Неожиданная встреча и предательство

Тренировка заканчивается в половине седьмого. Есения выходит из спортзала с мокрыми волосами и красными ладонями — мяч сегодня летел со всей дури, и она поймала его лицом дважды. Второй раз был обидный: она отвлеклась на секунду, потому что за окном промелькнула чёрная собака, похожая на Калипсо, и в следующее мгновение резиновый снаряд впечатался ей в переносицу. Тренер, пожилой японец с лицом самурая, которому плевать на слёзы и кровь, одобрительно кивнул: «Хорошая стойка. Не упала. Пять кругов». Она пробежала. Кровь вытерла футболкой, благо чёрная. Сейчас на ней серая худи на молнии, которую она натянула прямо на мокрую майку, и джинсы с дырами на коленях. Кеды скрипят на каждом шагу — на площадке насыпали какой-то дерьмовый песок для амортизации, и он набился в подошву. Калипсо идёт рядом, поводок болтается свободно, потому что собака не нуждается в контроле. Она вообще не нуждается ни в чём, кроме еды и Есении. И то — вопрос, что из этого важнее. Скейт она несёт под мышкой. Устала. Ноги гудят после тренировки, колено ноет — в прошлом месяце она неудачно приземлилась после прыжка, и до сих пор иногда стреляет. Но она не жалуется. Жаловаться в этой семье бессмысленно: старший брат Алексей однажды сломал палец и доиграл матч до конца, а потом сам вправил кость. Арсений упал с крыши гаража в тринадцать лет, отделался лёгким сотрясением и сказал матери, что это он так с лестницы. Мама посмотрела на них обоих и сказала только: «Дуракам везёт». А потом купила им страховку. Есения выходит на улицу, щурится от закатного солнца. В Токио летом светло долго, и это её бесит — в Сибири в это время уже темно, и можно сидеть на крыльце с чаем и смотреть на звёзды. Здесь звёзд не видно. Слишком много огней. Она достаёт наушники, вставляет один в ухо, второй оставляет висеть — так она слышит и музыку, и улицу. Бабушка научила: «В лесу одним ухом спишь, другим — слушаешь. Зверь не подкрадётся». В Токио зверей нет, кроме двуногих, но правило работает. Плейлист выдаёт что-то старое, из того времени, когда она жила в России и у неё были друзья, которые знали её с пяти лет. Она не плачет. Она просто идёт и слушает, и смотрит на чужой город, который через месяц всё ещё не стал своим. Она идёт через парк. Самый короткий путь до дома, но самый приятный — здесь меньше машин, больше деревьев, и можно выдохнуть после тренировки, не вписываясь в толпу на тротуаре. Дорожка петляет между кустами азалии, которые уже отцвели, и низкими японскими клёнами с резными листьями. Где-то вдалеке играет музыка — кто-то репетирует на гитаре, фальшивит, но старается. Пахнет сырой землёй и жасмином. Калипсо идёт свободно, носом в землю, вынюхивает следы утренних собак. Она не любит парки — слишком много запахов, слишком много чужих, — но терпит, потому что рядом Есения. Иногда она поднимает голову, проверяет, на месте ли хозяйка, и снова опускает. Есения сворачивает на аллею, которая ведёт к выходу, когда слышит: — Эй! С собакой! Голос молодой, звонкий, с той интонацией, которая не терпит отказа. Есения не останавливается. Она вообще не любит, когда к ней обращаются с высоты незнакомства и без причины. Но Калипсо вдруг натягивает поводок и садится. Прямо посреди дорожки. И смотрит в сторону, откуда донёсся голос, с таким видом, будто увидела давнего друга. — Ты серьёзно? — говорит Есения собаке. Калипсо виляет хвостом. Из-за поворота выходит парень. Невысокий, светловолосый, с дурацкой улыбкой, которая не сходит с его лица, даже когда он жуёт. На нём чёрная куртка с вышивкой, но он расстегнул её нараспашку, потому что жарко. Волосы собраны на макушке в маленький хвостик, по бокам свисают блондинистые пряди. Он выглядит как персонаж аниме, которого нарисовали на скорости и забыли добавить