Собака, скейт и пластиковый пропуск

Я хочу домой. Не в Японию. Не в этот аккуратный, чужой дом, где даже пахнет не так — вместо сосны и сырой земли за окном сухая пыль и чужая трава. А туда, в Сибирь. В деревянный дом с большими окнами, где по утрам стёкла покрываются инеем, а бабушка уже встала и гремит кастрюлями на печи. Где за порогом — лес, настоящий, до горизонта, и можно уйти в него с собакой и вернуться только когда стемнеет, и никто не спросит «ты где была?», потому что все знают — в лесу. Здесь леса нет. Есть парк, аккуратный, расчерченный дорожками, с табличками «не кормить голубей» и скамейками на одинаковом расстоянии друг от друга. Есения выдыхает, утыкаясь лбом в прохладное стекло. За окном — Токио. Огромный, шумный, чужой. Она живёт здесь уже почти месяц, а всё никак не привыкнет. К запахам. К звукам. К тому, что люди не смотрят друг на друга в транспорте. К тому, что вечером улицы не пустеют, как в их городе, а наоборот — загораются тысячами огней и становятся ещё более людными. В комнату влетает Варя. Шесть лет, кудри, ямочки на щеках и абсолютно невинное выражение лица, которое всегда означает, что сейчас произойдёт что-то нехорошее. — Сеня, а можно я возьму Калипсо гулять? — Нет. — А почему? — Потому что ты в прошлый раз привязала её к столбу и ушла смотреть на котят. — Но она не убежала! — Она не убежала, потому что ей было лень. Но она обиделась. Калипсо, лежащая под столом, при имени приподнимает одно ухо и тяжело вздыхает. Бельгийская овчарка, чёрная, пушистая, с умными глазами и острыми стоячими ушами. Она похожа на маленького волка, которого перекормили и забыли сказать, что он должен быть диким. Сейчас она выглядит как собака, которая уже смирилась с тем, что её семья — это стадо идиотов, но продолжает их пасти из чувства долга. Варя надувает губы. Ей не идёт надувать губы — она похожа на херувима, у которого отобрали крылья. — Ты злая. — Я справедливая. Иди собирай рюкзак, через полтора часа Арсений заберёт тебя с бокса. — Арсений вечно опаздывает! — Вот сегодня и напомнишь ему, какой он вечно опаздывающий. Варя вылетает так же стремительно, как влетела, и через секунду на лестнице раздаётся топот маленьких ног и её звонкое: «Мам! А Сеня сказала, что Арсений идиот!» — Я не говорила, что он идиот! — кричит Есения в коридор. — Я сказала, что он опаздывает! Это разные вещи! С кухни доносится мамин голос — спокойный, чуть с ленцой, с той интонацией, которая не терпит возражений: «Не дразни брата». Есения закатывает глаза. Мама — бывшая балерина, питерская интеллигенция до кончиков пальцев. Даже в трениках и с немытой головой она выглядит так, будто сошла с картины Брюллова. Сейчас она на кухне с ноутбуком — новый проект, архитектурное бюро вышло на связь из Петербурга, и мама чертит что-то в трёхмерной модели, попутно помешивая суп. Родители говорят по-японски довольно сносно. Папа — лучше, потому что бизнес; мама — чуть хуже, но её японские коллеги восхищаются её произношением и не догадываются, что половину фраз она строит по схеме «сначала сказала, потом подумала, как правильно». Языковой барьер — это не про них. Это про младших. Артём и Варя почти ничего не понимают, Матвей читает легко, но говорит с ошибками, а Арсений… Арсений говорит с таким акцентом, что японцы сначала пугаются, а потом долго смеются. Арсений. Есения смотрит на часы. Полчетвёртого. Если она сейчас не выйдет, то опоздает на свою тренировку. А она ненавидит опаздывать. Она натягивает кеды, забирает со стола скейт, проверяет карманы — наушники есть, жвачка есть, второй комплект наушников есть, третий — в кармане сзади, на всякий случай. Калипсо поднимается, потягивается, зевает, и вопросительно смотрит на неё. — Идём, старая. Они выходят. Дом стоит на краю района, где лес ещё не полностью отступил перед людьми. С одной стороны — аккуратные японские домики с черепичными крышами, с другой — зелёная стена, деревья, кусты, тропинки, уходящие вглубь. Не Сибирь, конечно, но хотя бы воздух здесь не такой спёртый, как в центре. Отец выбирал это место специально — чтобы собакам было где гулять, чтобы дети не дышали выхлопными газами, чтобы был кусочек тишины. Есения отталкивается ногой, скейт катится по асфальту. Калипсо трусит рядом, поводок она держит в левой