье с необычайной грацией. Их пышные, шуршащие юбки заняли все внутреннее пространство кареты, и Мария, тяжело дыша, развернула веер, пытаясь хоть как-то себя остудить.       — Аккуратней, Марибель. Ты машешь веером как креолка, — сухо отчитала ее донья Констанция, а затем нехотя кивнула. — Ты хорошо держалась. Я боялась, что ты снова начнешь путаться в словах и шептать, впрочем, поначалу так оно и было, но, к счастью, ты смогла взять себя в руки и не опозорить Великую Гранаду.       — Спасибо, донья Констанция, — Мария продолжала ожесточенно махать веером, понимая, что находится в двух шагах от теплового удара. Первая из нижних юбок уже начала намокать от пота и здешней влажности, и теперь казалась липким саваном, облепившим ее ноги. Душная карета, покачивающаяся при каждом шаге лошадей, пропахла ванилью и табаком, в окна, прикрытые полупрозрачной тканью, скрывающей их лица, просачивались запахи улицы: эта безумная смесь свежей выпечки, гниющих водорослей, сырой рыбы и цветов, и все это вместе вызывало тошноту, которая точно не была разрешена этикетом.       — Ради всего святого, Мария Исабель, прекрати так себя вести! Ты же гранадка, ты дочь короля, а не какая-то крестьянка! — донья Констанция смерила ее ледяным взглядом, легким движением запястья разворачивая свой веер и еле заметно покачивая им. — Раз уж мы остановимся в монастыре, у нас будет небольшой отдых завтра — только молитвы и исповедь. Но на следующий день мы будем обязаны нанести визит маркизу Вальехойосу, иначе это будет считаться оскорблением. Короткий визит вежливости, на одну перемену блюд — нет смысла задерживаться дольше.       Мария кивнула, чувствуя как на сухом языке появляется ставший уже знакомым горько-кислый привкус — ее несчастный желудок, израненный уксусом, молил о еде. Карета остановилась, и через мгновение дверца распахнулась — у приступки ее ждал капитан Рубио:       — Сиятельная инфанта. Сиятельная донья. Позвольте помочь вам.       Мария выбралась из кареты, понимая, что за время поездки ее растрясло, а идеально-накрахмаленные юбки слегка потеряли форму. «Надо держаться, просто держаться» — твердила она себе, понимая, что никто не позволит ей сейчас снять этот наряд, переодеться во что-то удобное и простое, да пусть даже в другое платье, только более легкое, вот как у этой очаровательной женщины рядом с маркизом — дон Бенедикто помог своей спутнице выбраться из кареты, слегка задержав руку на ее талии, и женщина распахнула веер, пряча лицо… но не скрывая лукавый и нежный взгляд, брошенный на него. Мария чуть ли не с завистью уставилась на рукава до локтей, которые заканчивались кружевными манжетами, доходившими до запястья, на округлый вырез, открывающий шею и ключицы — и никаких килограммовых ожерелий, никакого гильотинного воротника! И, кажется, у нее даже нижних юбок было меньше!       — Сиятельная инфанта, моя супруга — Хосефа Тереса, маркиза Вальехойос, — представил их маркиз, заметив ее взгляд. Маркиза присела в изящном реверансе, почтительно склонив голову:       — Сиятельная инфанта, ваше прибытие — величайшая радость для нас.       — Так же, как и для меня — своими глазами увидеть страну, о которой я прежде лишь слышала, — Мария с трудом шевелила сухим языком, который словно увеличился в два раза. В глазах маркизы промелькнуло нечто похожее на сочувствие, но она тут же уставилась в пол:       — Я надеюсь, Майрания и дальше не разочарует вас, сиятельная инфанта, хотя, возможно, на ваш взгляд мы слишком… склонны к простоте.       — Порой в этом истинное счастье, — вырвалось у Марии, когда желудок снова пронзил голодный спазм. Маркиз Вальеохойос поклонился ей, увлекая свою супругу в сторону дома губернатора. Донья Констанция, весь разговор молчавшая за спиной, строго кашлянула, наклоняясь к ней и с щелканьем распахивая веер, прикрывая их лица:       — Тебе не стоит любезничать с креолами, иначе они могут возомнить о себе невесть что.       — А я думала, что мой отец, его величество Карлос Третий, да продлится его царствование, относится равно ко всем своим подданным, — процедила Мария, борясь с желанием швырнуть проклятый веер на землю, сорвать с себя эти драгоценности вместе с золотым платьем, и, как есть, нырнуть в море, наверняка кишащее холерным вибрионом и кишечной палочкой, чтобы вплавь добраться до корабля.       — Мария Исабель… — голос доньи Констанции не предвещал ничего хорошего, но неожиданно явился ангел-хранитель в лице губернатора, который с почтительным поклоном предложил сиятельной инфанте оказать ему честь и первой войти в дом. Все гости выстроились перед входом, ожидая, когда она закончит витать в облаках и психовать, и Мария, растянув начавшие трескаться губы в неком подобии улыбки, чинно прошествовала к распахнутым массивным дверям, чувствуя, как нижняя юбка прилипает к ногам. Донья Констанция следовала позади нее, и Мария спиной ощущала ее неодобрительный взгляд.       Дом губернатора больше напоминал крепость: с толстыми каменными стенами, квадратной формы, с внутренним двориком, где журчал фонтан, обрамленный пышной зеленью — Марии тут же захотелось в него запрыгнуть с воплем: «За ВДВ!», хотя был уже не август. По прохладной и темной, на контрасте с улицей, галерее первого этажа губернатор Перес провел ее к массивной лестнице, ведущей на второй этаж. На белоснежных стенах висели картины в позолоченных рамах — раньше она такое видела только в интернете, в подборках картинок «Самые ужасные идеи для ремонта», но в этом времени и месте, вся эта вычурная помпезность казалась более уместной.       В воздухе стояла жгучая, выматывающая душу смесь запахов специй, жареного мяса и шоколада, к которой примешивались запахи пота, цветов и табака. Слуги в парадных ливреях распахнули перед ней очередные двери, и Мария увидела огромный стол, застеленный белоснежной скатертью, уставленный серебряной посудой и странными, непривычными для нее блюдами. Хотя, ладно, запеченный поросенок казался знакомым, хоть и встречала она его исключительно в фильмах и на картинках.       Губернатор с почтением подвел ее к резному деревянному креслу во главе стола, и Мария уставилась на него, соотнося объем юбок, пусть даже слегка опавший из-за влажности, и расстояние между сиденьем и столом. «А ведь были же складные кринолины! — с отчаянием подумала она, опускаясь на самый край кресла под внимательным взглядом доньи Констанции, следившей за ней с бдительностью коршуна. — С ними даже сидеть можно было удобно, я на Ютубе ролик видела…»       Когда она заняла свое место, остальные тоже расселись за столом, и Мария с тревогой поняла, что сидит между губернатором Пересом и маркизом Вельехойосом, а вокруг из знакомых лиц только донья Констанция, которая, сидя по правую руку от губернатора, с явным неодобрением косилась на слишком открытый наряд маркизы Вальеохойос. Гости негромко переговаривались, в основном рассыпаясь в комплиментах красоте, юности и грации сиятельной инфанты, и Мария, несмотря на «дубляж» в своей голове, уловила небольшие отличия в произношении: у нее самой, у губернатора Переса и доньи Констанции звуки были более четкими и резкими, в то время как у маркиза и маркизы Вальехойос и еще нескольких людей речь звучала гораздо мягче. «Местный акцент!» — сообразила она, напрягая слух.       Первым блюдом, как объявил некий мужчина — Мария понятия не имела, как называлась его должность, — был густой «гранадский» суп, больше похожий на рагу. Глядя на глубокую тарелку, наполненную невнятной жидкой кашей из овощей, мяса и чего-то, похожего на фасоль, Мария поняла, что оказалась на месте Тантала из греческого мифа: она точно умрет от голода перед ломившемся от еды столом.       — Лучшее вино урожая четвертого года, сиятельная инфанта… Разумеется, из Великой Гранады, — со значением добавил губернатор, делая знак рукой, и слуга налил в изящный стеклянный бокал темно-красное вино. — Год заключения вашей помолвки с юным доном Федерико.       — Год подавления восстания либертадорес, — поддакнул маркиз, и Мария почти физически ощутила пролетевшую над столом молнию. «Божечки-кошечки, можно меня обратно, и чтоб на открытый урок с представителями ДепОбра, а потом еще родительское собрание, а не вот этот ужас в духе Джорджа Мартина?!» — взмолилась она, возведя очи горе, но бог оказался глух к ее мольбе, зато она увидела натянутое под потолком покрывало, которое еле заметно шевелилось, видимо, в попытках обеспечивать хоть какую-то прохладу.       — Очевидно, это был богатый на события год, — пространно ответила Мария, и оба уважаемых дона одновременно кивнули. Маркиз обернулся к своей жене — из-за царившего разноголосого (а в ее случае — еще и с синхронным переводом!) шума она ничего не слышала, зато чувствовала внимательные взгляды от всех собравшихся за столом, направленные в ее сторону. Она с опаской покосилась на тарелку и на бокал вина, понимая, что даже по отдельности они доведут ее до желудочной колики, а вместе приведут к политическому скандалу — еще обвинят маркиза или губернатора в попытке отравить инфанту. Единственный выход — сделать вид, что ты до смерти увлечен беседой, настолько, что даже на тарелку внимания не обращаешь, и Мария обернулась к губернатору, который, почуяв царственное внимание, отложил ложку, склоняясь к ней.       — Я слышала, дон Федерико очень… хорошо воспитан, — произнесла она с вежливой улыбкой, и губернатор засиял, как шоколадная медаль в золотой фольге:       — Чрезвычайно одаренный юноша, он завершил обучение в колледже Госпожи Нашей де Росарио, а теперь занят военной карьерой и уже получил чин субтеньета…       — Так рано? — удивилась Мария, и губернатор растерянно заморгал:       — Разве?.. Простите, сиятельная инфанта, верно в Великой Гранаде все иначе. Здесь, в Майрании, юноши благородного происхождения получают это звание сразу…       — Чистота крови и знания философии и искусств обеспечивают им все необходимые познания в воинском деле, — отозвался маркиз Вальехойос, приподняв бокал. — Сиятельная инфанта, позвольте произнести первый тост в вашу честь: за ваш юный, пытливый ум и чистоту взгляда.       Отказаться от вина, когда пьют за твое здоровье, точно бы выглядело как политический конфликт, и Мария дрогнувшей рукой взяла бокал, осторожно смачивая губы — крохотные трещинки сразу защипало, и она поставила бокал на стол, сохраняя ровную улыбку «в пустоту». Донья Констанция, отвлекшись на беседу с какой-то солидной сеньорой-гранадкой, перестала сверлить ее взглядом, но Мария нутром чувствовала, что ее дуэнья-надзирательница заметит каждую возможную ошибку, даже если будет находится на другом конце дома.       Слуга в нарядной ливрее забрал ее тарелку — абсолютно нетронутую, за что Марии было стыдно, и поставил перед ней новое блюдо, от одного взгляда на которое ее снова начало подташнивать: это был густой, жирный суп с каким-то странным темным мясом, отчетливо пахнущий клопами и чесноком. Мария сглотнула едкую слюну, невольно вспоминая какой-то из фильмов про Индиану Джонса. «А на десерт у меня, очевидно, будут охлажденные мозги обезьянки» — с усталым весельем подумала она, стараясь найти новую тему для разговора, которая позволит ей сохранить лицо и не есть.       — Вам не нравится кинза, сиятельная инфанта? — поинтересовался маркиз, дон Бенедикто, и Мария судорожно кивнула, пытаясь скрыть возможную бестактность за вежливостью:       — Ее запах слишком странный для меня.       — Моя супруга тоже ее не переносит, как и черепашье рагу, — с неожиданно доверительной улыбкой признал дон Бенедикто, и Мария обменялась понимающими взглядами с Хосефой Тересой. — Если мне будет дозволено предложить, попробуйте пастеллитас. В доме губернатора Переса их готовят бесподобно.       — Мой повар прибыл из Великой Гранады, так что в этом нет ничего удивительного, — чопорно отозвался дон Хосе Иларио, и дон Бенедикто негромко рассмеялся:       — Но рецепт и ингредиенты здесь майранские.       Мария взглянула на блюдо с крохотными, с ладонь, «пастеллитас», которые выглядели до боли похожими на маленькие чебуреки, и поняла, что больше не может терпеть голод. Даже если она умрет от заворота кишок прямо посреди торжественного обеда, даже если это станет причиной какого-то нового восстания — плевать. Она аккуратно взяла мини-чебурек, отважно откусила кусочек, и буквально захлебнулась слюной — мясной фарш, рубленое яйцо, какие-то местные травы (но, к счастью, без кинзы!), тонкое и пресное тесто… и оливки! В этом мире тоже росли оливки!       