серьёзности. Майки. Есения узнаёт его сразу. Невозможно забыть человека, который ест в промзоне посреди бандитской сходки и выглядит при этом абсолютно счастливым. За ним идёт второй. Дракен. Высокий, плечистый, с выбритыми висками и длинной светлой косой, которая лежит на спине. Татуировка дракона на левом виске — чёткая, чёрная, на добрую половину черепа — заметна даже в сумерках. Он не улыбается. Он вообще редко улыбается, но сейчас его лицо расслабленное, почти домашнее. Будто они просто гуляют, а не патрулируют территорию. Майки подходит почти вплотную, смотрит на Калипсо сверху вниз и тянет руку. — Можно? — Она уже решила, — отвечает Есения по-русски, потому что не хочет объяснять правила этикета человеку, который ест печенье в парке и выглядит так, будто сбежал из дома без разрешения родителей. Калипсо, конечно, уже ткнулась носом в его ладонь и теперь жмурится от удовольствия. Майки чешет её за ухом, потом под подбородком, потом трепит холку, и собака тает. Буквально теряет форму, превращаясь в чёрную лужу шерсти и счастья. — Хорошая девочка, — говорит он. — Очень хорошая. А как зовут? — Калипсо. — Калипсо, — повторяет он, растягивая гласные, будто пробует слово на вкус. — Красивое имя. А тебя? — Есения. — Есения, — снова тянет он, и это звучит смешно — с японским акцентом, с мягким «с» вместо твёрдого, с ударением не на тот слог. Но он старается, и почему-то это подкупает. Дракен останавливается в двух шагах, не подходит ближе. Руки скрещены на груди, плечо прислонено к дереву. Он не смотрит на Майки, не смотрит на собаку — смотрит на неё. В упор. Спокойно. Так, будто читает книгу, и ему нравится первая страница. — Ты играешь в баскетбол? — спрашивает он. Есения переводит взгляд на себя. Худи скрывает майку, но кроссовки — баскетбольные, с высоким верхом, немного грязные, где-то потёртые. На ноге болтается наколенник. На правой руке — браслет из красной нитки, на пальцах левой — два серебряных кольца. Она не похожа на девушку, которая только что была в спортзале, если не знать, куда смотреть. Но он знает. Он вообще по ощущениям всё знает. — Да, — отвечает она. Коротко. Без уточнений. — В какой команде? — Ни в какой. Просто тренируюсь. Он кивает. Пауза затягивается, но он не торопится её заполнять. Он вообще не похож на человека, который куда-то торопится. Стоит, смотрит, молчит. Коса лежит на плече. Каменные мышцы на руках видны из-под закатанных рукавов. Он выглядит старше своих лет, хотя Есения знает, что они ровесники. Арсений рассказывал. Дракену шестнадцать, он учится в той же школе, что и брат, только в параллельном классе. — Арсений сказал, ты умная, — вдруг говорит он. Есения усмехается. — Он сказал, что я беда. — Это тоже. Она не знает, как реагировать. Комплимент с примесью подкола — это в духе её брата. Но Дракен произносит это без улыбки, серьёзно, и она не может понять, шутит он или нет. Майки тем временем уже сидит на корточках и чешет Калипсо живот. Собака лежит на спине, задрав лапы к небу, с выражением полного блаженства. — Предательница, — снова говорит Есения, но беззлобно. — Ты всегда с ней ходишь? — спрашивает Майки, не отрываясь от собачьего живота. — Всегда. — А в школу? — В школу нельзя. Но я всё равно иногда беру. — Круто, — он поднимает голову, и в его глазах — искренний восторг. — У нас раньше был пёс. Но он умер. Есения не знает, что сказать. Она не умеет утешать незнакомых людей, и вообще не уверена, что этому парню нужно утешение. Он говорит о смерти собаки так же, как о погоде — легко, без надрыва. Но что-то в его лице меняется на долю секунды. Тень. Исчезает так быстро, что Есения не уверена, что видела. — Сочувствую, — говорит она. Коротко. Без жалости. Майки кивает и возвращается к Калипсо. Дракен делает шаг вперёд. Один шаг. Не угрожающий, не навязчивый — просто сокращает дистанцию до той, где можно говорить, не повышая голоса. — Ты не спрашиваешь, кто мы, — говорит он. Это не вопрос. Утверждение. — А нужно? — спрашивает Есения. — Обычно спрашивают. — Я не обычная. Он смотрит на неё. Долго. Потом уголок его рта приподнимается — чуть-чуть, почти незаметно. Не улыбка, но что-то близкое. — Я заметил. Калипсо вдруг вскакивает, отряхивается и тыкается носом в руку Дракена. Он не двигается, но смотрит на собаку с лёгким удивлением. Калипсо редко подходит к незнакомцам. Она вообще редко подходит к кому-либо, кроме семьи. А тут сначала Майки, теперь Дракен. — Ты сегодня щедрая на ласку, — говорит Есения собаке. — Что ты сказала? — спрашивает Майки. — Сказала, что она обычно не такая дружелюбная. — То есть нас она выбрала? — Похоже на то, — отвечает она по-русски, и на этот раз Дракен смотрит на неё с явным любопытством. Он не понимает слов, но понимает интонацию. В ней нет враждебности. Только усталость и какая-то осторожная заинтересованность. — Ты всегда говоришь на русском, когда не хочешь, чтобы тебя поняли? — спрашивает он. — Не всегда. Иногда я просто устаю переключаться. Он кивает. Принимает ответ. Не лезет с уточнениями, не требует перевода. Это Есении нравится. В нём нет той назойливой вежливости, которой славятся японцы — когда улыбаются и кланяются, а за спиной считают секунды до конца разговора. Он просто есть. Молчаливый, тяжёлый, как валун. Майки поднимается, отряхивает колени. На его штанах осталась чёрная шерсть, но ему, кажется, всё равно. — Ты часто здесь гуляешь? — спрашивает он. — Иногда. По дороге с тренировки. — С баскетбола? — С баскетбола. — Ты круто выглядишь. Не в смысле красиво, хотя тоже, а в смысле — сильной. Есения не знает, как реагировать на комплимент от парня, который только что чесал живот её собаке и жевал тайяки. Она решает не реагировать никак. Просто смотрит на него и ждёт, когда он договорит. Майки улыбается — той своей странной, детской улыбкой, которая не вяжется с тем, что он глава банды, о которой Арсений рассказывал шёпотом и с горящими глазами. — Приходи ещё, — говорит он. — С собакой. Мы здесь часто бываем. Дракен молчит. Но когда Есения кивает и идёт дальше, провожая взглядом поворот дорожки, она чувствует на спине его взгляд. Тяжёлый. Внимательный. Так смотрят на дорогу, которую собираются пройти до конца. Она не оборачивается. *** Дома пахнет ужином. Мама колдует над кастрюлями, напевая что-то из «Щелкунчика» — она всегда напевает, когда готовит, и это единственное время, когда она не думает о работе. Папа сидит за столом с ноутбуком — он приехал час назад и теперь делает вид, что работает, а на самом деле смотрит стримы по автогонкам. Артём уже спит, свернувшись калачиком на диване в обнимку с энциклопедией про чёрные дыры. Он уснул с открытой страницей — что-то про сингулярность, и Есения мысленно отмечает, что завтра надо будет купить ему закладку. Варя сидит на полу и раскрашивает лошадку. Розовую, потому что настоящие цвета скучные. На её кудряшках — два бантика, которые она завязала сама, один выше другого, и это выглядит так мило, что Есения останавливается в дверях и смотрит несколько секунд. Матвей играет на пианино. Что-то из Ходячего замока — тихое, текучее, как вода. Он не оборачивается, когда Есения входит, но она знает, что он её слышит. Он всегда её слышит. У них с ней особая связь — не такая, как с Арсением, у которой больше насилия и конкуренции, а спокойная, понимающая. Матвей — единственный человек в семье, с которым она может молчать часами и чувствовать себя при этом абсолютно комфортно. Арсений сидит на кухне, пьёт чай и смотрит в телефон. Увидев её, поднимает голову: — Ты где была? — На тренировке. — Уже час как закончила. — Шла долго. Он прищуривается. Они близнецы, и он знает, когда