руке. Они делали это сотни раз в России — по летним дорогам, где асфальт плавился от жары, и по зимним, где Есения падала через каждые десять метров, а Калипсо стояла рядом и смотрела на неё с выражением «ну что за беспомощное существо». Сейчас конец июля. Жарко. Пот стекает по спине, волосы липнут к шее, и Есения жалеет, что не собрала их повыше. Белый хвост болтается при каждом движении, нижний коричневый слой выбивается и падает на плечи. Чёлка-шторка уже давно потеряла форму, но ей всё равно. Она едет не быстро. В Японии не принято быстро — везде люди, везде переходы, везде надо смотреть по сторонам. Но в этом районе народу немного, можно выдохнуть. Калипсо идёт ровно, не натягивая поводок. Иногда она поднимает голову, принюхивается к ветру — уши торчком, лоб наморщен, — и Есения знает, что она чует кого-то: кошку, собаку, человека. Но она не лает. Она вообще лает редко. Только когда реально надо. Вчера, например, она залаяла на почтальона. Почтальон уронил сумку и перелез через забор. Калипсо после этого гордо прошествовала на веранду и уснула с видом выполнившего свой долг гражданина. Сейчас она просто идёт. Иногда тычется носом в колено Есении — проверить, на месте ли та. Есения треплет её по холке, и собака довольно щурится. Она сворачивает на улицу, которая ведёт к промзоне. Не потому, что ей туда надо. Просто так короче до места, где у неё тренировка. В России она ходила через дворы, здесь — через пустыри и заброшенные склады. Меньше людей. Меньше вопросов. Калипсо вдруг останавливается. Уши вперёд, хвост замер, всё тело напряглось. — Что там? — тихо спрашивает Есения. Она прислушивается. Голоса. Много голосов. Где-то за углом, за рядами ржавых контейнеров. Она не из тех, кто лезет в чужие дела. В России она научилась проходить мимо драк — их город был не самым спокойным, и если бросаться на каждый шум, можно не дожить до восемнадцати. Но. Она узнаёт один из голосов. Арсений. Есения вздыхает. Калипсо поворачивает к ней голову, и в её глазах читается то же самое: «ну вот опять». Она сворачивает за угол. Их много. Человек двадцать, не меньше. Стоят полукругом, курят, переговариваются. В центре — несколько парней, которые выглядят как главари. Один — белобрысый, с дурацкой улыбкой, сидит на капоте разбитой машины и жуёт рыбку из теста. Рядом с ним — лысый, огромный, с тату на полностью выбритом виске, руки скрещены на груди. Выглядит так, будто может переломать всех здесь голыми руками, но ему лень. Арсений стоит в третьем ряду. В своей обычной позе — руки в карманах, лицо скучающее, но плечи напряжены. Он её не видит. Пока. Есения не думает. Просто делает. Она подъезжает ближе, останавливается в паре метров от крайних. Калипсо садится рядом — чёрная, молчаливая, как тень. Только дышит тяжело. Разговоры стихают не сразу. Сначала замечает один — открывает рот, закрывает, смотрит на собаку. Потом другой. Потом все. Есения не обращает на них внимания. Она смотрит на брата. — Арсений. Он вздрагивает. Оборачивается. Лицо у него проходит путь от «что за?» до «о нет, только не сейчас» за долю секунды. Она делает шаг вперёд. Калипсо — за ней. Толпа расступается сама собой — не потому, что Есения страшная, а потому что собака смотрит на каждого так, будто выбирает, кого укусить первым. — Ты сегодня забираешь Варю с бокса, — говорит она. Спокойно, будто они не посреди бандитской сходки, а на кухне за завтраком. — У меня тренировка, я не успеваю к пяти. Арсений открывает рот, чтобы сказать что-то умное. Наверное, что-то вроде «ты не могла написать?» или «ты серьёзно сюда пришла ради этого?». Она не даёт ему договорить. Подходит вплотную, берёт его за затылок — рука сильная, пальцы цепкие — и легонько тянет вниз. Одновременно другой рукой достаёт из кармана пластиковый пропуск в спортивный клуб, где занимается Варя, и припечатывает его прямо в лоб брата. Шлёп. Звук получается громче, чем она ожидала. Тишина становится абсолютной. Даже дорояки у белобрысого застывает в воздухе, так и не достигнув рта. — Не потеряй, — говорит Есения, отпуская брата. — В прошлый раз ты забыл, и она час сидела на крыльце. Пропуск падает на асфальт. Арсений, багровый от злости и стыда, нагибается и поднимает его. — Есения, ты… — Да-да, я ужасна, — перебивает она. — Заберёшь