Умудрившись не уронить ни кусочка начинки на бесценное платье, один рукав которого мог бы обеспечить школе капитальный ремонт, и даже на шторы бы осталось, Мария обернулась к губернатору, одаряя его искренней улыбкой:       — Я присоединяюсь к похвалам маркиза Вальехойоса, ваш повар бесподобен.       Дон Хосе, надувшись от похвалы как воркующий голубь, довольно закивал, словно это он торчал у плиты в такую жару столько времени:       — Благодарю, сиятельная инфанта. Я обязательно передам ему ваши слова. Как истинный гранадец он будет счастлив, что смог удовлетворить ваш изысканный вкус.       Мария выдохнула, рассеянно окидывая взглядом стол, и заметила, как все гости губернатора быстро опустошили блюдо с этими «пастеллитос», согласно поддакивая, что в этот раз они удались на славу. «Они же как попугайчики, повторяют за мной!» — со слабым отголоском страха поняла она. От осознания своего могущества, пусть даже и касающегося выбора блюд, было действительно не по себе, и Мария напряженно взглянула на бокал с вином: ей хотелось пить, особенно после того, как она наконец-то хоть что-то съела, но алкоголь в такую жару и с таким «хрупким», черт бы побрал этот клятый уксус, здоровьем был настоящим ядом.       — Я много слышала о чудных фруктах, в изобилии растущих в Майрании, — неуверенно произнесла она, и губернатор активно закивал:       — Все верно. Здешние дары природы поражают воображение, но наши гранадские фрукты растут здесь так же привольно, как и на родине.       — И по вкусу ничуть не хуже, а быть может даже лучше, — заметил маркиз Вальехойос, отпивая вино — но, на этот раз, обойдясь без тоста. Мария мысленно чертыхнулась, чувствуя раздражение вдобавок ко всем неудобствам: мало ей, значит, тесного корсета, тяжелых юбок, этих проклятых серег, от которых просто хочется отрезать себе уши, мало ей больного желудка и гудящей головы, так еще и эти два благородных, так их разэтак, дона превращают беседу с ней в поле боля завуалированными намеками и шпильками!       — Я мечтаю попробовать сок из местных плодов, — проворковала она, чувствуя, как начинает дергаться нога под пышными юбками. — Возможно, разбавленный прохладной водой. Ваши вина, дон Хосе, великолепны, но я, при всей любви к моей дорогой Великой Гранаде, хочу так же познакомиться с моей второй родиной.       Губернатор щелкнул пальцами, подзывая слугу, и скомандовал ему: «Сок из папайи для сиятельной инфанты, живо!», и с сомнением покосился на свой бокал.       — У этого вина просто поразительный и тонкий букет, напоминающий мне о просторах родины! — произнесла Мария, чувствуя себя канатоходцем над пропастью с теми самыми кайманами. Ее уже начинала раздражать необходимость постоянно балансировать: на стуле, в разговоре, в еде… А обед, судя по этому злосчастному поросенку, так лежавшему в центре стола, даже не дошел до середины!       — Да, верно, как в стихотворении Хоакина Фернандеса: «Взгляни на эти поля, мой друг, на солнце, ласкающее виноград…» — процитировал дон Хосе Иларио, и Мария с вежливой улыбкой кивнула: в сборнике поэзии, который читала Марибель в дороге, было это стихотворение, но она, хоть убей, не могла вспомнить ни строчки — возможно, потому что при ее способе чтения рифма терялась, оставляя только сухой перевод. К счастью, губернатору не нужно было иного подтверждения, и он отпил свое вино. — Величайший поэт, я клянусь, величайший… Другого такого не будет в целом мире.       — Талант маэстро Хоакина нельзя не заметить, — подтвердила Мария, впервые чувствуя себя в своей стихии. — Такой уникальный подбор изящных метафор, идеальная ритмика и яркие образы, касающиеся самого сердца…       — О… д-да, верно, сиятельная инфанта, — слегка растеряно согласился губернатор, и Мария, на мгновение забыв, где она находится, обернулась к маркизу Вальехойосу, который с улыбкой кивал в такт их разговору.       — Я полностью согласен с мнением сиятельной инфанты, поэзия маэстро способна озарить любую тьму своими яркими образами, — согласился дон Бенедикто. — А как вы относитесь к пьесам другого великого гранадца, Феликса Карпьо?       Мария растерянно покачала головой, понимая, что саму себя загнала в ловушку:       — Увы, маркиз, боюсь, я не знакома с его творчеством.       — В библиотеке его превосходительства наместника наверняка найдется сборник пьес… хотя, мне кажется, дону Мануэлю больше по душе классическая поэзия, как и вам. Он пишет забавные истории…       — Которые не следует читать юным особам, — отчеканила донья Констанция, и Мария вздрогнула — она забыла про свою надзирательницу… а вот донья про нее, к сожалению, помнила всегда. Маркиз изобразил вежливый поклон в ее сторону:       — Безусловно, сиятельная донья.       — Скажите, маркиз, есть ли в Майрании поэты, с чьими трудами мне будет полезно ознакомиться? — поинтересовалась Мария, вспомнив старый добрый совет, что если хочешь понять народ — прочти книги, которые он сочиняет. Дон Бенедикто странно улыбнулся, и в его темных глазах словно вспыхнули искры:       — Увы, сиятельная инфанта… Наша земля растит фрукты и зерна, деревья и цветы, драгоценные камни и золото, которые мы перевозим в Великую Гранаду… А на поэтов, увы, неурожай. Поэты очень странные фрукты: они растут там, где их никто не сажает.       Над столом повисла странная, непроницаемая тишина, и Мария почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она заметила напряженный и испуганный взгляд маркизы на своего мужа, закаменевшее лицо доньи Констанции, нескольких затаивших дыхание чиновников… Черт побери, ей только не хватало стать причиной гражданской войны! «Дура, блин, премудрая! Что стоило молчать, кивать и щебетать о погоде, какого черта ты полезла с инициативой?!» — разъяренно спросила она саму себя, понимая, что нужно выпутываться из капкана, в который она по своей воле залезла. Слуга, не обращая внимания на воцарившуюся тишину, поставил перед ней бокал с чем-то темно-оранжевым, и Мария, судорожно отпив глоток (и не обратив внимания на вкус), мило улыбнулась:       — Все верно. Поэзия приходит из сердца, это божий дар, его нельзя призвать насильно и посадить, подобно дереву. Я верю, что этот дивный край подарит миру много великих поэтов и писателей, воспевающих красоту своей земли…       — И за это я предлагаю новый тост, — губернатор поднялся из-за стола с бокалом руке. — За мудрость нашего короля, что хранит эту землю и за мудрость сиятельной инфанты и ее тонкое понимание поэзии и красоты мира, которое она принесла с собой, подобно свежему бризу в жаркий полдень.       Мария с трудом поднялась со своего места — если тост в свою честь можно было «пересидеть», то когда речь шла о короле на ноги поднимались все. Проклятое платье, кажется, стало еще тяжелее, от сока во рту царил странный, маслянисто-сладковатый привкус, а желудок, сдавленный корсетом, заныл от движения.       После этого тоста Мария, постоянно напоминая себе, что молчание — золото, а слово не воробей, только улыбалась, соглашалась с рассуждениями о погоде, о цветах, о картинах и скульптурах для фонтанов: к счастью, оба благородных дона, словно объявив негласное перемирие, вели исключительно куртуазные разговоры.       К концу обеда Мария просто хотела умереть — из-за корсета и духоты, расползшейся по столовой несмотря на распахнутые двери и слуг с опахалами, она отщипывала по крохотному кусочку от каждого блюда (за исключением того монструозного поросенка), каждый раз опасаясь, что это спровоцирует губернатора или маркиза на очередную шпильку. Она отказалась от горячего шоколада, с натянутой улыбкой выслушав рассказ маркиза что в столице готовят шоколад «сантафреньо», опуская прямо в чашку кусок сыра, чтобы он расплавился и осел на дно, кивнула губернатору, который подтвердил, что это весьма изысканное, хоть и непривычное поначалу угощение, и почти была готова признать донью Констанцию святой, когда та еле заметно качнула веером, указывая на поднявшуюся со своего места аббатису.       