Часть 6

      Мария проснулась от развеселого птичьего чириканья, влетевшего в окно вместе с теплым ветерком. «Опять соседка своих канареек на солнце вынесла» — сонно подумала она, переворачиваясь на другой бок… и упираясь коленом в стену, которой не могло быть ни в ее квартире, ни в квартире Андрея. Мария распахнула глаза, глядя на простую, сероватую штукатурку, с горьким разочарованием понимая, что соседка с канарейками, больница с врачами, визиты Андрея в украшенную мишурой палату с апельсинами и бананами, и даже их неожиданно романтичная встреча «старого Нового года» были сном. Таким настоящим, таким ярким, таким… невозможным.       Тоска по дому, по своим близким, была такой острой, что Марии пришлось зажмуриться и крепко стиснуть зубы, не позволяя ни одному всхлипу прорваться наружу. Может быть однажды она сможет побыть в одиночестве, отплакать, отгоревать, но сейчас нужно было продолжать притворяться гранадской инфантой… и не допускать таких позорных ошибок, как вчера.       Она осторожно потянулась, мысленно сканируя себя: болели мочки ушей, тянуло мышцы на ногах, про желудок, само собой, и говорить смысла не было, но в целом — пациент скорее жив, чем мертв. Мария приподнялась на локтях, разглядывая свою обитель: вчера она была почти в полуобмороке, и потому не смотрела по сторонам, потеряв сознание сразу, как только Тереса подвела ее к кровати.       Келья — или, все-таки, отдельные покои? — была небольшой, но светлые стены, высокий потолок и прикрытое ставнями окно расширяли пространство, не создавая ощущения, что она заперта в клетке. Мебели особо не было: два сундука, знакомые еще по каюте на корабле, кровать, на которой она лежала: с жестким матрацем, но без блох и клопов, с перьевой (как в детстве!) подушкой и тонким шерстяным одеялом поверх простыни. У стены возле окна стоял письменный столик с наклонной столешницей, на котором поблескивала закрытая чернильница. Зеркал не было, но Мария этому не удивилась. А в изголовье кровати стояла деревянная тумбочка, на которой лежало две книги — Мария, окончательно сев в кровати, взглянула на обложки: молитвенник и катехизис.       До сих пор ей немыслимым образом везло, что каждое упоминание веры и Бога играло на руку, и даже отец Игнасио был доволен ее поведением на корабле и усердным чтением розария — и ему вовсе необязательно знать, что на самом деле она повторяла всю школьную программу. Но в монастыре, как понимала Мария, благочестивым опусканием глаз к полу и склоненной головой дело не обойдется. А еще донья Констанция упоминала исповедь… Мария взяла катехизис, торопливо, но аккуратно перелистывая желтоватые, многажды раз читанные кем-то страницы. В университете они разбирали старославянскую литературу, состоящую в основном из церковных текстов, так что какие-то основы в памяти болтались, но то было православие, а здесь, судя по всему, католицизм…       Дверь приоткрылась, пропуская Тересу с кувшином в руках, и Мария, вздрогнув от неожиданности, замерла с молитвенником в руках. Служанка, ахнув, торопливо присела в реверансе:       — Ваша милость! Простите, я выходила набрать воду для умывания…       — Ничего страшного. Я… решила начать день с молитвы, — ответила Мария, и Тереса с удивлением покосилась на нее, ставя кувшин на тумбочку.       — Скоро утренняя месса, — с сомнением произнесла она. — И преподобная мать Инес сказала, что в монастыре Святой Клары не… не приветствуется ношение корсетов.       Последние слова Тереса почти прошептала, трагически округлив глаза, но для Марии они прозвучали как райское пение.       — Мы не будем нарушать устав монастыря, что согласился приютить нас, — чинно произнесла она, поднимаясь с кровати, и Тереса, кивнув, помогла ей привести себя в порядок. Мария покорно терпела, пока ее волосы заплетали в простую и рыхлую косу, как никогда мечтая о короткой стрижке. А еще лучше — чтобы она могла самостоятельно одеваться и раздеваться, заплетать волосы и выносить за собой этот проклятый горшок (хорошо, что хоть в монастыре обошлось без золоченых розанов).       