её в пять. Не опаздывай. Она разворачивается. Калипсо разворачивается вместе с ней — синхронно, как единый механизм. И уже на выходе, не оборачиваясь, добавляет: — И руки вытрите. Кровь негигиенично. Она уезжает. Скейт шуршит по асфальту, Калипсо трусит рядом. За спиной тишина, которая длится ещё несколько секунд, а потом взрывается громким детским смехом — белобрысый на капоте давится пончиком и хохочет, заливисто, радостно, как будто увидел лучшее представление в своей жизни. — Это твоя сестра? — кричит он Арсению, переведя дух. Арсений потирает лоб, на котором медленно проступает красное пятно в форме прямоугольника. — Близняшка, — бормочет он. — На семь минут старше. — И она всегда такая? — Хуже, — отвечает Арсений по-русски, и в его голосе слышится такая глубокая, многовековая усталость, что Дракен, даже не понимая слов, вдруг чувствует себя почти виноватым. Лысый молчит. Он смотрит вслед девушке, которая исчезает за углом вместе с чёрной собакой, похожей на волка. Его руки всё ещё скрещены на груди, но уголок рта чуть приподнят. Он запоминает. Белые волосы с коричневой изнанкой. Красная нитка на руке. Собака, которая идёт рядом, как тень. И лицо, которому плевать, перед кем стоять. Майки, наконец проглотивший дорояки, спрыгивает с капота и подходит к Арсению. — Как её зовут? — Есения. — А собаку? — Калипсо. — Крутые имена, — Майки улыбается своей странной, по-детски искренней улыбкой. — Она умеет драться? — Она умеет делать так, чтобы драться не пришлось, — снова по-русски отвечает Арсений, и на этот раз Дракен замечает, что в голосе брата звучит не только усталость, но и что-то похожее на гордость. Она доезжает до конца улицы, сворачивает на дорожку, ведущую к парку, и только тогда выдыхает. Пальцы трясутся. Она сжимает их в кулак, потом разжимает. — Идиот, — говорит она вслух. Непонятно, кому — брату или себе. Калипсо тычется носом в её колено. Есения гладит её по голове, и тепло от чёрной шерсти постепенно успокаивает. — Поехали, старая. Ещё успеем на тренировку. Она вставляет наушники, включает первый попавшийся плейлист и едет дальше. Ветер треплет волосы, солнце светит в спину, и на несколько минут она почти забывает, что только что влезла в толпу из двадцати человек, которые в любой момент могли спросить: «А ты вообще кто такая?» Они не спросили. Потому что смотрели на собаку. Или потому, что она не дала им времени. Когда Есения через два часа вернётся домой, Арсений уже будет сидеть на кухне с Варей на коленях. Варя будет рассказывать ему про то, как на тренировке она почти попала в спарринг с мальчишкой, который плакал после её удара, а Арсений будет делать вид, что ему интересно. Увидев сестру, он поднимет голову и скажет: — Ты психопатка. — Я знаю, — Есения достаёт из холодильника бутылку воды. — Ты могла просто написать. — Ты бы не прочитал. Он замолкает, потому что это правда. Его телефон вечно разряжен или оставлен в другой куртке. — Дракен спросил, как тебя зовут, — бросает он в потолок, переходя на японский, чтобы Варя не поняла — хотя Варя всё равно не слушает, она пытается надеть Калипсо свой резиновый браслет. Есения замирает с бутылкой в руке. — И что ты сказал? — Что ты беда. Она пожимает плечами и отворачивается, чтобы он не видел, что она улыбается. В груди что-то тёплое, непонятное, незнакомое. Она запихивает его поглубже, туда, где хранит все чувства, которые не хочет анализировать. Потом сядет за пианино и сыграет что-нибудь тихое, с закрытыми глазами. Матвей подойдёт, сядет рядом и спросит: «Случилось что-то?» Она покачает головой. Он не поверит, но не станет спрашивать дальше — они оба знают, что когда она готова будет рассказать, то расскажет сама. Варя уже засыпает у Арсения на плече, Артём пришёл из бассейна и теперь сидит на полу, листая энциклопедию про космос, а Матвей тихо играет на пианино что-то из «Ходячего замка» — как раз то, что хотела сыграть Есения, но уступает ему место у инструмента. Папа приехал с работы и гремит ключами в прихожей, мама кричит из кухни: «Ужин через десять минут!», и за окном медленно темнеет японское небо. Есения ставит бутылку на стол, гладит Калипсо, которая устроилась у её ног, и думает о том, что, наверное, когда-нибудь это место тоже станет домом. Не сегодня. Но когда-нибудь.