она врёт. Не потому, что у неё меняется лицо или голос — они слишком хорошо умеют врать для этого. А потому, что он чувствует. Так же, как она чувствует, когда ему больно, даже если он улыбается. — С тобой всё в порядке? — спрашивает он. — Да. — Сеня. — Арсений. Он вздыхает. Отставляет кружку. На дне остаётся немного чая, и он крутит её в руках, прежде чем поставить на стол. — Дракен написал мне сегодня. Есения замирает. Потом делает вид, что ей всё равно, и идёт к холодильнику за водой. Рука чуть дрожит, когда она открывает дверцу, но она не показывает. — И что? — Сказал, что встретил тебя. В парке. — Собаку встретил. Я была просто рядом. — Он спросил, почему ты на русском отвечаешь. Она открывает бутылку, делает глоток. Вода холодная, почти ледяная — она любит такую, мама ругается, что портит горло. Но мама сейчас в другой комнате, и Есения пьёт большими глотками, успокаивая странный ком в груди. — И что ты сказал? — Что ты устала. Что когда ты устаёшь, забываешь переключаться. Это почти правда. Но Арсений смотрит на неё так, будто ждёт настоящей правды. — А на самом деле? — спрашивает он тихо, чтобы мама не услышала. Есения ставит бутылку на стол. Смотрит на брата. Он похож на неё — те же глаза, тот же разрез рта, те же привычки. Он единственный человек в мире, которому она не врёт. Но иногда она делает паузу перед ответом, потому что правда — это не всегда то, что можно произнести вслух. — На самом деле я не хочу, чтобы они думали, что я своя. — Почему? — Потому что если они решат, что я своя, они начнут меня втягивать. А я не хочу быть частью этого. — А я, значит, хочу? — Ты идиот. Ты всегда хотел быть частью того, где опасно. Ещё с детства. Помнишь, как ты залез на ту старую вышку, когда нам было десять? Я стояла внизу и орала, а ты стоял наверху и ржал. Он не спорит. Они оба знают, что это правда. Арсений всегда искал край, за которым начинается адреналин, а Есения всегда стояла рядом с аптечкой. — Но ты же пришла, — говорит он. — В тот раз на вышку. Ты залезла за мной. — Потому что ты идиот, и кто-то должен был тебя страховать. Он улыбается. Такая же улыбка, как у неё — чуть кривая, чуть усталая, но настоящая. — Они тебя запомнили, — говорит он. — Майки сказал, что у тебя крутая собака. А Дракен сказал... — он замолкает, делает ещё глоток чая, хотя чай уже остыл. — Дракен сказал, что ты странная. — Это оскорбление? — Нет. Для него это высшая похвала. Есения не знает, что на это ответить. В груди снова то тёплое, непонятное, что она запихивает поглубже — туда, где хранит все чувства, которые не хочет анализировать. Она не готова разбираться, что это. Может, завтра. Может, никогда. Калипсо устраивается на её ногах, тяжелая, тёплая, пахнет улицей, пылью и почему-то пончиками. Майки, наверное, накормил её чем-то запретным, пока Есения не видела. Она вздыхает и гладит собаку по голове. Шерсть мягкая, уши бархатные, и Калипсо жмурится от удовольствия. Матвей заканчивает играть. Повисает тишина — не полная, потому что мама всё ещё гремит кастрюлями, а Варя напевает что-то себе под нос, но та, глубокая тишина, которая бывает только после музыки. Он поворачивается на стуле, смотрит на Есению. Ему двенадцать, но глаза у него взрослые — внимательные, всё замечающие. — Ты сегодня грустная, — говорит он. — Я не грустная. — Ты играешь пальцами. Когда ты нервничаешь, ты трогаешь кольца. Есения смотрит на свои руки. Правой рукой она крутит кольцо на указательном пальце. Даже не замечала. — Я не нервничаю. Просто устала. Матвей не спорит. Он подходит, садится на пол рядом с её стулом, кладёт голову ей на колено. Калипсо недовольно ворчит, но подвинулась — для Матвея всегда есть место. — Ты можешь мне рассказать, — говорит он тихо, чтобы никто не слышал. — Я никому не скажу. Есения гладит его по