К утренней мессе Мария спустилась кутаясь в тонкую шерстяную шаль поверх серого скромного платья — в стенах монастыря царила приятная прохлада. Внутренний дворик был разбит на аккуратные грядки, на которых она с теплым чувством узнавания заметила мяту, ромашку и шалфей, а на крышах сидели… попугаи. Настоящие, живые попугаи — Мария даже остановилась, таращась на парочку зеленых птиц, звонко перекрикивающихся между собой. Они привыкла к волнистым попугайчикам, в зоомагазинах видела какаду и жако, но к тому, что эти птицы могут порхать в воздухе как обычные московские воробьи, она не была готова. Донья Констанция, поджидавшая ее возле входа в какое-то помещение, нетерпеливо приподняла брови, и Мария, очнувшись от незамутненного детского восторга, захлестнувшего душу, направилась к своей дуэнье.       Раньше она никогда не задумывалась над тем, как устроены монастыри изнутри, и теперь, поднимаясь по узкой деревянной лестнице следом за доньей Констанцией гадала: а в ее мире так же? Одна из монахинь провела их на широкий, закрытый деревянными решетками балкон, занимавший почти всю стену — верхний хор, как шепотом объяснила монахиня, позволяющий высокородным гостьям оставаться невидимыми для тех, кто был внизу. После утренней мессы донья Констанция напомнила ей: «Отец Игнасио ждет в исповедальне», и сердце у Марии неприятно ёкнуло. Пугала не встреча со священником, а то, что она не знала точно, как и что должна говорить, и уж тем более понятия не имела, какие грехи совершила — для нее вообще сама концепция «греха» как мыслепреступления казалась дикой. Уголовный кодекс, административный — это было просто и понятно, а вот разбираться в своих мыслях и разглядывать их под лупой с точки зрения: «А не преступление ли это, желать более легкое платье или швырнуть королевские драгоценности в морскую пучину?» было слишком странно.       Она прошла в крохотную, напоминающую кладовку комнатку, на одной стене которой было забранное плотной решеткой окошко, завешанное темной тканью. Помешкав, она опустилась коленями на жесткую деревянную табуреточку, морщась от неудобства, и с другой стороны раздался шорох.       — Дочь моя, чиста ли твоя душа? — раздался голос отца Игнасио, и Мария тяжело вздохнула, понимая, что настало время местного сеанса психоанализа с легким оттенком полицейского допроса.       — Прости, святой отец, но душа моя в смятении, и нет в ней легкости, — произнесла она, радуясь, что успела утром краем глаза ознакомиться с местным катехизисом.       — И что тревожит твою душу? — последовала ответная реплика, и Мария твердо решила считать всю процедуру хорошо отрепетированным спектаклем, в котором ей нужно сыграть роль кающейся грешницы.       — Вчера я впала в грех зависти, — произнесла она, рассматривая деревянную решетку. А ведь красиво сделана — будто настоящая виноградная лоза, или какой-то плющ вьется… — Я увидела платье маркизы Вальехойос, и позавидовала тому, какое оно легкое.       — Зависть есть корень всякого зла. В начале всякой зависти таится гордыня, и неверие в то, что Всевышний определяет твою судьбу. Тебе кажется, что чужое платье, а значит, и чужая жизнь легче, но ты забываешь, что это не тебе решать, — отец Игнасио снова пошевелился — она услышала шуршание ткани. — Творец каждого поставил на то место, на котором должно быть, одарив тем, чем мы должны обладать. Желая себе другой судьбы, ты подобна Врагу Человеческому, что восстал против воли нашего Отца. Ты противишься тому долгу, что лежит на твоих плечах с рождения, проявляя неуважение к своим родителям и тем самым нарушая заповедь «Почитай родителей своих».       «Сейчас он меня еще в революционных замашках обвинит», — меланхолично подумала Мария, склоняя голову и рассматривая каменную стену.       — Я понимаю, дитя, что тебе может казаться неподъемной эта ноша, но вспомни — Всевышний всегда рядом. И никогда он не пошлет тебе испытаний, которые твой дух не сможет выдержать… Но Враг не дремлет, он убеждает, что это слишком великая тяжесть, что чужая судьба легче и приятней, тем самым отвращая твою душу от того пути, что был ей предначертан.       «Да я уже не на том пути! Я вообще из другого времени и мира сюда попала!» — мысленно завопила Мария, склоняя голову еще ниже.       — Раскаиваешься ли ты в своей зависти?       — Да, святой отец, — пробормотала она, борясь с желанием поерзать на коленях. — Я не желаю более чужого платья или чужой судьбы, и готова принять свою собственную.       — Ту, что предназначена свыше, — напомнил отец Игнасио, и Мария послушно, как попугай, повторила за ним. — Молись о здравии и благе маркизы де Вальехойос, и проси Всевышнего помочь тебе избавиться от этих мыслей. Есть ли у тебя еще тяжесть на душе, дочь моя?       Мария раздраженно прикусила губу и тут же, спохватившись, разжала зубы — нужно играть роль трепетной лани… тьфу, голубки, а не скалиться. Сказала ли донья Констанция священнику о том томительном мгновении тишины после слов маркиза? Мария была на все сто процентов уверена, что да, а значит, нужно быстро сделать вид, что она ничего не поняла, и вообще «прелесть, какая дурочка».       — Я раскаиваюсь в том, что впала в грех тщеславия и возомнила свой ум равным мудрости губернатора Переса, заведя с ним разговор о поэзии, — произнесла она, жалея, что не может пустить слезу. Хотя, если она еще немного постоит на этой адской табуретке, то точно начнет хныкать.        — Гордыня, дитя мое, твой самый тяжкий грех. Тщеславие ослепляет, не позволяя видеть свои собственные изъяны, оно оскверняет все то благое, что мы творим. Из пустого тщеславия ты разрушала свое тело, и из-за него же ты разъедаешь свою душу, стремясь выставить себя напоказ. Из-за этой пагубной страсти ты ведешь разговоры о вещах, коих не в силах уразуметь в силу женской слабости.       «Чтоб ты провалился!» — мысленно пожелала ему Мария, скрипнув зубами, а отец Игнасио продолжил:       — Стремясь показать себя разумней, чем есть, ты превращаешься в рабу своих пороков, подобно падшей женщине стремясь привлечь внимание любого, кто есть рядом. Червь, грызущий крепкое древо, вот что есть тщеславие, и не быть тебе в мире с собой, покуда оно царит в твоей душе.       — Мне так тяжко, святой отец, я так раскаиваюсь! — простонала Мария — колено съехало по скамеечке и она попала себе краем в нерв.       — Я вижу, что душа твоя, хоть и измученная грехами, все еще стремится к свету, а потому — молись о смирении, не противься мудрому совету со стороны, будь благодарна за все наставления своей дуэньи, сиятельной донья Констанции, помня, что она желает тебе лучшего и радеет о душе твоей. Не я, но Он прощает тебя, отпуская твои грехи, но и ты должна следить за собой. Подобно пахарю, безжалостно выкорчевывай ростки гордыни, зависти и гнева, взращивай в душе своей смирение и кротость, ежечасно напоминай себе, что Всевышний видит в нас и лучшее, и худшее. В этом тебе поможет книга святой Тересы Аристинской «Шаги к совершенству», которую ты должна читать каждый день. А епитимьей тебе будет запрет на чтение поэзии до той поры, покуда мы не достигнем столицы.       Мария очень старалась не скрипеть зубами, выслушивая наставления отца Игнасио и понимая, что ее надзирательница не иначе как еще и на ее поведение в карете успела нажаловаться.       — Спасибо, святой отец, — выдавила она, склоняясь еще ниже. Из каморки исповедальни Мария вышла прихрамывая и часто моргая от слишком яркого солнечного света, и донья Констанция с довольным видом кивнула, подхватывая ее за руку.       — Сестры ждут нас в трапезной — без присутствия настолько высокородной гостьи они не начнут завтрак, — вполголоса произнесла донья, подстраиваясь под ее шаг. — Остальные из нашего сопровождения нашли приют в доме губернатора Переса, но мы не будем слишком долго здесь задерживаться: капитан Рубио сообщил, что уже нанял команду, чтобы отправиться в путь по реке. Он говорит, что нашел лучших, и потому путь займет всего лишь двадцать дней…       — Сколько?! — вырвалось у Марии, и она остановилась. А она еще ругалась, что ей от дома до работы целый час ехать! Донья Констанция кивнула, снова увлекая ее за собой:       — Да, я тоже думаю, что это очень быстро. Идем, Марибель, не стоит заставлять святых сестер ждать еще дольше…       Завтрак в монастыре был простым, но