Солнце уже клонилось к горизонту, выкрашивая небо в рыжеватые оттенки, а с моря, отгоняя вонь начавших гнить цветов, доносился слабый, пахнущий чистой солью и свежестью, ветерок. Погрузившись в карету с помощью капитана Рубио — она лишь теперь поняла, что не видела его за общим столом, — Мария прижалась к спинке сиденья, мечтая о той секунде, когда с нее стянут это платье и украшения. У нее болело все тело с головы до ног, она устала так, как не уставала даже в самый загруженный день в школе, но она все еще должна была вести себя «как подобает». Юбки, окончательно размокнув, превратились в дополнительный груз и некрасиво расплылись по сиденью, превращая изысканный наряд в мятую тряпку. Донья Констанция замерла напротив, строго глядя на нее.       — Ты вела себя недопустимо вольно за столом, — отчеканила она, как только карета сдвинулась с места, и Мария сглотнула.       — Простите… донья. Вино было крепким… — нашла она жалкое оправдание, которое донья Констанция отмела взмахом сложенного веера:       — Я видела, что ты поступила по уму, и попросила себе сок. Это было изящно, и очень красиво… Но твои разговоры о поэзии с этим… маркизом! Ты хочешь стать причиной еще одного восстания этих проклятых «либертадорес»?!       — Нет, донья Констанция… я просто говорила о стихах… Ведь здесь так… поэтично, — Мария понимала, что сил сыграть полную дурочку у нее сейчас нет, да и вряд ли Марибель была таковой. Донья раздраженно стукнула веером о край ладони, глядя в сторону полупрозрачной занавеси на окне.       — Поэзия это вольнодумство, особенно здесь. Ты должна укрепить королевскую власть, а не расшатывать ее. Завтра на исповеди отцу Игнасио ты признаешься в своей дерзости — он определит, как тебе исправить то, что ты натворила.       — Да, донья, — покорно согласилась Мария. Она была согласна на что угодно, лишь бы с нее сняли это ожерелье и вынули из ушей чудовищные серьги.       К воротам монастыря они подъехали одновременно с аббатисой, и та, остановившись в дверях, обернулась к ним, глядя со строгостью и легким состраданием:       — В стенах Святой Клары, сиятельная инфанта, не существует иной власти, кроме Бога и нашего короля, и я буду называть вас «дитя мое», или «дочь моя» не из пренебрежения, а лишь потому, что в глазах Господа все мы — лишь дети неразумные, кто-то старше, а кто-то — младше.       Мария устало кивнула — даже бритвенное кружево ее воротника стало мягче к концу этого бесконечного дня. Следом за аббатисой они прошли внутрь, и, стоило закрыться массивным дверям, как все звуки города словно отсекло невидимым ножом, а на разгоряченный лоб повеяло прохладой. Мария услышала тихий шепот — в проходе выстроились монахини, согнувшиеся в поклоне перед ней, будто не замечая того, как плачевно и жалко она выглядит.       — Я проведу вас в ваши покои, дитя мое, — произнесла аббатиса, взяв ее под руку, и Мария поразилась силе, чувствовавшейся в этой хрупкой на вид ладони.       — Мы успеем к вечерней мессе? — спросила донья Констанция, идя следом за ними, и Мария чуть не расплакалась, представив, как стоит на коленях в молитвенном зале еще полтора часа. Аббатиса остановилась и обернулась к донье:       — Господь наш отец, а отец не только суров, но и милосерден. Он знает, когда его дитя нуждается в отдыхе. Вы, дочь моя, безусловно можете посетить ежевечернюю мессу, но это бедное дитя… Я уверена, Мария Исабель всегда молится перед сном, и сегодняшний вечер не станет исключением. А ее чистота души видна нам всем: бедная голубка выдержала весь день меж ягуаром и львом.       Марии было плевать, кем ее считали: хоть голубкой, хоть колибри, да хоть курицей-пеструшкой — главное что она поняла, так это что на сегодня она была официально освобождена от мессы, и могла наконец-то отдохнуть.       В покоях, куда ее отвела аббатиса, уже сидела Тереса. Вскочив на ноги, девушка приняла раздевать ее, и Мария впервые не почувствовала укол совести — единственное, что не давало ей упасть на пол и уснуть, была мысль, что она задохнется под весом платья.