волосам. У него мягкие, русые, чуть вьющиеся на концах — мамины гены. Он пахнет школой и пианино, и почему-то яблоками. — Я знаю, маленький. Спасибо. Она не рассказывает. Не сейчас. Но то, что он спросил, уже делает боль легче. В этой семье не нужно быть сильной всё время. Иногда можно просто сидеть на кухне, пить холодную воду и слушать, как мама поёт Чайковского, а папа ругается с комментатором гонок. Варя подползает вместе со своей раскраской. — Сеня, посмотри, я сделала гриву радужной! Есения смотрит. Лошадь действительно радужная, и грива переливается всеми цветами, которые нашлись в коробке. Это уродливо. Это прекрасно. — Красиво, Варь. Ты художница. Варя сияет. Она вообще сияет часто — этот ребёнок умудряется находить радость в любой мелочи. Вчера она полчаса рассказывала Есении про гусеницу, которую нашла на заборе. Гусеницу звали Глаша, и у неё была сложная судьба. Папа отрывается от ноутбука, смотрит на детей. В его глазах — усталость, но и что-то ещё. Гордость, наверное. Или облегчение. Он не говорит много — папа вообще не говорит много, он из тех мужчин, которые выражают любовь делом, а не словами. Но иногда он смотрит так, что становится понятно: он готов за них всех убить. И завести новую страховку. — Ужин через пять минут! — кричит мама из кухни. — Мойте руки, кто не мыл! Артём просыпается, садится на диване с энциклопедией в руках и сонно хлопает глазами. Он похож на сову — круглый, взъерошенный, с одним торчащим вихром. — Я уже помыл, — говорит он. — Ты спал! — Я помыл во сне. Мама выходит из кухни с половником в руке. Смотрит на него. Он смотрит на неё. В комнате повисает та самая тишина, которая бывает перед бурей. — В ванну, марш. Артём идёт. Без споров. Он умный ребёнок и знает, когда спорить бесполезно. Есения встаёт, потягивается. Калипсо сползает с её ног на пол, недовольно фыркает. — Пойду переоденусь, — говорит она и идёт наверх. В своей комнате она закрывает дверь, садится на кровать и смотрит в потолок. Стены здесь белые — она ещё не успела их разрисовать. В Сибири на её стене был огромный рисунок: чёрный лес на закате, и в нём волк. Не она рисовала — друг, который умел лучше. Она просто сидела рядом и подавала карандаши. Она достаёт телефон, открывает фотографию под чехлом. Полароид. Большая компания, все в обнимку, кто-то показывает язык, кто-то смеётся, кто-то обнимает собаку. Бабушкин дом на Алтае виден на заднем плане — деревянный, с резными наличниками, с верандой, где они пили чай с молоком и слушали, как ветер шумит в лиственницах. Она не плачет. Она смотрит ровно десять секунд, потом убирает телефон в карман и идёт ужинать. *** За столом шумно. Варя рассказывает про бокс — она сегодня первый раз попала в спарринг и ударила мальчика так, что он заплакал. Артём смотрит на неё с уважением и ужасом одновременно. Матвей поправляет Варину технику — он смотрел её тренировку и заметил, что она опускает левую руку. Папа смеётся, мама вздыхает. Арсений сидит напротив Есении. Он ничего не говорит, но под столом его нога касается её ноги. Их способ говорить «я здесь, я с тобой». Она чуть улыбается и наливает себе компот. За окном темнеет. Японское небо не похоже на сибирское — здесь нет столько звёзд, нет Млечного Пути, который видно даже с крыльца. Но есть тишина. Не та, к которой она привыкла, а новая, которую она учится принимать. Калипсо спит под столом, положив голову на ногу Есении. Тяжёлая, тёплая, живая. Варя уже клюёт носом, Артём доедает третью порцию, а Матвей тихо напевает мелодию, которую играл вечером. Есения смотрит на свою семью и думает: может, это и есть дом. Не место, а люди. И собаки. И шумный ужин, и споры о том, кто сегодня моет посуду, и мамин голос, поющий Чайковского. Может, когда-нибудь она перестанет хотеть обратно. Не сегодня. Но когда-нибудь.