идеально подходящим для ее желудка: кукурузная каша на воде, забавного вида лепешки, оказавшиеся немного сладкими на вкус, и агуапанела — теплая вода с тростниковым сахаром. Донья Констанция с видом великомученицы клевала свою кашу чуть ли не по крупинке, а вот Марии пришлось себя сдерживать, чтоб не опустошить тарелку за пять секунд: слишком это напоминало ее детство; правда, местная агуапанела отличалась от обычной воды с сахаром — кажется, в нее еще добавили корицу. Разумеется, сидели они не за общим длинным столом, а вместе с матерью-настоятельницей Инес, и Мария то и дело ловила на себе любопытствующие и восторженные взгляды, которые на нее бросали остальные сестры и послушницы.       Одна из старших монахинь, сидя во главе стола, звучным, хорошо поставленным голосом читала что-то из местного «Жития святых» про некого святого Кристобаля, которого сначала звали Репрев и был он могучим великаном со звериной мордой. Мария невольно заинтересовалась рассказом, и мать Инес, дождавшись, когда история подойдет к концу, вполголоса заметила:       — Рассказы о святом Кристобале очень любят черритос.       — Кто? — переспросила Мария, оборачиваясь к аббатисе, и та пояснила:       — Те, кто жили на Черре до того, как здесь появились гранадцы. В легендах черритос часто упоминались люди со звериными чертами, или умевшие становится зверями…       — Языческая ересь и идолопоклонничество, — сухо произнесла донья Констанция, и мать Инес с вежливой прохладцей кивнула ей:       — Безусловно, это ересь, но слушая про путь Репрева к истинной вере, черритос и сами стремились отринуть своих языческих богов и спасти души, подобно святому Кристобалю. Миссионеры церкви свято чтили указ ее величества Хуаны Милосердной: вера должна быть нежным касанием ангельского крыла, а не карающим мечом, — мать Инес коснулась висевшего на груди распятия, и Мария поспешно опустила голову, роясь в памяти.       Из истории Испании своего мира она помнила про королеву Изабеллу Кастильскую — в основном, благодаря популярной статье, что она мылась лишь два раза в жизни, и про ее дочь, королеву Хуану Кастильскую Безумную. Выходит, в этом мире Хуану Кастильскую не упекли в монастырь под предлогом безумия? Или не стоит искать параллели между этими двумя мирами и их историей?       — И многие ин… черритос обратились в веру? — Мария чуть не оговорилась, назвав местных жителей «индейцами», и напомнила себе, что нужно следить за языком. Мать Инес плавно повела ладонью в воздухе:       — Сейчас все черритос являются католиками и верными подданными короны.       «Сейчас, — мысленно повторила Мария, разглядывая простую глиняную тарелку с геометрическим узором. — А тогда? Выходит, все-таки не обошлось без карающих мечей?»       — А какие они? — спросила Мария, надеясь, что ее не обвинят снова в тщеславии, гордыне и всех прочих грехах. Мать Инес позволила себе легкую дружелюбную улыбку:       — Ну… они не псоглавцы. Обычные люди, и, как обычным людям, им свойственны и пороки, и добродетели.       — Вы словно не делаете различия между людьми с чистой кровью и этими… черритос, — едко произнесла донья Констанция.       — В глазах Всевышнего мы все равны, и не мне судить о том, — нейтрально отозвалась мать Инес, и донья Констанция благочестиво склонила голову.        Одна из монахинь забрала их опустевшие тарелки и чашки, и Мария поднялась из-за стола следом за аббатисой и доньей Констанцией. Мать Инес вежливо предложила «сиятельной инфанте» сопроводить ее на прогулке, пока сиятельная донья Констанция будет занята, и Мария не стала отказываться.       Несмотря на присутствие гостей, жизнь в монастыре не останавливалась: Мария посетила местный учебный класс, где воспитанницы обучались шитью, заглянула на монастырскую кухню, где, кроме обеда, монахини готовили на продажу кокосовые конфеты и «настоящий гранадский туррон», как с гордостью произнесла мать Инес, выглядевший как нуга с орешками. После жаркой кухни аббатиса вывела ее в монастырский садик, и Мария полной грудью — какое счастье, жизнь без корсета! — вдохнула воздух, наполненный запахами мяты и шалфея.       — Дитя мое, ваше прибытие в Майранию — это истинный дар небес, — негромко произнесла мать Инес, медленным шагом идя мимо клумб. — Видеть дочь нашего возлюбленного короля — это счастье для каждого майранца. И, порой, это счастье немного… туманит рассудок.       — Да? — неуверенно откликнулась Мария, слабо понимая, что от нее хотят. Мать Инес коротко кивнула, касаясь распятия, висевшего на груди:       — Да. Вчера сеньор маркиз позволил себе… некую вольность, но я могу вас уверить: он истинный верноподданный короны. Опьяненный счастьем и восторгом, он был подобен ребенку, взволнованному Рождественской мессой настолько, что начал шалить. Мудрый родитель понимает, что дитя так себя ведет не со злого умысла, а лишь в предвкушении чуда рождения Спасителя, и потому не слишком строго его корит…       Мария моментально уловила смысл этой фразы: мол, все хорошо, прекрасная инфанта, маркиз невиноватый, и ничего плохого не имел в виду, а если вам что-то и послышалось, то это ерунда, не стоящая королевского внимания. Если бы на ее месте была настоящая инфанта — написала бы она своим царственным родителям о таких речах в колонии, особенно на фоне восстания пятилетней давности? Или, будь на ее месте настоящая Мария Исабель, разговор бы в эту степь не свернул? Мария поняла, что еще немного, и она точно свихнется от этих мысленных кульбитов, и постаралась сосредоточиться на настоящем моменте. Выходит, аббатиса взяла на себя роль буфера между Майранией и Великой Гранадой, стремясь сохранить худой мир… и Мария не могла бы ее за это осудить.       — Конечно, я понимаю это, мать-настоятельница, — произнесла она, разглядывая клумбу с ромашками. — Тем более, в словах маркиза Вальеохойоса я не заметила ничего вольного… Разве что, вы имеете в виду тот разговор о пьесах Карпьо?       Мать Инес явно успокоилась — во всяком случае, она перестала держаться за распятие и одарила ее теплой улыбкой:       — В пьесах Феликса Карпьо даже Святой Престол не углядел ничего непристойного. Но, признаться, некоторые его сюжеты достаточно… пикантны, и не подходят для чтения юным девушкам. В библиотеке нашего монастыря есть экземпляр его сборника пьес, написанных к церковным праздникам…       — К сожалению, отец Игнасио за мою вольность на обеде у сеньора губернатора запретил мне читать поэзию, но посоветовал ознакомиться с книгой «Шаги к совершенству» святой Тересы… — Мария запнулась, понимая, что полное имя вылетело у нее из головы. Мать Инес поспешила прийти на помощь:       — Святой Тересы Аристинской, дитя мое? «Шаги к совершенству» это одно из ее лучших творений, и наш монастырь с радостью поделится ее мудростью.       В монастырском садике мелькнуло темное платье доньи Констанции, и Мария, мысленно посетовав, что прогулка закончена и пришло время вернуться в камеру, перешла из рук в руки.       — Сеньор Алонсо сообщил, что часть твоего приданого уже отправилась в Сантафре по сухопутному маршруту: ткани, зеркала, картины, парадные платья и украшения к ним, кровать и клавесин, — перечислила донья Констанция, ведя ее в покои, и Мария чуть не поперхнулась вдохом: еще и кровать с клавесином! Ну да, точно — полцарства и рука принцессы. — Остальные вещи уже переправляют к порту Нуэво-Бранка, чтобы нас не задерживать. Солдаты капитана Рубио и сеньора губернатора сопровождают оба каравана, но основной отряд будет защищать нас.       — Молюсь, чтобы наше путешествие прошло удачно, — пробормотала Мария, и донья Констанция кивнула:       — Разумеется, мы попросим покровительства у святого Кристобаля, святого Антония и Девы Марии Майранской… И поблагодарим монастырь, приютивший нас. Марибель, дитя мое, пока есть время — почему мы бы тебе не закончить письмо к твоим родителям? Капитан Серхио вскоре отправится обратно в Великую Гранаду и сможет передать наши послания.       — Да. Я как раз хотела этим заняться. Спасибо за напоминание, донья Констанция, — Мария благодарно прижала ладони к груди, надеясь, что не переигрывает. На самом деле, она так и не пробовала что-то написать в этом мире и слабо верила, что у нее получится продолжить письмо Марии Исабель без эффекта «ваш сын — дядя Шарик», но деваться было некуда.       Вернувшись в покои и поручив Тересе подготовить платье для завтрашнего визита к маркизу Вальехойосу, Мария села за наклонный столик, положив письмо Марибель перед глазами в качестве образца, и занесла перо над чистым листом бумаги.       «М о и …» вывела она на пробу и зажмурилась от понимания всей глубины проблемы. Конечно, можно было, скрипя зубами, скопировать все эти завитушки, но буквы выглядели чужими и… она не так нажимала на перо, не так выводила петельки и крючочки — да даже слепой бы заметил разницу в их почерке! «Спокойно, Маша, я Дубровский, — мысленно сказала она себе, роняя кляксу на неудачное начало. — Если тело помнит, как ходить в этих пыточных платьях, молиться и креститься, то, может, и с письмом получится? Надо просто расслабится и… писать?»       Она попыталась отрешиться от реальности, глядя только на почерк Марибель, и начала писать: «Мои дражайшие отец и матушка…» Бросив взгляд на лист бумаги, Мария нервно сглотнула и торопливо обернулась на Тересу — к счастью, та подбирала кружева к бело-голубому платью с цветочным рисунком и не видела, что ее инфанта вдруг начала без ошибок писать на чистом русском языке!       На листе бумаги появилась еще одна клякса, скрывшая слишком невозможную для этого места кириллицу, и Мария почти с мольбой уставилась на свою руку. «Пожалуйста! Мне нужно написать письмо твоим… моим… ее? В общем, мне нужно написать письмо родителям этой девочки так, чтобы они поверили что я это она. Ты ведь сможешь? Мы ведь сможем это сделать?»       Она снова уставилась на письмо, разглядывая незнакомые слова и одновременно понимая, что они означают. «Mis queridos Padre y Madre…» — в принципе, если Padre — это отец, а Madre — это мать (спасибо многочисленным мыльным операм по ТВ!), то первое предложение можно понять даже без переводчика в голове. Жаль, что здешний язык не английский, который Мария хотя бы немного знала, а больше походит на испанский, на котором она разве что выругаться могла… И что бы им написать? Ну явно не про тесные корсеты, тяжелое ожерелье и ужасную жару с перспективой болотной лихорадки. Скорее, что-то о том, что Майрания прекрасна, губернатор чтит традиции, маркиз тот еще пройдоха, судя по речам, но о таком писать нельзя, и потому он вежлив и куртуазен…       Она бездумно водила пером по бумаге и очнулась только тогда, когда половина письма оказалась написана без ее участия. Мария почти в священном ужасе уставилась на ровные, аккуратные строчки, которые невозможно было отличить от почерка настоящей Марибель, чувствуя холодок в груди. Ее рука выводила ровные, гладкие обороты «денно и нощно пребываю в молитвах…», «готова исполнить свой долг перед Великой Гранадой как ваша послушная дочь», «страна изобилует дарами природы и оттого сердца людей щедры и полны любовью к вашему королевскому величеству»…        — Ваша милость, — робкий голос Тересы чуть не довел ее до инфаркта, и Мария обернулась, морально готовясь к любому продолжению — может, служанка видела русские буквы, или обратила внимание на какой-то нехарактерный жест, или она сама тихонько бормотала сквозь зубы свои мысли… Тереса протянула два кружевных отреза. — Ваша милость, какое кружево вам нравится больше: алунского или мирейнского плетения? Они оба хорошо будут смотреться с платьем…       — Вот это, — Мария ткнула наугад, и Тереса просияла:       — Ваш вкус как всегда безупречен, ваша милость!       Мария выдавила слабую улыбку, снова возвращаясь к письму. Оставалось только добавить дату, но какой сегодня день?.. Она глянула на письмо Марибель и, разве что не хлопнув себя по лбу, открыла молитвенник, в конце которого были святцы: в утренней мессе вспоминали святого мученика Аполлинария, епископа Валейнского, а значит, сегодня было пятое октября.       Мария дописала дату и, примерившись, аккуратно оторвала испорченный кляксами край, скатывая его в шарик и пряча в рукаве. В этом мире, конечно, каллиграфических экспертиз еще не существовало, но рисковать не хотелось — она и так будто брела по минному полю с завязанными глазами.